high tides

Чонин был лжецом. Он это прекрасно знал. Он сказал Кёнсу, что всё было в порядке– что всё было хорошо. Больше чем лжецом, он думал, что был мечтателем. Выжившим из ума от своих фантазий. Вещи не могли оставаться теми же. Гранаты, из которых он выдёргивал чеку, никогда не оставляли эпицентр в радиусе 30 метров нетронутым. Если Чонин чему-то и научился во время войны, так это тому, что ничто не будет таким же, как только человек вдохнул в него жизнь. Это было то, что сделал Кёнсу – вдохнул жизнь в Чонина. Он чувствовал себя более живым, словно не просто плыл по течению среди других людей. Ким жил в сочетании с Кёнсу, но в то же время они существовали независимо друг от друга. Недели, которые они были знакомы, быстро протекали и измерялись не количеством дней, а количеством моментов, проведённых вместе. Честно говоря, это пугало старшего лейтенанта до смерти. Каждый раз, когда Кёнсу находился в той же комнате, что и офицер, Ким закрывался в себе, оставляя До в растерянности и подвешенном состоянии. Чонин чувствовал себя плохо, когда черты лица старшего сменялись и уголки его губ опускались, явно несчастно и недовольно. Он хотел надеть улыбку на эти губы, но вдобавок к тому, что он был лжецом и безумцем, ещё он был трусом. Старший лейтенант пытался вытащить солдата, которого Кёнсу так усердно старался отогнать своими словами и действиями, и каждый день ему удавалось выдавить короткое «Доброе утро». Это звучало холодно даже для его слуха, и следующие слова, которые он ни сказал бы старшему, были только из необходимости. Если бы он смог кивнуть, то делал бы только это. Иногда он оставлял Кёнсу одного, пока старший ещё не закончил купаться. За шесть минут до того, как часы пробьют шесть часов утра, Чонин уже знал, чем будет заниматься вне дома. Он собирал быстрый завтрак, прежде чем отправиться на улицу. На полях было тихо, когда солнце только-только показалось на горизонте. Смущение в глазах Кёнсу превратилось в раздражение. И раздражение перешло в смирение, прежде чем его глаза стали смотреть на Чонина с холодным безразличием. При взгляде на это дыхание офицера становилось поверхностным, но он предположил, что именно этого хотел всё время. Их слова растворились в воздухе, как и секунды, проведённые вместе. Офицеру казалось, что он проживает жизнь без До, или с какой-то бумажной версией его – жалкой имитацией из пустого сосуда. Чонин не понимал, насколько хрупкой была их связь, пока не разорвал её.

***

Неизбежность неслась мимо, как грузовой поезд. Чонин смотрел на До и видел его, и это его пугало. Кёнсу и то, что он представлял, вызывали дрожь по телу офицера, его каждая молекула реагировала испугом, необходимостью спасаться бегством. Это был сценарий «бей или беги», и в нём не было частички, даже бесконечно малой, которая хотела бы взять фигурального быка за его фигуральные рога. Чонин был солдатом, да, но он не был глупым человеком. Поэтому он начал убегать. И он спрятался в толпе. Он знал, что лучшее место, где можно спрятать дерево, – это лес. Как сейчас. Ратуша кишела людьми всех возрастов; вокруг бегали дети, старшие сбивались в группы. Кто-то принёс настольную игру, с которой офицер не был знаком, и вокруг одного из столов возникло волнение. Чонин спокойно сидел на своём месте, положив руки на правое колено, скрещённое над левым. Это было празднование Дня рождения дочери старосты. Офицер слышал, что ей исполнялся двадцать один год. Слишком молодая, чтобы оказаться в центре всего этого, подумал он. Её звали Сунён, и он заметил, как она порхала от людей к людям. Её ханбок был прекрасно сделан, вышивка, должно быть, дорого стоила. Чонин не мог сдержать смешка от мысли о том, чтобы потратить сумму, которую некоторые из присутствующих гостей едва зарабатывали за месяц. Он снова увидел Сунён и проследил взглядом, когда она наклонилась, чтобы поговорить с кем-то из детей. Она выделялась, как больной большой палец, дорогая кукла среди деревянных украшений, дешёвых и плохо сделанных. Чонин отвёл глаза и изо всех сил старался не искать Кёнсу. Он не видел его с тех пор, как они прибыли вместе; старшего утащил Чондэ ещё до того, как он успел сказать хоть слово. Впрочем, так было лучше. Ему не нужно было оправдываться, чтобы держаться подальше. - Ну как, наслаждаешься вечеринкой в честь Дня ​​рождения? - к нему подкрался Сехун. У него было красное лицо, а губы выглядели распухшими и покусанными. Старший лейтенант видел дорожки пота на виске мужчины и след снизу на горле, частично скрытый за вырезом рубашки, – наливающиеся кровью очертания зубов. - Не так сильно, как ты, - сухо ответил Ким. Сехун едва усмехнулся и сел рядом с ним, пододвинув стул ближе и скрестив ноги. Младший положил свой локоть на стол и опустил лицо на ладони. На его губах играла ухмылка. Его нога слегка ударилась о Чонина. - Знаешь, как это бывает. Женщины и выпивка, - лениво протянул О. Чонин знал, конечно, но не за прошедший месяц и несколько недель. Не когда– - Я не такой плохой, как ты, О, - ответил он. Его помощник закатил глаза и лениво облокотил голову о ладонь. Его взгляд был пронзительным, когда он прошептал: - Вы такой же плохой, как и я, сэр. Когда-то мы даже делились. Ким поморщился от напоминания. В военное время никто не заботился о том, кто с кем был, пока был человек, с которым можно было покувыркаться. Немного потискаться и поделиться с другим никому не вредило. Он не ответил, и взгляд Сехуна стал более нервирующим. Мужчина всегда выглядел так, будто знал секреты, которые не должен был знать. Чонину никогда не нравилось, когда его помощник внимательно изучал его. Старший лейтенант отвернулся и поймал взгляд Сунён, стоявшей в группке девушек. Краски её одежды ярко выделялись на фоне простых белых и коричневых оттенков у женщин вокруг неё. Возможно, в этом и был смысл. Она была цветком посреди бесконечной грязи. В прядях её чернильных волос была маленькая булавка, которая мерцала. Он улыбнулся и склонил голову в сторону, настолько вежливо, насколько мог. Девушки вокруг неё нервно рассмеялись, и Чонин покачал головой. Одна из подруг Сунён толкнула её локтем, и на её щеках был приятный румянец. Это был прекрасный розовый цвет, близкий к оттенку тонких губ девушки. - Вижу*, - усмехнулся Сехун. Старший лейтенант снова обратил внимание на своего заместителя. Сквозь его дразнящую улыбку проглядывались белые прямые зубы. Его подбородок выглядел даже острее, чем обычно. - Нечего тут видеть, - вздохнул Ким. И это было правдой. Не на что было смотреть, когда человек, на которого он хотел взглянуть, был не здесь. Практически исчез с Чондэ, занимаясь Бог знает чем. Бог, вероятно, не хотел знать, мрачно подумал Чонин. Что если они были такими же – Чондэ и Кёнсу. Офицер почувствовал, как помутнело у него перед глазами, прежде чем его охватил шок. Он представил двух других мужчин в объятиях друг друга, возможно, готовых к большему. Он представил, какие звуки издавал бы Кёнсу под Чондэ. Будут ли они вдвоём лежать так же, как мужчина и женщина? Вместо отвращения Чонин почувствовал– Чонин почувствовал зависть. Ни с того ни с сего он ощутил волнение и дрожь в животе, который грозился взорваться и пролить все его кишки на серый цемент. Он прикусил нижнюю губу и попытался оставаться хладнокровным, а затем взглянул на Сехуна и увидел, что тот наблюдал за его выражением лица. Острая челюсть О была стиснута, и сквозь сомкнутые зубы, почти приказывая, несмотря на звание и должность, он сказал: - Иди поговори с дочкой старосты. Пофлиртуй. Женщины и выпивка, Чонин, - с мрачной и вынужденной улыбкой добавил помощник. - Если тебе нужно трахнуть её, чтобы выпустить пар, то сделай это. Повисла пауза, перед тем как О добавил намеренно медленно и нагло: «сэр». Чонин проглотил комок, застрявший в его горле, и по ощущениям это было немного похоже на то, что он целиком проглотил сердце.

