high tides

Чонин собрал своих людей на рассвете – отряд скелетов в деревне скелетов на окраине Хэджу. Пограничный патруль был расположен ниже на несколько миль, а база выше примерно на пятьдесят. Все они были безукоризненно одеты в форму, причёсаны и умыты. Свежие взгляды смотрели на него с волнением, и это – это были люди, которых Чонин жалел. Для них война была игровой площадкой, а не полем битвы. Жизни были шахматными фигурами и одноразовыми игроками. Это были люди, которые не видели смерти – высокомерные и взволнованные, готовые спустить курок для упоения властью и адреналина. Сехун рядом с ним стоял прямо, и всё казалось тихим, если не считать ровного шума цикад. Их жужжание было громким, но, похоже, никто не возражал. Старшие в его взводе, те, кто служил где-то в другом месте или принадлежал к менее привилегированному классу и не имел защиты грязных денег, выглядели нездоровыми. Чонин в духе товарищества мысленно поднял бокал дешёвого пива или рисового вина, выкопанного из самых тёмных кладовых, принадлежащих более богатым семьям или мёртвым. - Обезопасьте периметр деревни насколько сможете, - приказал он. Его руки были за спиной, сложены и расслаблены. Его поза не умаляла его авторитета – то, что было рождено из опыта и юношеской глупости, когда он пытался стать мужчиной, будучи худощавым девятнадцатилетним юношей. - Направьте две группы огневой поддержки к подъезду к деревне на военном джипе. Одну в госпиталь, одну возле здания школы и три вокруг рынков. Если кто-то попытается сбежать, ведите переговоры. Если они будут настаивать, используйте угрозы и силу. Если им удастся проскользнуть мимо вас, пусть пули снаружи решат их судьбу. Чонин смотрел, как каменные лица кивнули, а двое или трое выглядели несколько больными. На это он снова поднял воображаемый стакан алкоголя. - Сехун и я разберёмся с главой деревни и его семьёй, - добавил старший лейтенант. Мрачные лица не отреагировали, но он мог видеть, как пальцы некоторых из его людей дёргались вокруг ручного оружия. Кто-то сзади размахивал ключами от машины. Через несколько часов либо майор Квак, либо другой старший лейтенант придёт с подкреплением – даже если подкреплять действительно было нечего. Деревня была равно, что мертва, закрытые рты перед холодными дулами, которые при неверном движении могли мгновенно согреться. Когда все были готовы к бою, и ружья были заряжены, Чонин одним словом отпустил свой взвод. Ему в ответ все синхронно отдали честь, и тяжелые ботинки зашуршали по разбитой земле уверенным шагом. Он кивнул Сехуну, и молодой человек быстро забрался на водительское сиденье оставшегося джипа. Чонин занял позицию рядом со своим заместителем, надёжно держась за бок. Его ногти бесполезно царапали металлические пластины движущегося автомобиля. Летнее солнцестояние разбавило тьму быстрыми мазками света, пока они двигались к большому дому, где жил глава деревни и две его дочери. Револьвер Чонина был у него на бедре, но сзади был полуавтомат, два огнестрельных оружия, одно для него, а другое для Сехуна. Там был небольшой деревянный ящик с боеприпасами, которые Ким несколько недель назад пересчитывал. Теперь пули будут проливать дождь из тёмно-красной крови, разбрызгивая её на сухую почву. Через несколько минут ярусная крыша дома старосты деревни оказалась поблизости. Сехун не торопился и не тормозил. Он вёл автомобиль на одной скорости, неизменной, словно ход часов, маневрируя по деревенской местности. Когда джип издал особый грохот, О произнёс: - Будет легко заставить старосту сотрудничать. Чонин повернулся к мужчине, и его тонкий рот неприятно скривился. Костяшки пальцев у него побелели от того, как крепко он держал большой руль. О сделал поворот, сначала притормозив, очень осторожно, как его и учили, прежде чем на Чонина нахлынуло осознание, словно смертная казнь или ультиматум. Или Кёнсу, тот раз, когда он пытался обуздать то, что чувствовал, потому что всё это было против того, во что он верил. Он произнёс ужасным и хриплым голосом, тихо, но слышно – как будто приглушённые голоса сделали бы это менее реальным: - У старосты Чона две незамужние дочери. Сехун кивнул, прежде чем начал замедляться. Колёса машины катились по мощёным дорогам, приближаясь к дому. Внутренний двор, который выглядел таким маленьким, когда их впервые пригласили на обед с некоторыми из жителей деревни, казался бесконечным, когда был таким пустым. Жужжали цикады, и визжали петухи. - Им необязательно быть незамужними, - мягко ответил Сехун. Он повернул джип, развернув руль, и припарковался. Чонину хотелось рассмеяться. Вот его заместитель – собирался угрожать человеку безопасностью его семьи, и всё ещё соблюдал надлежащий этикет вождения. Когда машина остановилась, молодой солдат добавил. - Хватит того, что они женщины. Тяжесть осела глубоко в животе старшего лейтенанта, и страх захлестнул его, когда слова встретила тишина раннего утра. Сехун слез с джипа, и его ноги со скрипом опустились на растрескавшуюся почву. Холод медленно рассеивался, когда солнце начало отбрасывать первые утренние лучи. Чонин спрыгнул и направился к задней части джипа. Он взял одно из небрежно лежавших длинных ружей и забросил две пачки пуль – одну для патронника его револьвера, а другую для винтовки, которую держал в правой руке. Он кивнул Сехуну, прежде чем они пошли к входной двери с высоко поднятыми головами, как приветственная делегация, но только менее дружелюбная– и вооружённая. Чонин предоставил молодому солдату удовольствие постучать костяшками пальцев по дереву, отмечая, что оно твёрдое. Дверь была тяжелой, и он знал, что, если деревенский староста не откроет, потребуется полный цилиндр его револьвера и ещё немного патронов, чтобы открыть её с силой. Может быть, даже особо жёсткие тараны из стали или бетона. Сехун трижды постучал должным образом, прежде чем начал колотить кулаками по дереву. Его лицо оставалось невыразительным на протяжении всего времени, пока Чонин стоял сбоку. Его винтовка была прижата к его бедру, и он расстегнул кожаный ремешок, удерживающий Наган, а затем снова защёлкнул его, чтобы быть уверенным, что револьвер будет легко достать, если староста побежит или ему удастся вытащить оружие. Дверь распахнулась с недовольным: - Что? Староста Чон был растрёпан, всё ещё одетый в одежду, в которой ложился спать. Чонин понял, что у таких мужчин, как он, была роскошная возможность просыпаться поздно утром, когда все уже ушли в поля или начали готовить свой завтрак. - Староста Чон… - начал старший лейтенант. Его револьвер блеснул на скудном солнечном свету, проникающим через облака над головой. Пожилой мужчина выглядел озадаченным, сморгнув остатки сна. - … деревня сейчас находится под командованием Корейской народной армии. Если вы не подчинитесь, мы вправе открыть огонь. - Ким сделал паузу, и глаза Чона медленно расширились. Внутри, за ним, Чонин услышал шорох. - Также мы вправе стрелять на поражение, сэр, если это потребуется. Мужчина задрожал от слов офицера; почти на минуту повисла тишина, и он выглядел так, словно не знал, что делать. Чон выглядел так, как будто его застали врасплох, прежде чем его взгляд превратился во враждебный. - Зачем вы это делаете, старший лейтенант Ким? - его голос был жёстким, стальным и холодным. - Почему вы здесь так рано утром? Мы ещё не завтракали. Слова Чона были беспечными и легкомысленными, и Чонин не знал почему, но его кровь закипела, когда он услышал, что сказал пожилой мужчина. Он ответил спокойно и монотонно: - Потому что люди в деревне работают на вас, староста, поэтому вам и не приходится вставать рано. Лицо мужчины побледнело, и Чонин смотрел на него – Чон был либо глупцом, либо самоубийцей. Он сжал челюсть и вздёрнул подбородок, слегка приподняв бровь, чтобы смотреть на них – Сехуна и его – как на недолюдей, хуже грязи под своими ногами. Чонин гадал, где тот человек, который сказал ему, когда они впервые встретились, что он сделает всё что угодно ради своей деревни. - Что же, вам явно приходится, старший лейтенант Ким и лейтенант О, - язвительно заметил староста. Его глаза всего на долю секунды метнулись с них на их оружие. Чонину было этого достаточно, чтобы знать, что в человеке, с которым он разговаривал, всё ещё были явные признаки скрытого страха. Прежде чем он смог ответить, уши старшего лейтенанта напряглись, когда он услышал какой-то шорох внутри. Лицо Чона лишилось своего здорового цвета, когда он побледнел как полотно. Позади него по непокрытому полу раздались лёгкие шаги. - Отец, - позвал сонный голос. - Кто там пришёл? - С-Сунён, - пробормотал Чон. - Возвращайся в свою комнату и не выходи. Чонин наблюдал, как Сунён зевнула, закутанная в халат, её лицо было опухшим от сна. Она ахнула, когда увидела Чонина и Сехуна, и её руки сразу же закрыли её лицо, пылающее красным. Когда она взглянула своими круглыми глазами между пальцами, её взгляд упал на прямую фигуру Кима. Он знал, что она видела – её побледневшего отца и двух солдат у двери с оружием. Руки, закрывавшие её лицо, спустились ко рту, когда она сдавленно ахнула. - Сунён, - повторил Чон на этот раз жёстче. Авторитетнее. - Вернись в свою комнату. Сейчас же. Девушка поспешила и чуть не споткнулась, возвращаясь в свою спальню. Раздался быстрый хлопок деревянной двери, когда её с силой сдвинули, и звук чего-то опрокидывающегося вместе с прерванным криком. Когда стало тихо, вся храбрость на лице старосты исчезла, растворившись в страхе и бегающих глазах. Его шея вытянулась в сторону спальни дочери, а короткие пальцы сжимали край рубашки для сна. Он стиснул челюсти и, похоже, изо всех сил старался не стучать зубами. - Будете ли вы, - спросил Чонин, - сотрудничать? На это действительно не было ответа. У Чона был другой выбор, но Чонин был уверен, что ему не понравятся его последствия. Кивок его головы был незаметен, прежде чем он опустил взгляд в пол на пальцы ног. Его плечи тряслись, и Ким задался вопросом, не заплачет ли старик, не сломается ли он и не распластается по полу, как старая набивка для подушек. Возможно, это был гнев – жгучий и всепоглощающий. Чонин был благодарен за то, что он чутко спал, и во время войны почти не закрывал глаза, всегда проверял изменения в воздухе и держал уши навострёнными. Наган остался в кобуре. Старший лейтенант задался вопросом, что Кёнсу подумает о нём сейчас, когда увидит, что он заставил сделать человека перед собой – какие мысли о последствиях он ему внушил.