***

Он нашел Сунён около задней части здания. Тут было тихо и это место было всего лишь участком травы с видом на заросли деревьев, которые медленно исчезали в ночной прохладе. Звуки из ратуши приглушались стенами, и Чонин увидел девушку с цветной бумагой в волосах, обвёл взглядом её мягкие черты лица и скользнул по полоске кожи, которая показалась из-под высокого воротника ханбока. - Старший лейтенант Ким! - её глаза расширились от удивления; они сверкали под светом фонарного столба в нескольких футах от них. Она оторвала бумагу со своей кожи, возможно, это были украшения, которые висели по всему залу. - Я не ожидала встретить вас здесь. - Просто отошёл подышать воздухом, - сообщил он и, как будто вспомнив, добавил. - С Днём ​​рождения, Сунён. Полагаю, раньше я не поздравил вас должным образом. Она покраснела, пробормотала: «Спасибо» и посмотрела на кончики своих туфель. Они были чистыми и белыми, в отличие от большинства пар обуви, принадлежащих простым деревенским женщинам. Чонин следил за длинными пальцами девушки, когда она разглаживала волосы слева, но там нечего было поправлять – из её плотного пучка ничего не растрепалось. Аксессуар в её волосах был скоплением цветов, сделанных из пластиковых бусин, вероятно, купленный где-то за пределами деревни. Ветер завыл, и Чонин спросил: - Вам не холодно? Сунён улыбнулась застенчиво, робко. Её руки были за спиной, вероятно, переплетены друг с другом и сжаты. - Нет, - ответила она. Правый уголок её губ дёрнулся, прежде чем она продолжила. - В деревне бывает и холоднее. Я не замёрзну, даже если буду обнажённая. Старший лейтенант услышал её вздох от её неосторожных слов, и она разразилась извинениями. Офицер отмахнулся и улыбнулся, и теперь она покраснела, но это было не из-за дуновения ветра. Кровь хлынула к её щекам и кончикам ушей, краска залила её шею, исчезла под верхней частью её ханбока, под слоями из тканей. Улыбка, которую он послал Сунён, была искренне одобрена девушкой. Она подошла ближе, и Чонин остался на месте, ожидая, что она будет делать дальше. В каком-то смысле это было болезненно – он чувствовал, что позволяет этому случиться. Его чётки на шее как будто проворчали на него, и он инстинктивно потянулся к ним, проводя указательным пальцем по обнажённым деревянным бусинам. Сунён увидела это, и её взгляд упал с его лица туда, где его пальцы танцевали по всей длине аксессуара. Старший лейтенант убрал руку, как будто его обожгли. - Что это такое? - спросила она, приблизившись так, что носки её туфель были в футе или меньше. Температура упала, так же как и желудок Чонина. Сунён стояла на цыпочках, и её глаза были прикованы к дереву, обрамляющему загорелую кожу шеи офицера. - Чётки, - выдохнул он. Её близость причиняла ему неудобство, но он не мог двигаться. Он не хотел двигаться. Он чувствовал, что не должен. Сунён была женщиной, и он был солдатом. Его мысли были в беспорядке. Её губы были тонкими, и она была достаточно близко, чтобы он мог чувствовать её призрачное дыхание всем своим существом. Может быть, это было его воображение. Может быть, это была вина. Может быть, это было отвращение к самому себе. - Вы католик? - она задала вопрос, опустилась на пятки, и аксессуар в её волосах качнулся. Она смотрела на Чонина с лёгкой улыбкой, которая выглядела обнадёживающей. Ким ничего не сделал, чтобы она так на него смотрела. Это был первый раз, когда они говорили. - Не совсем, - коротко ответил офицер. Он пытался исправить ситуацию. С внезапным осознанием, он понял, насколько это было опасно: он не был женат, как и Сунён; она была младшей дочерью старосты деревни, а он был солдатом из армии на севере. Она выглядела так, как будто хотела его, и Чонин– Чонин хотел чего-то другого, кого-то другого. - Что вы имеете в виду, старший лейтенант Ким? - она смотрела на него из-под тёмных ресниц. Офицер увидел, как её рука дёрнулась, а пальцы медленно поползли по красивого цвета ткани, прежде чем остановились на краях ленты, связывающей её ханбок. Она взяла край большим и указательным пальцами, и когда Чонин опустил глаза, то увидел, как она играла с ним – поглаживала и крутила кусок ткани. Когда его взгляд вернулся, она смотрела на него с румянцем на щеках. Прерывисто вздохнув, она спросила: - Почему вы не католик? - Война, - сквозь зубы кинул он, наполовину солгав. - Из-за того, что я сделал, и того, что видел и слышал. После этого не было места религии и Богу. Сунён кивнула и сделала небольшой шаг вперёд. Чонин не отступил ни на шаг. Он чувствовал, что это было то, что он должен был сделать, что было правильным сделать. Его дыхание было ровным, но неглубоким, не доходящим до его лёгких. Она прогудела и закусила нижнюю губу. Ким, как сумасшедший, подумал, что плоть была слишком тонкой и недостаточно розовой. Она сделала ещё один шаг вперёд. На задворках сознания он восхищался, насколько смелой она была. Какой легкомысленной. Сунён казалась тем типом девушек, которые возьмут дело в свои руки. Чонин дал бы ей это, и, если бы это было в другой раз, до всего, что было– что было; он бы улыбнулся ей и пригласил её на прогулку, возможно, они могли бы познакомиться друг с другом. Может быть, он раздел бы её в конце ночи, и они разошлись бы с горячей памятью и отметками. Но. Из её губ вырвался поток воздуха, и она вздохнула. Она была действительно красивой. Её лицо было худым и вытянутым, но скулы были высокими. Её лоб был полон, а глаза широко раскрыты. Её нос был узким и острым. - Могу ли я поцеловать вас, старший лейтенант? - спросила Сунён. Он закрыл глаза и попытался не замечать, как его тело замерзало. Он выдохнул, хотя это было бесполезно. Его тошнило, будто он выпил больше десяти чашек рисового вина, хотя на самом деле он выпил всего четыре или пять. - Да, - ответил офицер. Слово, застрявшее на его языке, едва сорвалось с его губ. Чонин наклонился и был осторожен, когда прижался губами к её губам, а затем сделал шаг вперёд и прижал их тела, чтобы было теплее. Его руки потянулись к её лицу, обхватив его. Сунён была податлива, и он наклонил лицо девушки, когда его язык коснулся её губ, чтобы они распахнулись. Она была неопытна, но то, чего ей не хватало, она восполнила своей энергией и энтузиазмом. Она раскрыла губы, и Чонин скользнул языком внутрь; девушка прижалась к нему сильнее, так близко, насколько позволяли толстые складки её ханбока. Её руки поднялись, и старший лейтенант почувствовал, как она взяла чётки. Она играла с круглыми бусами. Это было почти кощунственно. Офицер прикусил её нижнюю губу, и его язык коснулся её языка. Она застонала, и он почувствовал, как её пальцы, вцепившиеся в деревянное ожерелье, напряглись. Он ощутил, как чётки приподнялись, а её маленькие кулачки свернулись ниже затылка. Деревянные бусы были обвиты вокруг её рук. Одна из рук Чонина переместилась с её лица на шею. Малейшие прикосновения, и Сунён низко постанывала. Он опустил руку ниже по её узким плечам, углубил поцелуй, и широта её фигуры дала ему воображаемое чувство знакомства. Их поцелуй был грехом поверх другого греха поверх другого. Его рука опёрлась о её бедро, и она прервала поцелуй, прежде чем снова погрузиться в него. На этот раз Чонин позволил Сунён взять на себя инициативу. Её язык двигался беспорядочно, их зубы едва ли не стучали. Кончики их носов столкнулись, и она хихикнула в поцелуй, сладко и любопытно. Старший лейтенант двигал ртом, поглотив звуки, которые она издала. Тональность голоса была не той, как и тембр и мелодия. Его руки ласкали её челюсть, и, как будто от разряда тока, он почувствовал, как его ударили или выстрелили в живот – пуля прошла навылет и упала на землю с другой стороны, и из раны потекла кровь– Форма её челюсти была другой. Это была прямая линия с деликатным изгибом в месте соединения уха. Он ожидал чего-то более сильного. Лицо, о котором он думал, выглядело таким мягким, если, конечно, на нём не были негативные эмоции. Угловатая линия челюсти и круглое лицо. Это не должно быть возможно, но это было так, Чонин видел его много раз. Очень хотел его увидеть. Рука офицера крепче сжала её, и он оттолкнул девушку, постаравшись приложить как можно меньше силы, чтобы она не споткнулась и не упала на спину. Они сразу же отпрянули друг от друга. Хватило одного или двух поцелуев, чтобы Сунён выглядела совершенно разбитой. Её волосы всё ещё были на месте, но губы были мокрыми, а щёки красными. Её зрачки были на всю радужку, такие же тёмные, как ночь в новолуние. Чонин не чувствовал ничего, кроме сильного холода. - Старший лейтенант? - спросила она взволнованно и застенчиво. - Я… - Офицер потерял дар речи и сжал руки в кулаки. - Мне очень жаль, Сунён. Я не должен был этого делать. - Я хотела этого, - ответила она. Как будто это было проблемой. - Я знаю, - сказал Ким. Я не хотел осталось невысказанным, пока поток ночного воздуха не украл фразу. Красный на щеках Сунён вспыхнул, и на этот раз это было по другой причине. Её нижняя губа задрожала, а руки затряслись, когда она стиснула их в кулаки на своём ханбоке. Чонин порывался сказать ей остановиться – одежда, которую она носила, была дорогой. Глаза Сунён сияли от эмоций, и он мог ясно видеть как медленно и глубоко вздымалась и опускалась её грудь. Старший лейтенант думал, что она ударит его. Вместо этого девушка сказала: - Извините. Ким кивнул, уставший и измученный, отвечая: - Это мне стоит извиняться, Сунён. Она покачала головой. Чонин чувствовал себя плохо, правда. Поцелуй был ошибкой, и именно это он и сделал, потому что был трусом и еретиком. Богохульство в обличье мальчика, как часто говорили его сёстры, много лет назад, когда всё было в какой-то степени нормально. Мягко и нерешительно, даже испуганно, она спросила: - У вас есть жена? Или особенный человек? - Сунён выглядела виноватой. - Дома? Она глянула на его безымянный палец – пустота на нём была очевидна и показательна. Офицер испытывал искушение рассмеяться. На данный момент у него не было дома. Дом был там, где было временное базирование и хранилище, наполненное оружием и боеприпасами. Он солгал: - Да. Своего рода. Сунён облизала губы и прижала юбку своего ханбока ближе. - Мне жаль. Из-за неё, - с лёгким вздохом она добавила. - Вы, должно быть, очень любите её– раз остановились. Он кивнул, но внутри он не согласился. Чонин, должно быть, не очень любил «её», потому что вообще решился на поцелуй. Он не был достаточно смелым и был слишком напуган, испытывал слишком сильное отвращение к себе, чтобы здраво мыслить. Чётки лежали на шее, и невидимые булавки его униформы ткнули его кожу, оставляя жгучие колючки и мурашки. Раскаяние, которое испытывал старший лейтенант, грозился прервать издевательский смешок. Если бы она только знала. Если бы она только знала, что не было женщины. Если бы она только знала, что был– один. Особый человек. Может быть. Но это была не женщина.