***

Конец света пришёл систематическими вспышками – рядами солдат, исчисляемыми сотнями, бронетехникой и открытыми джипами, запасами вооружения. Они целенаправленно штурмовали поселение. Тяжёлые колёса стучали по твёрдой земле, пока жители деревни прятались в своих домах, выглядывая из окон. Чонин наблюдал, как дети уходили из школы, их уроки отменялись. Староста Чон сидел в ратуше, дрожа, на деревянной скамейке в гостиной. Старший лейтенант молчаливо стоял позади него, пока они ждали, что вот-вот должно было случиться. Это было очень похоже на просмотр фейерверков в небе или большие взрывы, создаваемые наземными минами. Когда Сехун открыл дверь снаружи, к ним вошёл майор Квак в сопровождении двух солдат, стоящих по обе стороны от него. Мужчина опустил взгляд на деревенского старосту, который смотрел вверх вызывающе и злобно вздёрнув рот. Во взгляде Квака было озорство, когда он сказал: - Приятно познакомиться. Я майор Квак из 105-й роты Корейской народной армии. - Я не спрашивал, - отрезал Чон, прежде чем плюнуть на землю. Он едва не задел полированный правый сапог Квака, и майор посмотрел вниз, прежде чем его лицо бесстрастно остановилось на лице деревенского старосты. Его глаза переместились к Чонину, и он сразу понял, что ему нужно делать. Квак перевёл взгляд, холодный и неумолимый, на сидящую фигуру Чона, когда старший лейтенант отошёл от него. Без предупреждения он ударил старосту ладонью по левой щеке, в результате чего шея мужчины дёрнулась вбок. Звук был слышен по всей комнате, и Чон издал свистящий звук. Чонин подумал: этот человек спас Кёнсу. Когда он отодвинулся в сторону, тыльная сторона его руки болела. Щека Чона пылала красным от силы удара, и он ещё не выпрямил шею. Чонин чувствовал себя взвинченным, несмотря на годы, которые провёл в учебном военном центре – со всеми специальными уроками для таких особых учеников, как он. Как заставить человека подчиняться. Как заставить говорить. Как превратить человека в марионетку. Как сломать его. Как превратить человека в бездушную машину. - Посмотри на меня, - приказал Квак. Чон не пошевелил головой, безвольно откинув её в сторону. Чонин заметил, что его дыхание стало прерывистым; его грудь тяжело вздымалась и опускалась, как будто на его грудной клетке лежали кирпичи, давя на него. Староста деревни не двинулся с места, и майор Квак взглянул на Чонина и приподнял густые брови. Старший лейтенант подошёл ближе к Чону, и его левая рука легла ему на затылок. В комнате было тихо, когда он обхватил череп пожилого мужчины, прежде чем его пальцы прошлись сквозь волосы. Он сделал это как можно медленнее, и староста напрягся под его хваткой. Чонин взял пучок волос перед тем, как потянуть. Резкий рывок заставил Чона издать громкий вопль боли. Офицер дёрнул мужчину за волосы, но тот продолжил сопротивляться. Староста деревни уклонился, пытаясь вырваться, и Чонину пришлось использовать свободную руку, чтобы заставить его остановиться. Он обвил ею челюсть мужчины, удерживая до синяков, впиваясь пальцами в кожу. Когда Чон попытался сопротивляться, он прошёлся ногтями по лицу мужчины, намеренно оставляя яркие красные следы. - Фамилия, - потребовал Квак. Каблуки его ботинок щёлкнули по цементному полу, когда он сделал шаг вперёд. Этот человек был ниже Чонина, но властен, он мог заполнить всю комнату одним своим присутствием. Чон выглядел так, будто собирался сопротивляться, поэтому офицер избавил их обоих от неприятностей и резко дёрнул мужчину за скальп. Его ногти впились в кожу. Староста снова зашипел от боли, когда Ким погрузил ногти глубже, оставляя после них розоватые полумесяцы. - Чон, - выдохнул он. Старший лейтенант ослабил хватку, и Квак издал довольный звук. Сердце Чонина колотилось в груди от шквала эмоций. Где-то в глубинах его разума назревала буря, которую он игнорировал. Квак одобрительно взглянул на него, и Ким, который обычно встрепенулся бы, почувствовал, как что-то холодное скручивается в животе, поднимаясь по груди. - А теперь, староста Чон, - протянул майор Квак. Он сцепил пальцы за спиной, щёлкая языком. Двое солдат позади него ещё не произнесли ни слова и кажется даже не дышали. Чонин крепче сжал волосы мужчины, но ногти, которыми он пытался впиться в его кожу, ослабли. Розовые отметины выглядели ужасно. Майор Квак снова открыл рот, чтобы извергнуть яд. - Вы проведёте нас к себе домой, и мы обыщем вас на предмет доказательства сговора против государства. Если вы не подчинитесь… - на лице Квака появилась хищная улыбка. Чонин подавил дрожь, пробежавшую по спине. Староста же её подавить не смог, - …значит, как мне стало известно, у вас две дочери, не так ли? Чон резко вздохнул, и его рот пытался составить слова, пытаясь угнаться за горькими мыслями. Чонин увидел точный момент, когда плотина прорвалась, и сквозь неё вылилась вода. Это было зрелище, особенно на таком близком расстоянии. Квак мог разбить человека на крошечные кусочки одним взглядом и хорошо поставленным заявлением, и всё это, не касаясь оружия в кобуре на бедре. - Пожалуйста! - взмолился Чон. Его голос был высоким, а ноги дрожали. Он упал на колени со скамейки, на которой сидел, увлекая за собой руку Чонина. Старший лейтенант сразу же отпустил мужчину, когда тот начал умолять, беспомощно елозя. Квак смотрел на него, на старосту в стенах деревенской – его – ратуши, стоящего на коленях, как будто тот был в церкви и молился богу. Квак выглядел удивлённым. Чонин отвёл взгляд. В рыданиях Чона он видел больше, когда тот прокричал: - Только не мои дочери. Я сделаю всё, что вы попросите, только не навредите моим детям. Пожалуйста. Квак снова прищёлкнул языком, на этот раз с улыбкой. Офицера обдало холодом от того, насколько тепло это выглядело. В тот момент он почувствовал, что всё пошло не так, как будто всё начало перестраиваться – медленными пинками, толчками. - Ты простой человек, Чон, - произнёс Квак. Старший лейтенант случайно взглянул на него и увидел, как майор ухмылялся, глядя на лежащего вниз лицом главу деревни. Двое солдат, стоящих по бокам Квака смотрели в другую сторону. Слова Кёнсу звенели в голове Чонина – что те, кто бездействовал, были так же виновны, как и преступники. Солнечный свет струился сквозь окна, отражаясь на бронзе оружия и заставляя его блестеть. Чонин вздохнул и отвернулся.

***

За каких-то два часа старший лейтенант почувствовал как будто он и остальные солдаты вывернули деревню наизнанку. Некоторые из мужчин ушли в дома, где вместо плетёной соломы были многоярусные крыши. На улице почти не было людей, и те, кто вышли, вели себя так, будто всё в порядке. Чонин наблюдал, как один из жителей деревни, имя которого он не знал, но определённо видел дважды или трижды, вывел небольшой отряд солдат на одну из улиц, указывая на большие ворота, сделанные из толстого дерева и утолщённого чугуна. Расслабляющая товарищеская атмосфера превратилась в иллюзию, пока офицер смотрел, как те же люди, которые жили в этом месте, собрали солдат и вели их в дома богатых. Это не должно было шокировать Чонина. Но шокировало. К третьему часу он так и не увидел ни пряди волос Кёнсу. В одном из переулков поменьше поднялся дым, чёрный как смоль, крики эхом разносились в тишине. Чонин наблюдал издалека, прислушиваясь к крикам и мольбе, обрывающимся болезненным стонам. Он отвёл взгляд. К четвёртому часу отряд, посланный майором Кваком, вернулся вместе с четырьмя людьми. Квак размахивал конвертами, а у Чона были высохшие следы от слёз на лице. Чонин не видел, чтобы кто-то шёл за ним, и не был уверен, стоит ли ему чувствовать облегчение. И тогда майор произнёс: - Следуйте за мной во двор, старший лейтенант Ким. Один из людей Квака резко схватил Чона за плечо, и тот споткнулся из-за дрожи в коленях. Чонин