***

Диссонанс был поразительным. В плохой день это заставляло Чонина хотеть свернуться в клубок и разорвать каждый сантиметр кожи. Разорвать чётки его матери и раздавить каждую бусинку между ладонями. Он чувствовал, что делает правильные вещи, чувствовал, что делает единственное правильное в мире. Одним грехом меньше на его запятнанной репутации. В хороший день он смотрел на Кёнсу и думал, что это не так уж плохо. То, что он чувствовал, было совсем не плохо. Он просто был здесь, жаждал другого парня так же, как мужчина – женщину. Не было никакой разницы; все эти чувства были реальными. В эти дни это была единственная реальная вещь, за которую он мог удержаться. За исключением того, что он этого не делал. Не держался. Чонин держался за что-то другое. Это было глупо, каждый раз, когда он думал об этом. Вот он – солдат, вор, убийца – и единственное, что привязывало Ким Чонина к человеку из прошлого, мальчику, которым он был до войны, крови и разорения, были вещи, что проповедовала его мать хриплым голосом. Ей требовалось много усилий из-за кашля, но она была суровой и решительной, когда ночью открывала потрёпанную книгу. Иногда Чонин задавался вопросом, знала ли его мать, о чём говорила, или она только цитировала те же высказывания, которые слышала, пока росла в своём большом доме, прежде чем его забрали у неё. Возможно, это было единственное, что привязывало его мать к её прошлому, так же как и его сейчас. Он вдохнул, но выдох прервал Сехун; в эти дни молодой человек часто так делал. Старший лейтенант заметил, что О всегда был на расстоянии разговора. Ким чувствовал, что за ним наблюдали, за ним пристально следил его заместитель. - Кажется, ты глубоко задумался, - лениво прокомментировал Сехун. Мужчина сел рядом с Чонином в тени дерева. Напротив них некоторые из их солдат работали с сельскими жителями. В воздухе витал лёгкий дух товарищества; и военные, и деревенские обменивались колкостями друг с другом. Глаза Кима блуждали, и в море зелёного и синего он нашёл Кёнсу. Мужчина был по колено в рисовом поле, и с этого расстояния Чонин мог разглядеть лёгкий налёт грязи на скуле старшего. Это было маленькое пятно, которое отчётливо выделялось на его совершенной коже. Солнце ярко светило и делало старшего ярче. Сердце Чонина было полно, но желудок был пуст. По его коже и по позвоночнику медленно, сантиметр за сантиметром, ползли мурашки. Усилием воли, рождённой годами борьбы за свою жизнь, он не давал себе задрожать. Как ни странно, то, что он чувствовал, было похоже. Пауза продлилась слишком долго, и глаза старшего лейтенанта по-прежнему смотрели на Кёнсу. Он ответил Сехуну, осторожно произнося неискренние слова: - Да. Я задумался. Так и было. Даже если эти мысли были чем-то, к чему Сехун не был причастен. Может быть, в другой раз. Возможно никогда. Он доверял Сехуну прикрывать его и, под прицелом, мог без колебаний сказать, что он вверял другому человеку свою жизнь. Это было то, что сделало их командой, армией. Но не это. Это – никогда. Он мог чувствовать прожигающий взгляд Сехуна на своём лице. Они дышали невпопад, и тяжёлый взгляд молодого мужчины покинул его профиль. Чонин искоса глянул на него и увидел, что О тоже смотрел на рисовые поля. Все, кто не отдыхал, счастливо работали. Один из его солдат ударил деревенского жителя комком грязи под звук громкого смеха. Чонин улыбнулся, и это, по крайней мере, казалось искренним. - Ты думаешь о войне? - прошептал О. - А ты? - в ответ бросил старший лейтенант. Его помощник пожал плечами, слегка приподняв одно плечо. Оно коснулось Чонина, и он испытал желание отодвинуться. Физический контакт казался самой неприятной вещью прямо сейчас. - Как я могу не думать? - ответил Сехун. - Через месяц или меньше вокруг будет мясорубка. Мы можем умереть. Ким мрачно кивнул и заметил лёгкую дрожь в голосе младшего лейтенанта. Войны склонны делать это с человеком. О, возможно, видел достаточно, но если то, что он предположил, окажется реальным, то это будет чертовски хреново. Чонин отрицал бы это до самой смерти, но когда он повернул голову в сторону, задумчиво, его глаза не отрывались от глаз Кёнсу, что-то внутри него мягко заныло. Там было что-то – шёпот, похожий на самое лёгкое из дуновений летнего ветерка – ростки беспокойства и сомнений перетекали в зарождающиеся проблемы. - Сехун, - начал Ким. Его голос был тихим и был слышен только им двоим. В нескольких метрах от них, Чондэ атаковал До грязными руками. Смех Кёнсу казался далёким и еле слышным, но этого было достаточно. Чонин слышал его громко и ясно, и он нашёл отклик в каждой его трещинке, каждой ране и шраме. - Да? - ответил О и устало вздохнул. - Ты согласен с этой войной? Ким услышал, как Сехун глубоко втянул воздух, резко и звонко. С дрожью в своих словах он ответил: - Почему ты вообще об этом спрашиваешь? Разве ответ не очевиден? - Нет, - произнёс старший лейтенант, а затем уточнил. - То есть, не очевиден. Итак... ты согласен с этой войной или нет? - Я… - О сделал паузу. Чонин знал, что тот тщательно обдумывал свои слова. Они оба были солдатами, а Ким всё ещё был командиром младшего, какими бы непринужденными они ни казались. - Я думаю, - он ещё раз глубоко вздохнул, словно ответ на вопрос был обузой. Чонин разделял настроение Сехуна. - Я не думаю, что есть войны, с которыми можно согласиться. На этих словах Ким мысленно опрокинул бокал алкоголя. - Да, - произнёс старший. - Раньше я думал, что есть, знаешь? Войны, которые я могу оправдать. Сейчас– Ким не смотрел далеко, чтобы снова увидеть Kёнсу. Он играл с Чондэ – они оба цеплялись друг за друга, словно пара магнитов. Они широко улыбались, а глаза старшего лейтенанта были прикованы только к Кёнсу и Кёнсу. Мир перед его глазами исчез в одно мгновение. Его грудь сжалась, а полые кости вспыхнули от внезапного прилива эмоций. Чонин моргнул и, наконец, признал это ревностью. Вместо того чтобы чувствовать лёгкость от откровения и своей собственной честности, он чувствовал себя ещё тяжелее, словно вокруг его запястий были железные кандалы, а к каждой лодыжке прикована цепь с ядром. - Сейчас? - подсказал Сехун, возвращая его в настоящее. - Теперь я знаю, что есть вещи, которые я хочу защитить, но это не значит, что я буду воевать за них, - ответил Чонин. - Не потому, что они того не стоят, а потому, что я бы предпочёл иллюзию мира, чем рисковать всем этим. Войны не ограничиваются линией фронта и окопами. - Худой мир лучше доброй войны, - протянул помощник и добавил. - Ты был бы таким эгоистом? - И даже больше, - ответил Ким с нехарактерным проявлением честности. Он думал, что Сехуна поразил ответ, но Кёнсу только что упал на землю с ярким смехом, его губы сложились в сердце и глаза сузились до двух полумесяцев. Сердце Чонина заболело, и он задался вопросом, каково это – быть человеком, который вызовет явную радость на лице До, каково это разделить с ним эту радость. Он не повернулся к помощнику, чтобы проверить выражение его лица. - Это об этой стране? - спросил Сехун после взвешенной паузы. Он звучал неуверенно и как будто не решался узнать ответ. Чонин дал ему ложь, которая заставит их обоих спать по ночам. - Да, - сказал он, наблюдая, как Кёнсу с гулким хихиканьем поскользнулся на грязи и утянул за собой Чондэ. Чонин ревновал. Он так чертовски ревновал. Но он не мог заставить себя признать что-то большее. Честно говоря, это казалось низменным. Сехун задумчиво прогудел и внезапно произнёс: - Ты и До Кёнсу... Смысл его слов заставил Кима насторожиться. Ни с того ни с сего, и вдруг имя Кёнсу. На его языке уже теплилось отрицание, готовое сорваться с губ. - Вы больше не ходите вместе? - отметил помощник. Старший лейтенант случайно мельком взглянул на молодого человека и обнаружил, что тот смотрел в том же направлении, что и он. Не сменив интонации он ответил: - Не обратил внимания. Сехун усмехнулся, и офицер замер от этого звука. Его заместитель обратился к нему жёстким тоном. - Чушь собачья, Чонин. Мы с тобой оба знаем, что ты начал сближаться с До Кёнсу до этого– разделения. Неважно. - Неважно, - сухо повторил Ким, пытаясь звучать так, как будто он вообще не был впечатлён. Он мысленно наградил себя медалью за свои усилия. Сехун перевёл взгляд на него, и на этот раз их взгляды встретились, прямые. Опасные. Губы младшего лейтенанта изогнулись, и черты его лица кричали о чём-то, что Чонин не мог разглядеть. Его помощник наклонился и прошептал: - Будь осторожен, Чонин. Мы посреди войны. Когда Сехун отпрянул, Ким испытал искушение спросить, при чём тут была война. Но его глаза внезапно снова обратились к До Кёнсу, и он понял. Он знал этот ответ на вопрос, который не задавал. Приоритеты Чонина сместились одновременно с громовыми ударами сердца в его груди.

***

Старший лейтенант действительно попытался избежать прикосновений к Кёнсу. Он не изменил своей рутины, но время, когда они готовили вместе, продолжало наполняться неловким удушающим молчанием. Каждый раз, когда они находились в одной комнате, воздух был густым от напряжения и потрескивал над поверхностью. Почему-то это было хуже, чем в первые дни их встречи. Тогда они открыто высказывали вражду, бросали друг другу колкие слова, пока в итоге не подрались. Но теперь Чонин понятия не имел, что делать. До иногда проводил секунды, а иногда целую минуту, уставившись на него. Это нервировало – быть под наблюдением старшего человека. Иногда Чонин чувствовал себя маленьким. Потому что Кёнсу понятия не имел, вообще даже ни малейшего представления, почему офицер вёл себя как последний засранец. Когда они ложились спать, Кёнсу лежал на глухом ухе лицом к нему, а Чонин был на спине, желая повернуться к До. Эта мысль часто появлялась в его голове; его дыхание сбивалось только от мысли увидеть спящее лицо другого человека. Однажды он глянул мельком, когда проснулся посреди ночи после очередного кошмара. В этот раз он был не таким, как в ту ночь, но всё равно это было чертовски плохое воспоминание. Его глаза подсознательно искали Кёнсу, и после этого Чонин узнал, что имели в виду люди, когда говорили, что один человек может привязать другого к моменту, к реальности. До сделал это с ним. И не только, возможно, если бы он позволил себе подумать над этим. Он этого не делал, но в некоторые дни, когда солнце припекало его спину и его внутренности обволакивало теплом, а ветер трепал его волосы, Чонин позволял себе надеяться, всего на миллисекунду. Кёнсу надевал свою рабочую одежду в спальне, а старший лейтенант уже десять минут как был готов и ожидал в гостиной, растянувшись по всему деревянному полу. Они всё ещё ходили вместе на поля иногда, что, как тайно подозревал Чонин, было мазохизмом с его стороны. Когда дверь открылась, этот звук был оглушительным среди невыносимой тишины комнаты. Не было никаких звуков, кроме их парного дыхания, но даже так оно было не в унисон. Чонин вдыхал, а Кёнсу выдыхал. Когда кто-то делал вдох или выдох, другой задерживал дыхание. - Теперь мы можем идти? - спросил офицер, вставая. До утомлённо вздохнул и резко ответил: - Я полностью одет, разве нет? Тишина была подчёркнутой, тяжелой из-за неловкости. Они оба ходили по яичной скорлупе вокруг друг друга, и ни один из них не обращал внимание на кровоточащие ступни. Чонин не сдвинется с места, как и Кёнсу. Вскоре офицеру стало ясно: что бы это ни было между ним и старшим, это была битва на истощение. Он понятия не имел, кто выигрывал или проигрывал, и имело ли это вообще какое-то значение сейчас. Может быть, они оба были победителями, во всяком случае, война никогда не была по-настоящему победной. Кёнсу и он не будут отличаться. До пошёл на маленькую кухню, и Чонин последовал за ним. Старший мужчина вздохнул, протянув Киму коробку, аккуратно завёрнутую в клочок дешёвой махровой ткани. Края были потрёпанные. - Твой обед, - сказал До, утверждая очевидное. Он прошёл мимо Чонина, и его правое плечо коснулось руки офицера. Прикосновение мгновенно заставило его колени дрожать, но единственным проявлением его реакции было то, как он крепко сжал свою коробку с завтраком. Старший лейтенант пытался вонзить подушечки пальцев в металл, сохраняя зрение ровным и контролируя дыхание. Одно касание, один единственный контакт, и он бы без предупреждения рухнул. Кёнсу беззаботно подошёл к входной двери, как будто только Чонин чувствовал электричество между ними двумя. Иногда это было слишком – быть так близко к человеку, которого ты не мог коснуться. Ким был знаком с этой тоской, которую испытывал. И тем более с чувством отвращения, которое смешивалось с тяжестью вины в груди и животе. Это было тяжело. Невыносимо. Это было слишком трудно терпеть. Когда офицер был достаточно близко, стоя позади Кёнсу, он заметил, что волосы на затылке мужчины топорщились. Кончики его ушей были розовыми. Старший лейтенант быстро моргнул четыре раза подряд и подумал, не кажется ли ему всякое. Когда его зрение восстановилось и снова прояснилось, на открытой коже Кёнсу всё ещё оставались мурашки. Ким обвёл взглядом всю правую руку старшего, и в его животе вспыхнуло что-то, что он боялся назвать, когда заметил, что костяшки До были белыми от того, как сильно он сжимал свои кулаки. - Пойдём, - сказал он. Кёнсу не ответил, но Чонин увидел, что линия его плеч напряглась, и мог слышать, как дышал низкорослый человек – глубоко, как будто пытался прикидываться спокойным, даже если внутри его разрывало на части. Чонин знал, конечно, потому что он тоже так себя чувствовал.