прошёл мимо него, на шаг позади старшего солдата. Сзади раздались шорохи и звук соприкосновения кожи с кожей. Чонин продолжил идти. Во дворе была публика. Старший лейтенант сначала почувствовал холод, а затем обвиняющие взгляды. В нескольких метрах слева от него женщина, которая дала Кёнсу лишнюю конфету, когда он купил целый пакет, бросила на него вопросительный взгляд. Его лицо оставалось стоическим. Сехун уже был там, стоял рядом с некоторыми другими солдатами. Чонин был удивлён, увидев двух других жителей деревни на коленях на земле. Квак остановился посередине, пока рядовой, сопровождавший Чона, толкнул его вперёд. Староста села упал на голени, упёршись руками в землю. Он присоединился к двум другим мужчинам, и, когда Чонин присмотрелся, он увидел, что те были ещё мальчиками – румяные и едва повзрослевшие. Вероятно, им было лет восемнадцать или девятнадцать. Прежде чем Ким смог сделать неглубокий вдох, Квак вытащил сложенные клочки бумаг из конвертов, что держал. Он помахал ими, и Чонин заметил на нескольких упавших страницах буквы. Никто не стал их поднимать. Все задержали дыхание в напряжённой атмосфере. Майор Квак заговорил привычным лидерским голосом, привлекая внимание толпы: - Мои люди и я нашли доказательства того, что ваш глава деревни, староста Чон, был в заговоре против истинной Кореи. - Он держал одну из страниц перед собой, и на его лице вспыхнуло отвращение. Чонин ждал, затаив дыхание. Квак зачитал вслух: «В моей деревне остановились люди из Корейской народной армии. Их всего двадцать три, но я подозреваю, что их будет больше. Не знаю когда, но у меня есть предчувствие, что Север скоро сделает шаг. Я предполагаю, что они сначала возьмут полуостров Онджин, так как это изолированное место, и его будет намного сложнее защищать». В толпе раздался шёпот, Квак замолчал. Через некоторое время его голос заглушил шум. Чонин застыл на месте. Майор добавил с сардонической улыбкой: - Там был подробный отчёт о нашем вооружении, размещённом в одном из складов, принадлежащих самому старосте Чону. Он был подписан 21 апреля. Болтовня снова вспыхнула, прежде чем Квак хлопнул в ладоши. Мгновенно воцарилась тишина, только Чонин слышал взрывы и сердцебиение. - Двое других… - Майор небрежно помахал двум мальчикам, теперь отчаянно трясущимся и громко плачущим. - …были использованы Чоном для доставки сообщений Онджину. Мы нашли ещё несколько писем, в которых всё говорит о государственной измене. Когда слова майора дошли до людей, воцарилась мёртвая тишина. Слова застряли в горле Чонина, и он замер, когда Квак вытащил своё оружие из кобуры. Револьвер был начисто отполирован. Люди отступили на шаг. Пальцы майора Квака были прямо на стволе, но его большой палец завис над предохранителем. Трое мужчин, казалось, начали дрожать сильнее, из их горла вырывались всхлипы, прерывая слова. Чонин знал, что их троих не защитить. Он знал, что никто не должен вмешиваться, и Квак кружил вокруг троих, словно хищник. Чонин задавался вопросом, почему никто не уходил, прежде чем до него дошло. Майор Квак хотел аудиторию. Ким собирался притвориться слепым, когда знакомое пятно двинулось вперёд. Его рот от удивления чуть не упал на землю, но солдат внутри него знал, где он был. Он смотрел, как Кёнсу вышел вперёд, его глаза горели, а солдаты напряглись. Его глаза явно затуманивала ярость. Его руки были сжаты в кулаки, а зубы обнажены, готовые щёлкнуть и зарычать. Квак окинул его взглядом, забавляясь, но, казалось, быстро потерял интерес. Чонин наконец смог дышать, когда майор отвёл взгляд от пылающего Кёнсу и– - Нет предательства, если нет государства, - произнёс До. Его голос не дрогнул, и Чонин в ту же секунду почувствовал гордость внутри себя, прежде чем подумал, чёрт возьми, когда страх быстро заменил растущую внутри теплоту. - Есть, мальчик, - Квак закатил глаза, скривил рот, глядя на Кёнсу сверху вниз. - Север планировал объединить полуостров, спасая его от диктатора Ли Сынмана. Будьте благодарны за освобождение, которое мы даём народу Кореи. Небрежное замечание, похоже, разозлило Кёнсу, и он коротко фыркнул. - Объединение? Освобождение? Не шутите со мной, сэр, - почтительное обращение соскользнуло с языка мужчины невежливо. Чонин собирался сделать шаг вперёд, когда послышались вздохи. Его мир рухнул, когда он увидел револьвер Квака, направленный прямо в грудь Кёнсу. Чонин знал, что майор мог довольно легко выстрелить в старшего с такого расстояния. Менее чем за секунду пуля могла просвистеть и вонзиться в До, поднимая брызги крови и оставляя едва дышащее тело. Квак не выстрелил. Вместо этого его рука оставалась прямой и замершей. Старший лейтенант собирался выйти, когда почувствовал чью-то руку на сгибе локтя. Обернувшись, он увидел предупреждающее лицо Сехуна, покачавшего головой. Чонин дрогнул, наблюдая за разворачивающейся на его глазах катастрофой. На лице Квака была улыбка, и Чонин знал, что она значила – это была улыбка человека, готового сломать другого. Он спросил: - Ты хочешь, чтобы я их отпустил? - Да, - просто ответил Кёнсу. Квак склонил голову набок, и Чонин ждал взрыва из дула огнестрельного оружия. Рука майора всё ещё была вытянута, а указательный палец был параллелен длине ствола. Майор Квак со злобой на лице произнёс: - Тогда встань на колени, и будешь наказан вместо них. Кёнсу заметно вздрогнул. Его голова повернулась к мужчинам, стоявшим на коленях – плачущим и избитым. Чонин знал, что на лице старосты Чона были багровые отметины, соответствующие форме и размеру его пальцев. Он смотрел, как правая нога Кёнсу сделала шаг, и воздух вокруг них будто замер. Никто не говорил. Чонин едва мог дышать, не желая ничего, кроме как броситься перед До и остановить то, что он собирался сделать. Бессмысленный альтруизм. Самоотверженный героизм. Идиотизм. Он видел, как на лице Кёнсу постепенно отражалась война. Это было видно по тому, как его щёки покраснели от гнева, как качался его кадык, его горло было напряжено и сжималось. Чонин видел нерешительность в позе старшего и был уверен, что майор не упустил этого. Квак задумчиво фыркнул, растянув губы в широкой улыбке. Он снял предохранитель со своего револьвера, и сердце Чонина забилось у него в груди, когда он подумал, что тот собирался выстрелить в Кёнсу. Кёнсу задрожал, но застыл на месте. А потом, бах. Старший лейтенант наблюдал, как один из мальчиков с громким криком рухнул на землю, схватившись за плечи. До замер, тяжело дыша. Его руки закрывали рот, а глаза были широко раскрыты, переполненные эмоциями. Его лицо застыло в страхе, а грудь быстро вздымалась. Квак выстрелил ещё два раза, и Чон и другой мальчик упали на землю с громким воплем. Почва под их корчащимися телами окрашивалась в красный. Среди собравшейся публики никто не кричал. Большинство из них закрывали глаза, а некоторые даже закрывали уши. Майор, не глядя, положил револьвер в кобуру. Его взгляд был нацелен на Кёнсу, и в этот момент сердце Чонина было в горле. Кончики его пальцев были холодными, он сжал руки в кулаки, пытаясь не дать им дрожать. Рука Сехуна всё ещё была на его локте, словно пытаясь удержать его на месте, чтобы он не рванул. Ярость пробежала по всему существу Чонина, а затем – облегчение. Кёнсу стоял там, трясущийся, но здоровый. Живой и тёплый. Слёзы навернулись на глаза старшего, но Чонин мог довольствоваться и этим. Дышащий До было лучшим, что могло случиться. Офицер знал в тот момент – может быть, даже раньше, но принятие появилось только сейчас, когда он увидел, как колени Кёнсу почти подогнулись под ним, – что если бы Квак нажал на курок, тогда Чонин нацелил бы свой револьвер на своего командира, приставив дуло к его виску. Никакой пощады. Никакого раскаяния. Можно делать множество вещей– с любовью.