***

Он предположил, что это была неудача. Жизнь Чонина была серией плохих решений, превращающихся в худшие возможные сценарии. Сегодняшний день ничем не отличался. Одна из жительниц деревни предложила ему хорошую сумму денег, если он соберёт картофель с её большой плантации. Старший лейтенант согласился на уговоры пожилой женщины, и она пообещала упаковать рисовые лепёшки для него и Кёнсу, мальчика, живущего в самой грустной части деревни. Её слова, а не его. Когда он прибыл, его встретило следующее: Чондэ с каменным лицом в рабочей одежде, с небольшой лопатой в одной руке и с ручкой от жестяного ведра в другой. Оно качалось от того, как сильно он его сжимал. - Доброе утро, - поздоровался Чонин почти ехидно. Солнце едва взошло, и на светло-фиолетовом небе медленно вспыхивали полосы света. Воздух был слегка влажным, и этим ранним утром в сельской местности почти у моря стоял определённый холодок. Если бы офицер постарался, то мог бы притвориться, что чувствовал соль на кончике языка и на потрескавшейся коже его губ. Таким образом, деревня была немного похожа на Вонсан. Когда он закрывал глаза, температура припекала его кожу, и он мог слышать волны, разбивающиеся о прибрежные высокие стены, которые мешали приливу подниматься и затапливать приморские поселения. Раньше Чонин играл на цементированных дорогах у океана – не было ничего лучше города рядом с пляжем. Между его пальцами и под ногтями был песок, когда он ходил, подбирая ракушки и делая из них ожерелья. Это была хорошая часть его детства, и он не мог не чувствовать определённой степени привязанности к деревне, которая вернула ему воспоминания, которая показала их ему ещё раз. Пусть воздух здесь пах не так, и пейзажи, возможно, не были точной копией, и Корейский полуостров мог разрушиться в любой момент, но тут, на рассвете, Чонин мог забыть всё. Горы вокруг деревни давали обманчивое ощущение безопасности. Офицер чувствовал себя здесь неприкасаемым. Чондэ коротко кивнул и ответил: - Доброе утро, старший лейтенант. То, как более низкий мужчина произнёс его ранг, выдернуло его из воспоминаний о доме, мгновенно вернув к реальности, где им нужно было выкапывать картофель, где почва пачкала его колени, пока он весь не был в грязи – от ногтей, предплечья и до загорелой кожи лица и шеи. Слова Чондэ звучали хлёстко и остро как бритва. Его глаза были сужены до маленьких щёлок, а уголки рта завёрнуты. Вместо обычной яркости и шутливости, которые были ему присущи, мужчина выглядел очень похоже на Чонина – солдата в отчаянии. Старший лейтенант мгновенно насторожился, чего обычно не делал рядом с Чондэ. До сегодняшнего дня этот человек имел другой образ – воображаемый мужчина в воображаемом поселении воображаемого мира. Это было странно – внезапно быть настороже. Чонин ничего не знал о нём, кроме его близких отношений с Кёнсу. Мысль об имени До заставила его замёрзнуть, прежде чем он прошёл мимо Чондэ. Чонин никогда не претендовал на то, чтобы сражаться лицом к лицу. Возможно, на передовых, но это были разные вещи, и Чондэ мог превратить его в пепел только своим взглядом, и ему было бы всё равно. Мужчина твёрдо шагал по слегка влажной почве из-за утренней росы. Где-то вблизи раздался громкий петушиный крик. Первый, второй, третий, а затем протяжный последний, который растворился вибрациями в воздухе, немного отдаваясь эхом. Старший лейтенант схватил своё ведро и лопату в лачуге, прежде чем направился к плантации. Чонин постучал по пояснице закрытой рукой, когда присел и начал копать. Маленькая лопата коснулась земли, и он толкнул инструмент, зарывая его глубже и выкапывая землю, а другой рукой вытаскивая оставшуюся картошку. Грязь осыпалась вниз, когда он поднял клубни и бросил их в ведро рядом с собой. Небо сменило свой окрас под звуки дыхания Чонина и удары картошки о металлическое ведро. Офицер слышал, как Чондэ делал то же самое, что и он, и был убаюкан постоянным гулом другого мужчины – разными народными песнями или мелодией, скользящей между его губами и доносящейся туда, где старшего лейтенанта эксплуатировали. В разгар утра вышла хозяйка и позвала их: - Чондэ! Старший лейтенант! Идите и перекусите сначала! Чонин вздохнул с облегчением и поднялся, а кости в его спине тут же хрустнули; его бёдра горели от тяжелой работы. Он был полностью грязным, что руки, что одежда, и к нему прилипла густая вонь высохшего пота. Чондэ ответил с энтузиазмом: - Конечно, тётушка! Спасибо! Офицер остановился на вежливом «Спасибо» и небольшом наклоне головы. Он позволил Чондэ вымыть руки первым. Возле лавки, где были их закуски, был неглубокий тазик. Чондэ набрал чашку воды и медленно вылил себе на руки, используя мыло. Старший лейтенант наблюдал, как с его кожи на землю стекала вода цвета свежей грязи. Другой мужчина наполнил ещё две чашки, а потом встал и сел на скамейку. Тарелка с едой была справа от него. Чонин сделал то же самое, но использовал три чашки вместо двух. Когда он сел, лавочка была немного тёплой, хотя в этом не было ничего неудобного. Их молчание, однако, было полно напряжения – расстояние между ними было натянутым и держалось только благодаря тонкой нити, которую любой из них мог разорвать, не задумываясь. Если Кёнсу и он были надвигающимся землетрясением, но то, что лежало между ним и Чондэ, было таким же хрупким, как подвесной мост; верёвки, удерживающие его вместе, истончались, угрожая распутаться и погрузить всех в бездну. - Ким Чонин! - рявкнул Чондэ, и офицер догадался, что это он должен был упасть, поскольку другой человек ослабил верёвки. - Да, сэр? - внезапно старший лейтенант идеально выпрямил спину и сомкнул бёдра. Чондэ звучал так, как будто мог командовать армией, стоило ему только прикрикнуть своим резким голосом, который эхом пронёсся в груди Чонина. Он звучал так, будто мог начинать войны – или заканчивать их – одной командой. - Не нужно называть меня «сэр», старший лейтенант, - задиристо ответил Чондэ. Его тон стал немного выше, и офицер обернулся, когда почувствовал локоть сбоку от руки. У другого мужчины была широкая улыбка, уголки его рта были завёрнуты, и это делало выражение его лица более шутливым. Чондэ выглядел так, будто сошёл бы за своего среди солдат в казармах – с их сексуальными намёками и физическим контактом. У Чонина не было ответа на это и он никогда не был разговорчивым с этим человеком. Чондэ шёл вместе с Кёнсу – он был дополнением к До Кёнсу в каталоге разума офицера. Не настоящий брат Кёнсу. Самый близкий человек Кёнсу. Кто-то особенный для Кёнсу. Старший лейтенант повернул голову в сторону и прошёлся взглядом по фигуре Чондэ. Мужчина был воплощением безразличия. Он выглядел таким спокойным и беззаботным. Его одна рука лежала на деревянной скамье, ноги были скрещены, а голова качалась в такт музыке, которую Чонин не слышал. В нём быстро вспыхнула ревность и обернула грудь горечью, поднимаясь, чтобы окрасить его зрение и размыть края. Голубой цвет позднего утра стал зелёным, солнечный свет преломлялся через плавающую пыль, создавая крошечные призраки из воздуха. - Ким, - начал Чондэ. Это было низко, почти не слышно, если бы не тот факт, что Чонин ждал следующих слов этого человека. - Да? - офицер сымитировал небрежность, но, по правде говоря, его сердце уже начинало ускоряться. Он мог слышать свой пульс, устойчивое тук, тук, тук громко раздавалось в тишине деревни. - Что ты думаешь о нашем Кёнсу? Откровенность этого простого вопроса была не тем, чего ожидал Чонин. Почему-то это не удивило его так сильно, как он думал. Но всё равно он сделал резкий вдох, который словно кинжалом разрезал его гортань, и его плечи опустились ниже. Он поднял глаза, устремляя взгляд на облака над головой. Одно из них было в форме сердца рядом с другим, похожим на пулю. Это было иронично – возможно, поэтично. Возможно, Чонин сходил с ума, уже сошёл с ума. - Я не знаю, что ты имеешь в виду, - ответил он. Это была полуправда – офицер знал, что имел в виду Чондэ. Он просто не был уверен, сможет ли дать правильный ответ – был ли он вообще. - Вы точно поняли, что я имел в виду, старший лейтенант, - усмехнулся мужчина. Его ранг выскользнул из уст Чондэ небрежно и надменно. Он повторил. - Что ты думаешь о нашем Кёнсу? Офицер сделал глубокий вдох, но он не достиг его лёгких. Солнце нежно обволакивало теплом его кожу, и он закрыл глаза, запрокидывая голову ещё больше назад. Свет падал на его открытую шею. Чонин устало вздохнул и признался: - Я не… с Кёнсу… я не знаю. Чондэ коротко рассмеялся, и его смех звучал восторжённо и впечатлённо. Старший лейтенант всё ещё был с закрытыми глазами, поэтому не мог взглянуть на выражение лица другого человека. Возможно, он ожидал удара. Чонин был таким беспечным, но тяжесть всего этого давила на него. Если Чондэ хотел продолжить и прокричать во всю силу своих лёгких список грехов Чонина из предложения его ответа, то он мог бы сделать это. Заряженный револьвер старшего лейтенанта был надёжно спрятан. - Ты действительно не знаешь, - произнёс Чондэ. Это был не вопрос. Даже если бы это было так, у офицера не было ответа. Чондэ, казалось, не обратил внимания на отсутствие реакции. Вместо этого мужчина продолжил, не заботясь, что Чонин не отвечал и не смотрел на него. - Я не слепой, Ким. И пусть Кёнсу глухой на одно ухо, но это не делает его глупее тебя, - слова нахлынули на него, словно поток адреналина, беспощадно насыщавший силой. Офицер плотнее закрыл глаза. - Дело не в этом, - возразил он. Мягко, как недавно распустившийся цветок, лепестки которого едва раскрылись. - Конечно, не в этом, - слова Чондэ веяли холодом, были сильными и уверенными. - Дело в том, что Кёнсу мужчина – такой же, как ты. - Чондэ, - начал Чонин. Слова застряли у него в горле, душа его как будто тисками. Его сердце, вероятно, перестало биться, перегруженное тем, как быстро оно стучало с начала разговора. Его кожа онемела, и это чувство ползло глубоко и заполняло полые кости льдом. Этот холод, он обжигал. - Знаешь, Кёнсу кое-что рассказал мне, - вместо объяснения добавил мужчина. Он звучал раздражённо. Старший лейтенант открыл глаза и позволил яркому солнцу ослепить его на секунду или две, прежде чем отвернуться. Столкнувшись взглядом с Чондэ, он обнаружил, что другой мужчина смотрел на него прямо в упор; он был размытым и весь в чёрных пятнах, и Чонин пару раз моргнул, чтобы сфокусироваться. - Кёнсу рассказал тебе– Чондэ поднял ладонь. - Кёнсу рассказал мне о том, что ты чёртов слабак. - Нет, - оправдался он. - Я пытался защитить нас обоих. Чондэ покачал головой: - Ты только пытаешься защитить себя, - мужчина поднял руки вверх, и Чонин застыл на месте, когда пальцы Чондэ коснулись его затылка. Инстинкты чуть не взяли над ним верх, и он собирался нанести человеку удар из-за того, что тот нарушил его личное пространство, когда почувствовал, как он что-то потянул из-по– Чётки его матери. Дерево ласкало кожу его груди, как кожаный кнут. То, как крест сдвинулся с места само по себе было покаянием. Старший лейтенант затаил дыхание, пока Чондэ не отпустил аксессуар, вернувшийся на своё место под хлопчатобумажной рубашкой офицера. - Я знал, что вы религиозный человек, старший лейтенант, - начал Чондэ. Его слова были сродни глубокой порке по уже изувеченной спине. - Я просто никогда не ожидал, что настолько. Чонин снова потерял дар речи. Мужчина рядом с ним повернул голову к просторным полям перед ними. Вздохнув, Чондэ произнёс: - Это человеческая эмоция. Возможно, самая сложная, но. Это эмоция, верно? Ты всё ещё человек. Старший лейтенант втянул воздух, и он был на вкус, как дым на передовой, плотный и резкий. Пальцы Чонина дрожали. Слова Чондэ имели смысл, думала небольшая часть его мозга. Чондэ ничего не знал, так думала другая часть. Это была битва внутри себя. Это было смешно. - Гомосексуализм – это грех, - беспомощно сказал офицер. - И убийство тоже, - ответил Чондэ. Он пожал плечами, как будто это было так просто. - Ты много чего сделал, Ким. Я уверен, что влюбиться в другого мужчину было наименее аморальным из этого длинного списка. Чонин был грешником, убийцей, вором, солдатом. Но Чонин также был влюблённым, стремясь стать любимым. Чтобы его обнимали ночью, и он купался в тепле. Чтобы ему улыбались. От этого признания его сердце ожило. - Ваше молчание оставляет место для воображения, старший лейтенант, - засмеялся Чондэ. И затем, серьёзно задумавшись, он сказал. - Завтра Кёнсу не будет собой. Я– я иногда ходил с ним, когда он позволял. Ты можешь попробовать спросить его. Посмо́трите, куда это приведёт вас двоих. Повисла пауза, пожирающая момент. Чонин подумал: для таких солдат, как я, не было счастливых моментов. Его сердце было в горле. Его тошнило. Земля под его ногами словно разверзалась, готовая поглотить его целиком. Чондэ повернулся к нему с выражением, которое офицер не мог назвать. Его глаза были яркими, а резкая линия челюсти, на которую падал солнечный свет, отбрасывала глубокие тени. На губах Чондэ появилась мягкая улыбка. Это было тяжело – всё, что произошло за последние несколько минут. Это было похоже на вечность, когда на самом деле не прошло и получаса. Губы Чондэ двигались, но офицер не сразу понял значение слов мужчины. Чонин чувствовал как все нервные окончания в его теле вспыхивали от ударов электричества. - Я думаю, что вы приняли решение, Ким Чонин. Чонин принял.