***

Когда настал полдень, в деревне давно стало тихо. Солдаты поселились в импровизированных бараках – доме Чона, куда установили мелкие устройства связи и принесли сушёную еду. Обеих дочерей старосты поместили в дом другой семьи, но в основном они остались невредимыми. За двумя мальчиками и Чоном ухаживал один из военных врачей, которого привёл Квак, обматывая тонкой марлей кровавые раны. Майор бросил на доктора взгляд, когда тот попытался предложить обезболивающее, чтобы заглушить боль, заявив, что использовать его на лицах, симпатизирующих Югу, – пустая трата медицинских материалов. Чонин всё ещё не оправился от адреналина, когда майор Квак позвал его из гостиной вместе с другими старшими лейтенантами. Мужчина окинул их пристальным взглядом, и все они внимательно отдали честь, одновременно – словно собаки, обученные выполнять приказы своего хозяина. Чонин ощутил на языке вкус желчи, поднимающейся к его горлу. Его тошнило из-за того, что они были заперты в чужой комнате, которую отняли у других. Квак медленно кивнул им и сразу же приказал: - У меня есть список гражданских, которых я поставил под ваше командование. У вас меньше дня, чтобы убедиться, что они могут убить хотя бы одного ублюдка с другой стороны, прежде чем они протянут копыта. Он барабанил пальцами по столу, а Чонин всё ещё смотрел на офицера. Это была такая разница – вот они, стоят правильно с ровными спинами, в то время как солдат более высокого ранга, которому они подчиняются, сидит на полу, небрежно раскинув ноги. Рядом стоял стакан рисового вина и наполовину полная бутылка. - Кого бы вы ни обучили, вы также будете нести за них ответственность, когда мы выйдем навстречу батальону, а затем и остальной части полка. - Майор сделал большой глоток алкоголя. Было около 13:00, и Чонин уже мог представить, как сильно дыхание старшего несло едким запахом перебродившего напитка. Он добавил, взмахнув пальцами: - Ваша команда увеличится в размерах, больше, чем это принято для вашего ранга. Не просите меня о повышении, - он пожал плечами, и его взгляд пробежался по их ожидающим лицам. - Получите его, когда придёт время. На данный момент наша главная цель – следовать указаниям подполковника Джо. Без лишних слов майор Квак протянул каждому по листу бумаги. Чернила, просочившиеся на другую сторону, испачкали кончики пальцев Чонина. Он отрешённо подумал, что это похоже на окровавленную кожу – красный, который был не его, на золоте его тела. Ким просмотрел лист, читая имена. Его сердце подпрыгнуло, а живот внезапно упал, когда он увидел одно из имён. Его пальцы не дрожали, но это было чертовски близко. Там, перед девятнадцатилетним парнем по имени Рю Бёнхо, был 25-летний До Кёнсу, сирота. Мир Чонина пошатнулся, когда из его лёгких исчез воздух с нацарапанными буквами. Кажется, ему придётся по-другому выполнить своё обещание, данное старшему. Он подумал о том, как обычно проходили базовые тренировки, и задался вопросом, сколько они с Кёнсу продержатся, прежде чем старший взглянет на него и увидит другого человека.

***

Чонину дали одиннадцать мужчин, на самом деле мальчиков, совсем зелёных, с грубыми руками и яркими глазами. Старшим из призывников – если их вообще можно было так назвать – был Кёнсу, ему было 25 лет. Младшему едва было 18 лет, до его Дня рождения оставалось три месяца. Чонин не мог вспомнить имена мужчин из своего списка, не тогда, когда он знал по опыту, что они могут легко исчезнуть в разгар войны со скоростью немного медленнее, чем выпущенная пуля. Двое из его рядовых предоставили им заштопанную униформу – универсальную одежду, которая царапала кожу. Сапоги были либо слишком большими, либо слишком маленькими, потому что всё было и будет чужое. Они были в разгаре войны, чего, судя по тому, как они держали оружие и волочили ноги во время бега по галечным тропам на тренировках, никто из них не хотел. Чонин наблюдал, но на самом деле он мог видеть только Кёнсу. Его взор был заполнен старшим человеком – Кёнсу был одет в неправильную униформу, слишком большую и слишком неудобную, будто война никогда не была для него, Кёнсу неправильно держал пистолет с пальцем уже на спусковом крючке, Кёнсу дышал ровно, когда они преодолели километры бега, ни разу не останавливаясь и ни разу не показывая, что он вот-вот задохнётся. Чонин наблюдал за одиннадцатью мужчинами, но видел только одного из них. Несколько раз старшему лейтенанту приходилось ловить себя на том, что он был готов произнести Кёнсу, повторяя имя снова и снова с нежностью. Его взгляд не блуждал, не покидал мужчину, и он урывал моменты и секунды, как и раньше, но провёл черту перед тем, чтобы называть Кёнсу по имени и вместо этого выбрал До. Вечернее небо сменило цвета, когда Чонин выкрикивал приказы призывникам, и одиннадцать из них, не имевшие надлежащей подготовки или протокола, ни разу не жаловались. Ким, если честно, ждал, когда Кёнсу взорвётся ему в лицо, плюнет прямо перед ним. По крайней мере, это заставило бы До взглянуть на него, в отличие от этого кошмара, которому он хотел положить конец, поскольку старший, казалось, решительно игнорировал его присутствие.