***

10 июня 1950 г. Чонин следил за каждым движением Кёнсу, слонялся около мужчины, стараясь не навязываться. До стрелял в него взглядом каждый раз, когда они дышали одним и тем же воздухом и были достаточно близко, чтобы дотронуться, если бы один из них был достаточно смелым. Кожей он не ощущал ничего; ноги офицера твёрдо и устойчиво стояли на земле и на деревянных досках дома Кёнсу. Никто из них не тянулся к другому, натыкаясь на броню. Стены, которые построил Чонин, не существовали над До, и всё же тревога омрачала все его действия. Вчерашние слова Чондэ прозвучали чётко, как гром среди ясного неба, как спокойный островок посреди бурных вод. Чонин понятия не имел, что делать с советом другого мужчины, а был ли это вообще совет? Чондэ знал секрет старшего лейтенанта, который он пытался обуздать с каждым подавленным прикосновением и кратким кивком. Он ожидал, что половина его взвода ворвётся в дом До и схватит его за обе руки, свяжет и выставит их командира напоказ, как выпотрошенную свинью. Чонин уже ожидал пулю навылет в висок, или, может быть, они продлят пытку. Он был позорным пятном среди их компании, старший лейтенант с неподобающими чувствами по отношению к другому мужчине. Чонин должен быть распят, но– Но когда губы Кёнсу так растянулись, едва ли на сантиметр, он почувствовал, что единственный грех, который он совершал, это не заставлял старшего так часто улыбаться. Его сердце пропустило удар, и офицер почувствовал себя живым за пределами линии фронта – где он чувствовал себя живым только потому, что пытался не умереть. День так и прошёл. Тишина между ними давно перешла от напряжённой к тяжёлой. Чонин пытался привыкнуть к помехам и постоянному белому шуму. Часы тикали под звуки умирающего радио Кёнсу – народные песни, исполняемые вибрато, и национальные новости, произносимые отдалённым монотонным голосом. Потерянные часы растворились в тенях медленно темнеющего неба. Оранжевый уже давно стал фиолетовым, кроваво-красный цвет неба у горизонта исчез. В воздухе витал запах дыма, поскольку До сжёг листья и ветки после очистки двора. В половине шестого, но в 18:00 в сознании Чонина и на его пустом запястье, До слонялся по дому, вытаскивая корзину из кладовой. Старший лейтенант не видел, что Кёнсу разместил внутри, но увидел, как мужчина вышел из их общей спальни со сложенным куском ткани и чем-то похожим на маленькое одеяло, стёганое и старое. Он свободно держал газовую лампу, когда надевал обувь. Чонин наблюдал, как Кёнсу разглаживал носки, покрывающие его ноги, прежде чем осторожно вставить пальцы ног в правый ботинок. - Куда ты собираешься, Кёнсу? - спросил офицер. Он барабанил пальцем по бедру и выключил лампу, даже если в крошечной гостиной не было света. Фонарь, который держал Кёнсу, был включён, и свечение от него сделало старшего ярче, живее. Динамичнее. - Кое-куда, - незаинтересованно ответил До. - Уже темно, - заметил Чонин. Он наблюдал, как Кёнсу ненадолго замер, прежде чем сунул другую ногу в ботинок. Мужчина постучал кончиками своих ботинок по земле, чтобы они правильно сели, сначала правым, а затем левым. Ким добавил. - Могу ли я пойти с тобой? Кёнсу повернулся к нему, широко распахнув глаза, и свет от лампы сделал ярче цвет его радужных оболочек. Его зрачки были расширены, и Чонин мог ясно видеть с расстояния чернильные отпечатки его ресниц, где их тени рисовали шедевр под глазами старшего, поверх лёгких фиолетовых синяков от недосыпания. Губы мужчины слегка приоткрылись, и старший лейтенант хотел обвести их указательным пальцем – посмотреть, были ли они такими же мягкими на ощупь, как и на вид, и почувствовать тёплое дыхание мужчины на подушечках пальцев. Неуверенность окрасила черты До, и глаза мужчины сузились, как только его рот образовал нежную гримасу. Его рука крепко сжала ручку лампы, и ему нужно было ещё поднять корзину с земли, когда он опустил её, прежде чем надеть туфли. - Могу ли я, Кёнсу? - снова спросил Чонин, едва ли не умоляя. Мягкость его голоса и плаксивость в нём были тем, из чего были сделаны цунами, летящие к целым деревням и разрушающие домашние хозяйства. Язык старшего ткнул внутреннюю часть его щеки, и он, казалось, задумался. Чонин догадался, что складка между его бровей была от лёгкого раздражения, которое испытывал другой мужчина. Ким знал, что он был противоречивым, сбивающим с толку мудаком, маскирующимся под солдата. Даже он сам понятия не имел, что за долбаную херню творил, за исключением того, что Чондэ сказал вчера, что Кёнсу будет сам не свой, а Чонин просто хотел убедиться, что с До всё в порядке. - Сегодня был, - начал старший, но остановился. Весь его внешний вид кричал о неопределённости: сгорбленные плечи, повсюду бегающий взгляд, избегающий Чонина, опустившийся рот. А потом побеждённый вздох. Кёнсу закрыл глаза на секунду, прежде чем снова открыть их. На этот раз он смотрел прямо на офицера. - Ты можешь пойти со мной. Я иду к ручью. Тому, где мы– До так и не закончил своё предложение, позволив воздуху взять на себя бремя продолжения за него. Офицер был благодарен, что старший человек не уточнил. Между ними было много недосказанного, и он с радостью согласился, чтобы это осталось таковым. По крайней мере на данный момент. Чонин тихо встал, и Кёнсу терпеливо ждал его у входа. Лампа, которую он держал в руках, качнулась. Когда старший лейтенант подошёл к мужчине, это было всё равно, что увидеть его снова в первый раз. На этот раз это была чистая правда. Безо всякой враждебности на лице Кёнсу выглядел прекрасно в темноте, когда единственным светом был маленький газовый фонарь в его руках. Быть так близко к До, как сейчас, чего Чонин хотел и жаждал, стоило того, чтобы запомнить. - Чонин, - прошептал Кёнсу. Солдат смотрел на него сверху вниз, а До смотрел на него с осторожным выражением лица. Его губы снова были искривлены, и Чонин был уверен, что это не игра света, когда кровь прилила к круглым щекам мужчины и распространилась вниз по груди. Кончики ушей старшего тоже были розовыми. Он отвернулся, и Ким вздохнул. Кёнсу сказал: - Обуйся. Чонин встал на колени и сделал то, что приказал ему сделать старший человек. Воздух снова был тяжёлым, и офицер вспомнил об этой крошечной трещине в земле, той, которая дребезжала, прежде чем яростно подняться. Казалось, разлом увеличился, когда он снова встал, и голова Кёнсу была наклонена к закрытой двери, как будто он ожидал. Старший лейтенант взял корзину и открыл дверь. Сначала он выпустил До, прежде чем запереть дом за собой. Была едва ли ночь, но он был уверен, что к тому времени, когда они дойдут до пересохшего ручья, луна полностью взойдёт и найдёт покой на небе. - Ну же, - сказал Кёнсу. Ким зашагал справа от человека, как всегда делал после того, как До признался ему в своей инвалидности. - Нам нужно попасть туда, пока не стало слишком темно. Камни будут слишком скользкими, и я не хочу никаких происшествий. - Я справлюсь сам, - ответил офицер и сунул одну руку в карман, а в другой держал корзину, которая покачивалась с каждым его шагом. Одеяло прикрывало всё, что было упаковано внутри. В этой части деревни было тихо, очень тихо. Единственный шум исходил от цикад, поющих свою обычную песню, и мелких животных наступивших на шелестящую листву. То, что начиналось как неловкое молчание, постепенно трансформировалось в нежные объятия привычности, порождённые рутиной, и Чонин чувствовал, что делал это всю свою жизнь, дольше, чем убивал людей и был солдатом. Ему казалось, что он шёл рядом с До с самого начала – спокойное дыхание старшего было лёгким и умиротворяющим, а шум его шагов по гальке и высушенным листьям был забытыми колыбельными из детских снов Кима. Их путь был медленным, и Кёнсу был прав: камни были слишком скользкими, и тьма мешала идти по проторенной дороге. Чонину много раз приходилось удерживаться от падения, что он даже перестал считать. Теперь он шёл за Кёнсу, на случай, если ему придётся поймать старшего, если он поскользнётся. Газовая лампа мерцала каждую секунду, и языки огня, облизывающие стеклянный плафон, были почти по-мистически жуткими. Когда они достигли того же самого места, большого дерева около оврага, созданного высохшим ручьём, офицер облегчённо вздохнул. Они не обронили ни слова, и он позволил Кёнсу взять корзину из его правой руки. Старший мужчина поставил газовую лампу рядом со стволом дерева, а Чонин наблюдал, как До вытащил одну из сложенных тканей, расправляя её. Он несколько раз прерывисто взмахнул тканью в воздухе, а затем опустил покрывало на сухую землю. Офицер ждал конца света, и сначала он пришёл медленно – До сел с одного краю, умостившись и разгладив комки под собой, – прежде чем конец обрушился на него в полной мере под ритм слов, вытекающих изо рта старшего. - Ложись рядом со мной, Чонин? Кёнсу не разочаровал. Руки Кима стали липкими, и на внутренних углах его бровей скопились бусины пота, слившись воедино, а затем покатившись по бокам переносицы. Ноги офицера были неподвижны, и он выругался, пытаясь заставить своё тело отреагировать. У Кёнсу было такое качество, что иногда он мог сделать один вдох, а старший лейтенант мог потерять и снова обрести себя. Ким сказал: «Хорошо», прежде чем медленно шагнул вперёд. До в это время снимал свои туфли и аккуратно расставлял их по краям одеяла. Чонин сделал то же самое, и на этот раз он сел слева от старшего, точно так же, как были расположены их матрасы на полу комнаты До. Но это было в доме, и это было... Это было перед детством Кёнсу, ручьём из его воспоминаний, куда он ходил играть, куда он постоянно ходил, когда никто даже не беспокоился. Он почувствовал, как Кёнсу пошевелился, но сам не обернулся. Его глаза были прикованы к ноге До, когда другой мужчина извивался, укладываясь поудобнее. Чонин всё ещё сидел и не спеша развязывал ботинки. То, как дотошно он вытягивал шнурки из петель, было просто предлогом. Офицер развязал шнуровку почти полностью, оставив два крестика; другой ботинок занял столько же времени, а может и больше. Пальцы Чонина дрожали, и он задался вопросом, видно ли это было Кёнсу, прежде чем почувствовал себя глупым. Вся его спина исходила дрожью, которая обвила его руки – от запястий до кончиков его длинных пальцев. - Ты так долго, - заметил До. Это было сказано тихо, без излишних обвинений или подозрений. С таким же успехом это мог быть смертный приговор Чонина. - Трудно снять ботинки, - ответил он. Его голос не дрожал, но у горла стоял ком. Это было чертовски странно. Кёнсу ничего не сказал, но офицер услышал за спиной гул, мягкую мелодия песни, название которой он не знал. С запоздалым пониманием он произнёс: - Ты всегда напеваешь это. Чья это песня? Воцарилась тишина. Бродячее животное наступило на высушенные листья, и старший лейтенант напрягся. Этот звук не отличался от громкого топота ног по лесным угодьям, когда он кратковременно находился в Китае, направленный в разгар жестокой партизанской войны. - Моей мамы, - ответил До через мгновение. С его голосом с туловища Чонина сошло напряжение, а его живот перестал сокращаться, едва наполняясь воздухом – вывод, полученный с плохого урока в результате ошибки пять или четыре года назад, когда он слишком громко выдохнул и получил пулю, которая едва не отправила его на тот свет. Один из его шрамов заныл, и он воспротивился желанию прижать к нему ладони, зная, что то время закончилось и из старой раны не сочилась кровь. Ким выдохнул и вытащил ноги из ботинок, аккуратно расставив их, как это сделал Кёнсу несколько минут назад. Небо полностью окрасилось тёмным, и свет луны едва проходил сквозь густые листья. Их собственный свет от фонаря, который они принесли, был приглушён. Чонин прилёг. Покрывало было маленьким. Он чувствовал жар Кёнсу сбоку от себя и сглотнул от того, насколько близко они были, а потом плотно прижал бёдра, стараясь не касаться другого человека. Чонин не был уверен, что сделал бы, поэтому обнял себя, сложив руки на животе. Он чувствовал себя мёртвым – это маленькое пространство рядом с Кёнсу было его личным гробом. Покрывало было недостаточно длинным, и его лодыжки лежали на непокрытой земле. Это не имело значения. Он привык спать в грязи, окровавленный и полуживой. Это была роскошь. Компания Кёнсу была роскошью. Ким вздохнул, он был так близко к До. Старший лежал прямо там, и если офицер разомкнёт руки, то сможет дотронуться до другого человека. Если он подвинется ближе, на дюйм или около того, его плечо коснётся плеча Кёнсу. - Тебе неудобно? - старший нарушил тишину. - Нет, - быстро ответил офицер. В его спину упирался камень, вероятно, слишком острый, потому что даже толстое покрывало не могло сгладить его края. - Мне довелось лежать и на худших поверхностях. Кёнсу рассмеялся; Чонин понятия не имел, что было смешного. Старший мужчина пояснил: - Я имел в виду со мной. Тебе неудобно со мной, Чонин? Старший лейтенант замер и ограничил своё дыхание до мягких вдохов и выдохов, когда позволил вопросу До накрыть его. Ему было неудобно, но не по отношению к старшему. Никогда по отношению к Кёнсу, который ничего не знал о суматохе, что испытывал Чонин с той ночи, когда у него был этот чёртов кошмар, и До убаюкивал его нежнейшими прикосновениями и самыми мягкими колыбельными песнями. Никогда по отношению к Кёнсу. Это просто Ким был трусом, еретиком и неверующим – путаница в одном теле, парадокс и наслоение одного на другое. - Понятно, - сказал старший, звуча покорно и грустно, одиноко, но понимающе. Слова Чонина были в его лёгких, вспыхнув медленным огнём. Их пепел летал повсюду, щекоча его внутренности и даря ощущение дискомфорта. Он не исправил предположение Кёнсу. Молчание прошло, и сверчки защебетали, пронзительно и громко. Никто из них не вздрогнул. - В корзине есть еда, - произнёс До, когда тишина стала невыносимой. Ещё чуть-чуть, и Чонин бы задремал. Время, казалось, исчезло между ними. Это было как в другом мире. - Там немного, - продолжил Кёнсу. Ким обнаружил беспокойство в словах мужчины и мог представить себе как тот заламывал руки или перебирал подол верха. Его руки тоже были скрещены на животе. - Я ещё не голоден, - ответил офицер. С его положения лёжа было видно не так много, только тёмное небо, показывающееся в просвете между медленно покачивающимися листьями. Единственное, на что стоило посмотреть, было в дюйме, но Чонин не имел ни смелости, ни самообладания. Вместо этого он уставился на полумесяц и звёзды – весь космос. Они всё ещё меркли по сравнению с человеком, лежащим рядом с ним и не имеющим понятия. - Почему мы здесь, Кёнсу? - спросил старший лейтенант – просто чтобы между ними не было мёртвой тишины. Это было утомительно для офицера. - Ты здесь, потому что попросился пойти, - ответил До. Его дыхание было поверхностным. Ким фыркнул вопреки себе и снова спросил: - Почему ты здесь, Кёнсу? Какое-то мгновение старший мужчина не отвечал. Чонин прислушался к его дыханию и задался вопросом, не заснул ли До? Но прежде чем Ким смог повернуться и проверить, Кёнсу ответил: - Сегодня десятое июня. Свет танцевал перед глазами Чонина, и ему стало интересно, как выглядели их тени – два мальчика в темноте, под звёздами, всего в дюйме друг от друга, который по ощущениям был целой границей. Кёнсу двинулся с места, а Ким замер. Старший добавил: - Сегодня день, когда родителей убили прямо передо мной. Прошло уже– восемнадцать лет, кажется. Желудок офицера упал, даже если он сам лежал. 10 июня 1950 года. Это будет воспоминание. Теперь он знал, почему были даты, которые никогда не забыть; сегодня для Кёнсу как раз была такая дата восемнадцатилетней давности. Старший лейтенант не мог найти слов и хотел извиниться, но чувствовал, что это будет напрасно. Он сказал: - Должен ли я помолиться? - Нет, - ответил До. Чонин услышал улыбку в голосе другого мужчины. - Ты даже не веришь в того, кому молишься. - Последовала пауза, а затем. - Я хочу увидеть их снова, хоть разок. - Понимаю, - подтвердил Ким, ненужно и неуместно. - Тебе грустно? До прогудел, отвечая: - Я думал, что мне будет грустнее, чем сейчас. - Прошло восемнадцать лет, - подсказал офицер. - Да уж, - сказал старший. - Это как будто нежный синяк – знаешь, старый такой, жёлтый по краям и немного фиолетовый в середине. Раньше я чувствовал, что мне как будто наносили новые удары, день за днём. Старший лейтенант, который знал ощущения не только от синяков и ранений, кивнул. Он не был уверен, видел ли это Кёнсу, но у него не было слов утешения для старшего. Чонин не был мастером беседы и позволял дулу и вращению цилиндра своего револьвера говорить за себя. - Как насчёт тебя? - спросил До, сменив тему. Ким ждал. - Разве ты не помнишь дату смерти своих родителей? Внезапно он вспомнил про чётки на шее. Стоило едва упомянуть, а офицер уже прерывисто вдыхал воздух. Он облизнул нижнюю губу и ответил, настолько правдиво, насколько такой человек, как он, мог произнести: - У меня нет привычки. - Помнить? - подсказал Кёнсу. - Скорбеть, - ответил Чонин. Ветер взвыл, но он совсем не был холодный. До лежал близко к офицеру, и жар у него в животе пылал, как в печи. Кёнсу двинулся, и Чонин почувствовал, как плечо мужчины коснулось его. Он напрягся и крепче сжал руки на животе. - Я… - Старший остановился. Он как будто подбирал, менял слова, умирающие на кончике его языка. Он не двигался. Их плечи всё ещё касались. - Ты не устал? Старший лейтенант по-разному устал от многих вещей, поэтому спросил: - От чего? - Убегать, - решительно ответил До. Ким отчётливо чувствовал движения плеча Кёнсу каждый раз, когда он делал вдох. В его слове была заминка, когда он хватил воздуха. - Я к этому привык, - ответил Чонин. - Я убегал всю свою жизнь. От войны. - От войны, - добавил он. От себя. - От себя, - Ким вздохнул и увидел, как звёзды подмигивали ему, издеваясь. От– - От тебя, - выдохнул он. Чонин повернул шею в сторону Кёнсу. Его ухо было прижато к укрытой покрывалом земле. Старший мужчина тоже повернулся, чтобы они смотрели друг на друга, как в зеркало. Ким заглянул прямо в глаза До, широко распахнутые. Другой мужчина прикусывал нижнюю губу, и на его щеках сиял румянец. Их плечи всё ещё касались. Их лица были так близко, что если бы Чонин наклонился, их носы столкнулись бы, а если бы он наклонился ещё немного, то коснулись бы их губы. Офицер не сделал ни того, ни другого, но он наслаждался спокойствием момента. Трещина между ними слилась воедино. Рот Кёнсу открывался и закрывался. Ким подумал, что другой мужчина выглядел глупо вот так. Его ресницы отбрасывали тени, а губы были красными – краснее той части, которую он прикусил. Воздух стал густым и был как после взрыва. Дым едва шёл вверх от того, каким вязким он был, оставаясь на земле и покрывая их; воздух пах серой и углём, немного селитрой как порох. Здесь пахло свежей почвой, заброшенным лесом и ночным летним воздухом. Офицер смутно думал, что в любой момент услышал бы струйку ручья, медленно оживающего, как они оба. Губы Кёнсу медленно растянулись в улыбке. Уголки его рта дрожали, и Чонин хотел протянуть руку, чтобы погладить его высокую скулу большим пальцем. - Ким Чонин, - вздохнул До вместе со смешком. - Часть времени я всё ещё хочу врезать тебе. Офицер почувствовал себя невесомым и вспомнил тот день. Тогда, как и сейчас, было спокойно и приятно. Тихо. Кёнсу поделился половиной того, что Ким дал ему, а свет играл на чертах его лица, тени были красками, которые рисовали его подобно шедевру. - А другую часть? - подсказал старший лейтенант. - Другую часть... - На лице Кёнсу расцвела полная улыбка, и Чонин был так близко. Он видел, как губы старшего образовывали сердце, а глаза – полумесяцы. Под ними были маленькие складки кожи, морщинки, простирающиеся до внешних уголков его глаз, как крошечные крылышки. Его щёки выглядели полными, приподнявшись над ртом. - Я хочу… - Его улыбка стала мягче, но не менее красивой. - Я просто хочу тебя, Чонин. Чонин сначала почувствовал слова, прежде чем услышал их. Как будто открыли плотину, мгновенно нажали на курок пистолета. Слова разрушили его в самом лучшем смысле, прежде чем собрали обломки и снова переделали его целиком. Другим, не таким, каким он был до этого, заполняя трещины в нём, полости, как жидкое золото. Новый шрам, блестящий и дорогой. Прекрасный. Ким повернулся на бок, и До тоже. Он наклонился, и их носы столкнулись, как он и предполагал. Их дыхание было спокойным и в унисон, и Кёнсу открыл глаза. Чонин не собирался закрывать свои в ближайшее время, чувствуя, что давно хотел этого, когда на самом деле это было 10 июня 1950 года, и он находился в деревне почти два месяца. Но казалось дольше. Паузу между ними можно было пощупать руками. До пошевелился, и кончик его носа мимолётно прикоснулся к кончику носа офицера. Кожа к коже. Чонин наклонился ближе, закрыв глаза. Первое прикосновение их губ было глотком свежего воздуха. Старший лейтенант представлял этот момент, но его мечты были хуже реальности. Губы Кёнсу были мягкими и немного потрескавшимися. Его тоже, но никто из них не жаловался. Они просто получали удовольствие от того, что прижимались друг к другу губами. Никто не хотел отпускать. Ким вдохнул через нос и почувствовал прикосновения ресниц, словно нежный трепет крыльев колибри на его загорелой коже. Кёнсу прервал поцелуй первым, и Чонин открыл глаза и сел. Старший мужчина лежал на спине и у него было такое выражение лица, которое офицер не мог назвать. Может быть, это было изумление. Может быть, это было неверие. Ким улыбнулся старшему, и тот улыбнулся в ответ. Офицер с восхищением наблюдал, как пальцы мужчины прослеживали очертания его губ. Грудь До спокойно поднималась и опускалась, но когда Чонин схватил его свободную руку, которая не трогала губы, пульс на его запястье ускорился. Его тоже. Его сердце стучало, пытаясь погнаться за сердцебиением старшего. - Можно сделать это снова? - спросил старший лейтенант, тяжело дыша. Они ничего не сделали, и тем не менее, они оба уже чувствовали, как будто переступили за рамки. Тишина дарила чувство уединённости, и Ким на этот раз почувствовал себя храбрым. Опять, атмосфера дала ощущение, будто они были в другом мире. И отдалённо офицер вспомнил то, что представлял себе раньше, когда лежал на кушетке в маленьком дворе Кёнсу и думал о старшем, лежащем рядом с ним. Он думал тогда: в другом мире. И вот оно – сейчас. Ким всё ещё сидел, а До всё еще лежал на толстом покрывале. - Кёнсу? - Чонин спросил после того, как другой человек не ответил. Как будто пробуждаясь ото сна или выныривая из-под воды Кёнсу медленно моргнул. Его веки двигались мучительно медленно, и он убрал палец с губ. Старший лейтенант следил за тем как двигался рот До, когда тот ответил: - Да. Поцелуй меня снова. Ким вздохнул, и ещё. Он не спешил, глазами исследуя покатую фигуру старшего. Его лоб, высокую переносицу, сужающуюся к круглому кончику, его высокие скулы. Его красные губы, его яркие глаза с тёмными зрачками на всю радужную оболочку, румянец на щеках. Пульс Кёнсу всё ещё не замедлился. Когда Чонин подался ниже, то почувствовал, как он ускорился. Старший остался на спине, когда Ким частично навис над ним. Губы До были слегка приоткрыты, и офицер неспешно наклонился, другой свободной рукой придерживая лицо Кёнсу. Его палец прошёлся по мягкой коже щеки мужчины, прежде чем офицер поймал верхнюю губу До своими, мягко прикусив. Это распространило тепло вниз по животу старшего лейтенанта. Он наклонил голову в сторону, выпустив верхнюю губу, и взялся за нижнюю. Плоть была мягкой, а зубы Чонина царапали тонкую кожу, слегка кусая её и лениво потягивая, когда он отрывался. Старший лежал неподвижно, и Ким двинулся, оседлав мужчину. Свет от лампы танцевал на их лицах, когда офицер держал лицо Кёнсу. Тени преломлялись там, где его пальцы обнимали До. Ким чуть приподнял подбородок старшего и снова подался вниз. Поцелуй был беспорядочным, более отчаянным, они сталкивались зубами. Чонин лизнул губу Кёнсу, и тот распахнул рот, впуская язык офицера. Тепло До взорвалось без предупреждения, и всё, что Чонин мог чувствовать, было только Кёнсу, Кёнсу, Кёнсу. Это ощущение было головокружительным и ошеломляющим, и Ким сделал вдох через нос, когда язык старшего начал переплетаться с его, смелея. Старший лейтенант почувствовал, как руки мужчины прижались к его груди, и он приготовился прервать поцелуй, но вместо толчка ощутил давление. Ладони старшего мужчины опустились ровно по бокам туловища Чонина, а его пальцы лениво перебирали выступающие мышцы и небольшой изгиб его грудной клетки. Это были мимолётные прикосновения к фантомным болям его старых шрамов. Руки До беспощадно медленно двигались вниз, пока не встретились на животе офицера. Сквозь тонкую рубашку Ким чувствовал, как старший обводил его пупок, прежде чем вонзить в него палец. Ким прервал поцелуй с задушенным стоном, и их глаза встретились, широко распахнутые и тёмные. Веки Кёнсу опускались, зацелованные губы блестели, тёмно-красные на светлой коже, окрашенные светом лампы. Воздух был влажным, спина Чонина горела. Руки До были всё ещё на его животе, его пальцы стучали по жёсткой поверхности с беспорядочным ритмом, похожим на их сердцебиение. Офицер снова наклонился, его губы двигались мягко и нежно. Старший мужчина взял на себя инициативу на этот раз, и Ким позволил ему схватиться за подол своей футболки, как только он сел между его ног. До раздвинул бёдра шире, и офицер постарался не прижаться к нему, когда его губы оторвались ото рта старшего. Он поймал себя на том, что выцеловывал линию челюсти До, прикусывал кожу. Он оставлял нежнейшие невесомые поцелуи по всей шее мужчины, от чего тот подавался навстречу и дёргался. Офицер сел удобнее и опёрся предплечьем рядом с головой старшего. - Развяжи ремень, - прошептал он против пульса До. Старший прислушался к его словам, и одна из его рук исчезла с живота Чонина и опустилась на пояс, связывающий его ханбок. Он распутал узел и тряхнул им, не настолько, чтобы он полностью распался, но настолько, чтобы офицеру обнажилось больше его кожи. Ким прижался горячим поцелуем чуть ниже ключицы мужчины, прежде чем облизать кожу, ощутив соль и остатки масла для ванны. Он прикусил мягкую кожу, и Кёнсу заскулил: - Чонин! Этот звук мгновенно растворился, когда старший лейтенант успокоил другого мужчину, утешительно лизнув укус. Его зубы оставили розовые отпечатки на бледной коже. Чонин поцеловал ещё, а затем вернулся к губам Кёнсу. Его рот сомкнулся на нижней плоти старшего мужчины, толстой и пухлой, и он оставил на ней маленькие укусы, а затем отпрянул и слегка лизнул покусанную плоть. Его рот всё ещё нависал над До почти в поцелуе, слегка касаясь. Старший лейтенант пробормотал: - У нас ничего нет. Кёнсу засмеялся, и Чонин наслаждался приятным звуком. Он перекатился обратно, так что они оба снова лежали бок о бок, он был лицом к До, который глубоко дышал, лёжа на спине. Через мгновение старший мужчина повернулся и поднялся. Складки его ханбока чуть раскрылись, и офицер потянулся, чтобы поиграть с каймой ткани, его пальцы горели. Выступающие рёбра Кёнсу были созданы, чтобы о них пели песню, когда подушечки пальцев офицера ласкали каждую кость, какую только могли. - Мы не спешим, - произнёс До. А потом. - Я скучаю по тебе. Чонин засмеялся и уставился на лицо старшего. В его чертах была открытая честность. Киму стало интересно, выглядел ли он так же. - Мы живём в одном доме и спим в одной комнате, - отметил офицер, а затем выдохнул и признался, улыбаясь. - Я тоже по тебе скучаю, Кёнсу. Его голова подалась вперёд, и Чонин снова прижался к губам До. Он чувствовал как губы другого мужчины растянулись, и прервал поцелуй, чтобы видеть, как рот Кёнсу тянулся от уха до уха. - Почему ты остановился? - плаксиво спросил До, задыхаясь. - Я хочу посмотреть, как ты улыбаешься, - ответил старший лейтенант. Эти слова окрасили щёки До очаровательным оттенком. Чонин с удивлением наблюдал, как красный, который он знал всю свою жизнь, медленно превращался в румянец на щеках Кёнсу. Ким, беспомощный и бездумный, снова поцеловал старшего, медленно и страстно, немного лениво. Ночь растворилась на заднем плане, и звуки леса были поглощены их сдвоенным дыханием и возгласами удовольствия. Чонин почувствовал, что вселенная воссоздала сама себя от ощущения губ Кёнсу на своих и повторяющегося ещё раз шёпотом каждый раз, когда один из них прерывал поцелуй.

***

Время выкроило для них обоих медленный поток проходящих дней. Чонин и Кёнсу тосковали друг по другу долгие часы и крали моменты каждую секунду. Случайное прикосновение, мимолётный взгляд, скрытая улыбка; они оба научились ценить то, что могли легко принять как должное. - Я восполняю потерянное время, - сообщил До. Он притянул свой матрас ближе, пока между мягкими подушками не осталось места. Голова Чонина, лежащего на боку, была на руке, его одна нога лениво болталась, а свободная рука похлопала линию, где прикасались их матрасы. Это была ещё одна граница, подумал он. Когда До прилёг и посмотрел на него, офицер забыл, где закончилось его пространство и где началось старшего. Медленно, он чувствовал, как Чонин и Кёнсу становились Чонин-и-Кёнсу. Пробелы между ними исчезали каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Каждый раз, когда они разделяли поцелуй вдали от любопытных глаз, Чонин чувствовал, что присутствие До проникало всё глубже в его собственное, уверенно размывая границы. Время двигалось так, как будто оно состояло из нескольких снимков – одна фотография для всего, что они делали вместе или отдельно. Казалось, прошли столетия с их совместной ночи, когда они лежали на старом покрывале под звёздами. Шёпот ветра, смешанный со звуками их стонов, был музыкой, которую Чонин навсегда бы запомнил. На самом деле время было щедрым. С тех пор не прошло даже недели. Офицер узнал, что всё в Кёнсу казалось слишком медленным и слишком быстрым. Он чувствовал, что они могли открываться друг другу больше таким образом. Ким мог брать До по частям, небольшой перерыв в их секретных отношениях. Он собрал бы для себя коллекцию вещей и событий, из которых состоял До Кёнсу – от того, кем он был до всего, до Чонина, и затем во время. Кёнсу лёг и перевернулся, прижимаясь ближе. - Ну вот. Опять ты глубоко в своих мыслях. Чонин фыркнул и отшутился: - Можешь как-нибудь попробовать это. Старший мужчина фыркнул и вместо собственной подушки положил голову на вытянутую руку старшего лейтенанта, убрав конечности офицера так, чтобы они оба лежали на спине. Ким немного напрягся при контакте, ведь для него всё было так ново. Каждый контакт был как будто в первый раз. До не двигался, и Чонин постепенно расслабился, медленно выдохнув. Старший мужчина тоже сделал это, когда почувствовал, как Ким скрутил свободную руку и потянулся к его животу. Их бока были плотно прижаты, и тепло было комфортным. Если бы старший лейтенант закрыл глаза, он мог бы представить, как ночное небо кровоточило ранними признаками рассвета. Всё казалось более приятным с Кёнсу рядом с ним. Они оба превратились в податливых детей друг с другом – кусочки головоломки превращались в приключения, они исследовали и открывали друг друга. Чонин повернул голову и поцеловал мягкую подушку тёмных волос старшего, прежде чем опустил поцелуй на его висок. - Что с тобой сегодня вечером? - спросил Кёнсу. - Ничего, - ответил старший лейтенант. - Тебе не нравится это? - Мне это нравится, - улыбнулся мужчина. - Ты мне нравишься таким. Ты кажешься целым– более человечным. Пальцы Чонина на животе старшего начали двигаться, скользить там, где он мог достать. Ткань одежды для сна До была тонкой и изношенной. - Что ты имеешь в виду? Кёнсу прогудел, вздохнув: - Я не знаю, - он наклонил голову в сторону, и их глаза встретились. Офицер обвёл взглядом лицо старшего, и До сделал то же самое. Прошла секунда, и мужчина продолжил. - Ты всегда был человеком для меня. С тех пор как прочитал мне ту книгу. В тот день Ким Чонин стал не просто солдатом. Даже до него. Может быть, когда ты дал мне ту оставшуюся рыбу. Старший лейтенант улыбнулся. - Так с самого начала это была рыба? Ты мелочный человек, До Кёнсу. - Это плохо? Ким улыбнулся, искренне и широко, и оставил ещё один поцелуй на виске мужчины. Он прошептал откровение в его мягкую кожу, как будто это было едва ли не на грани поцелуя. - Это не плохо, - он снова прикоснулся губами к виску Кёнсу. - Это хорошо на мне сработало. Прошли секунды, пока они наслаждались моментом, и дыхание До начало успокаиваться. Старший мужчина прильнул ближе к Чонину в поисках тепла. - Ты мне тоже нравишься таким, - признался офицер, когда почувствовал внезапный прилив тепла в том месте, куда зарылся Кёнсу. До смотрел на него, а Ким уставился в потолок с задумчивой улыбкой на губах. - Каким? - спросил старший. Его глубокий тембр голоса уже стал скрипучим, немного сонным. Хриплым. - В моих руках, - ответил Чонин, вытягивая последний слог в явной попытке дразнить. Старший мужчина засмеялся над этим – громко и шумно, и его смех разрушил атмосферу спокойствия, которую они создали. Он дрожал в руках старшего лейтенанта и ущипнул кожу на тыльной стороне ладони офицера, которая лежала на их торсах. - Ты можешь сделать карьеру комика, - сказал он. Чонин усмехнулся, отвечая: - У меня нет чувства юмора. - О, есть, - яростно возразил До. - Ты смешной– иногда. - Только иногда? - пальцы Кима рисовали бессмысленные формы на животе Кёнсу, где бы он ни касался. Он почувствовал дрожь старшего мужчины, когда невесомая ласка распаляла кожу под его одеждой. - Ты на самом деле не из шутников, - произнёс До. Его тон был лёгким, довольным и плавным. - Ты сказал, что у тебя нет чувства юмора, чтобы быть комиком. - Да, - беспомощно выдохнул Чонин. - Мне нравится, когда ты меня хвалишь. - Это солдат в тебе говорит? - Нет, - старший лейтенант ещё раз поцеловал висок Кёнсу. А потом немного ниже, ближе к брови мужчины. - Это просто Ким Чонин. - Ох, он, - До пожал плечами, как будто небрежно. Он звучал озорно, как ребёнок, только что вышедший из детской площадки. - Мне нравится этот парень Ким Чонин. Офицер низко прогудел в подтверждение. - Этот Ким Чонин должен быть действительно красивым. - Ты напрашиваешься? - передразнил старший и прижался ближе к Киму. - Он действительно. Красивый. Он похож на кинозвезду. - Я мог бы быть, - произнёс старший лейтенант, вскинув бровь. Кёнсу издал вопросительный шум, и та часть руки офицера, к которой он прижимался, завибрировала. - Если бы я не родился там, где пришлось. Когда пришлось. - Ты хочешь быть кинозвездой? - спросил До. Чонин почувствовал, как другой мужчина отодвинулся от него, извиваясь, так что его голова прижалась к груди Кима. Он почувствовал, что перестал дышать на секунду или две. Голова Кёнсу весила по-другому, не так как давление, которое он оказывал на себя, и грехи прошлых лет. - Не совсем, но, - офицер криво усмехнулся, - это лучше, чем быть солдатом, верно? До сделал паузу, покусывая нижнюю губу, прежде чем ответить: - Верно, - умиротворённая тишина накрыла их обоих, и Ким пододвинул Кёнсу ближе. Только в этот раз, сказал он себе. Только в этот раз, и он отпустит после рассвета. - Я был бы певцом. - Ты хочешь быть артистом? - большой палец старшего лейтенанта прижался к тазобедренной кости До, вырисовывая круги на тонком материале его одежды для сна. - Вроде того, - вздохнул старший и прижался ближе. - Если бы я родился позже на пятьдесят лет, было бы неплохо зарабатывать деньги только пением. Глухой на одно ухо и знаменитый. Звучит хорошо, нет? - Слишком хорошо, - усмехнулся Чонин. Его пальцы начали скользить по боку Кёнсу, медленно и невесомо – легчайшие призраки его прикосновений. - Если ты певец, то я буду танцором. Я хочу танцевать под звук твоего голоса. - Я думал, что ты хотел быть комиком, - заметил старший мужчина, когда Ким низко прогудел. До игриво усмехнулся. - Ты хоть умеешь танцевать? - Нет, - застенчиво признался офицер. - У меня было не так много вариантов для хобби, когда я рос. Кёнсу торжественно кивнул. Старший лейтенант чувствовал дыхание мужчины на своей коже, и его волосы щекотали нижнюю часть его челюсти, как игривый поцелуй. Старший мужчина добавил: - Если бы мы родились в 2000-х годах, как ты думаешь, мир был бы другим? Вопрос висел в воздухе, как петля – мир мог отличаться во многих отношениях. - Мы встретимся в 2024 году, - ответил он после паузы. Его голос был тихим и низким, как будто он молился. - Надеюсь на это, понимаешь? Что мы встретимся в другой жизни. Может быть, не будет никаких параллелей посреди полуострова. Кёнсу задрал голову вверх, и его губы мягко прикоснулись к уголку рта Чонина. До пробормотал в его кожу: - Я не уверен, где. Но я хочу, чтобы было тепло. Мы могли бы встретиться в другой стране. Офицер прогудел и наклонил голову ниже, чтобы Кёнсу мог поцеловать его в рот. Он поймал верхнюю губу старшего, проводя языком по нежной коже, прежде чем отпустить. - Я мог бы целовать тебя так же и через пятьдесят лет, - сказал Чонин. Прежде чем он пошутил, наступила тишина: - Или мир может закончиться в 2000 году. Кёнсу издал короткий смешок. - Ты всегда портишь момент, - выдохнул До, и движение его груди замедлилось. Он добавил. - Ты ужасный пессимист. - Извини, - неискренне ответил старший лейтенант. До задиристо прорычал на него. - У нас может быть столько моментов, сколько захочешь. А потом: - Ты ненавидишь это? Мой цинизм? - Нет, - быстро ответил Кёнсу. Слишком быстро. Чонин почувствовал, как кадык мужчины качнулся вверх и вниз, прежде чем он исправился. - Ненависть сильное слово. Я не– я не ненавижу это. Но. Мне это и не нравится. Извинение осталось во рту офицера, но прежде чем он успел что-то сказать, До уже начал говорить снова. - Не нужно извиняться, - произнёс он. - Это кто ты есть. Это делает тебя Ким Чонином так же, как отвратительные части меня делают меня Кёнсу. Тебе не нужно заставлять себя меняться ради меня. Я тот, кто должен это принять. - Я… - Чонин не мог найти слов в себе, поэтому он нежно поцеловал волосы мужчины. Тот пахнул летом – чуть-чуть как мыло в ванной, чуть-чуть как ветерок, чуть-чуть как цветы. Он был понемногу всем для Чонина. Не в силах подобрать слов, он пробормотал. - Спасибо, Кёнсу. Старший мужчина промычал, и офицер закрыл глаза. Темнота не была удушающей, когда сбоку от него лежал До. Одна из ног мужчины оказалась между ногами офицера, и они оба поймали друг друга в клетку своих рук. Ким последний раз поцеловал в висок другого и прошептал: - Спокойной ночи. Снаружи не было ощущения, что что-то не так. Что должно было что-то произойти, что встряхнуло бы основы их отношений. Самого их существования. Кёнсу был в руках Чонина, а Чонин был в руках Кёнсу. И почему-то этого было достаточно. До был единственной хорошей вещью среди всего плохого.

***

На границах Корейского полуострова была война. В краях сознания Чонина была война. А затем, рядом с ним, лежал Кёнсу, их пульс бился, а губы всё ещё дрожали от остатков поцелуев. И так или иначе, это было так– это было так просто.