***

25 июня 1950 г. Если Чонин думал, что конец света наступит в результате внезапного взрыва, сплошных густых облаков тёмного дыма и обломков, тогда, должно быть, он ошибался. Конец света наступил с грохотом выстрелов среди простирающейся тишины, доносящихся от того места, откуда они не должны были доноситься, в центре Онджина, который находился в милях от их места. Это было не более чем несколько выстрелов, крохотные колебания воздуха, но тонкие взмахи крыльев создали грозы. В один момент они были в деревне недалеко от границы, тренируя людей, а в следующий, когда не прошло и дня, майор Квак повёл их вниз, чтобы встретить остальную часть батальона, а затем и полк. Среди почти 4000 человек в их корпусе Чонин чувствовал себя муравьём, который мог быстро исчезнуть из-под радаров, легко проскользнув в МВД, пока вокруг не начался хаос. Тем не менее он был здесь, возглавляя свой взвод в 105-й роте, группу случайных марионеток, одиннадцать из которых никогда раньше не касались оружия, и тем более не стреляли. Один из них, которого Чонин знал уже два месяца, быстро украл личность, что он тщательно культивировал за годы, проведённые на потрескавшихся улицах Вонсана до военного порабощения. Кёнсу смотрел на разногласия с солдатами, потерянный в густой атмосфере войны, которая уже шла. Рано утром они последовали за людьми, уже перешедшими границу, под артиллерийским огнём. Самое смешное, что такой крохотный человек, как Чонин, больше не знал причин. Майор Квак вверил их под командование подполковника Джо. Джо был под командованием полковника, старика, которому было 50 лет, которого Чонин видел только гуляющим посреди лагеря, но с которым никогда не разговаривал. Самое смешное, что для старшего лейтенанта 25 июня не было чем-то примечательным. Когда он лёг спать, лёжа на земле с камешками, упирающимися в спину, и убаюкиваемый звуками вражеского огня и громовых голосов, единственное, о чём он мог думать – это Кёнсу. Который ещё не разговаривал с ним, но чьи глаза прожигали в нём дыры, когда они пересекали параллель бок о бок с сельским жителем, имя которого всё ещё ускользало от него, но он запомнился своим взглядом и твёрдыми руками, когда нажал на курок и попал в яблочко.

***

26 июня 1950 г. Чонин проснулся через час, и быстрый осмотр их временного жилища показал признаки жизни. Склад, который они реквизировали в Ыйджонбу, в провинции Кёнгидо, был переполнен человеческим шумом. Некоторые явно не могли уснуть, у них были мешки под глазами, а другие, те, что были постарше, выглядели так, будто у них не было проблем, свернувшись под изношенными мешками, что использовались как одеяла. Он свернул собственный тюфяк, запихнув его в выданный военный рюкзак, прежде чем отправиться в ванную со своими принадлежностями. Он осторожно избегал развалившиеся на земле тела, бродя по большому пространству, в котором место оставалось только для дыхания. Ким перешагнул и отошёл в сторону от спящих мужчин, и у некоторых, как он заметил, не было ни самодельного одеяла, ни грубой кровати. Офицер задался вопросом, было ли это у Кёнсу, потому что тот всё ещё был призывником, в отличие от Чонина, который уже был старшим лейтенантом. Он чуть не споткнулся о рядового, который метался во сне и стонал, ударившись большим пальцем ноги о его бок. Никто из солдат не проснулся. Когда Чонин шёл по маленькому коридору, он обнаружил, что глубоко вздыхает и замедляется. Здесь воздух казался чище, менее загрязнённый и пахнущий порохом и кровью. На его лбу выступили капли пота, сердце колотилось в груди, пальцы дрожали, а ладони становились липкими. Рука старшего лейтенанта потянулась к револьверу, который всё ещё был у него в кобуре – привычка; в это время никто никогда не должен был выпускать из рук оружие. Металл обдал холодом кожу его руки, когда потные ладони скользили по стволу. Его указательный палец быстро прошёл сквозь дуло, а рука охватила всё огнестрельное оружие, обогнув тяжёлый из-за заряда нескольких 7,62-мм пуль барабан. Часто вздыхая и моргая Чонин пришёл в себя, почувствовав, что время снова от него убежало. Это был постоянный далёкий звук шумного смеха и негромких шуток. Его рука всё ещё обводила револьвер, когда температура потянула его вниз, вернув обратно оттуда, куда он плыл. Глубоко вздохнув, он грубо провёл пальцами по волосам, потянув за пряди с небольшим усилием – достаточно, чтобы боль вернула его в реальность. Рука соскользнула с его шеи и поползла по деревянным бусинам чёток его матери, заправленным под униформу. Чонин нашёл общую ванную комнату, скорее всего, предназначенную для работавших на складе людей, прежде, чем они штурмом отобрали его, и повернул направо. Здесь коридор был уже – менее безопасный. Огни мерцали и издавали едва слышные скрипучие звуки, что добавляло жути после полуночи. Когда он шагнул к двери, то услышал приглушённые стоны, перемежающиеся с руганью и звуками чьей-то рвоты. Коридор потемнел менее чем на секунду, прежде чем снова стал светлее. Чонин сделал долгий вдох, а потом медленно выпустил струю воздуха. Его ладонь всё ещё была влажной от пота и когда она сомкнулась вокруг металлической ручки, то сразу же соскользнула. Старший лейтенант услышал те же самые звуки и подумал о том, чтобы послать всё и оставить того, кто был внутри, наедине со своими страданиями. Тем не менее острая необходимость умыться и, возможно, сбрить первые тени над губой, заставила его вытереть руку о брюки. Петли заскрипели, когда он толкнул дверь. Это был мужчина, одетый как один из рядовых. Подол его штанов обтянул его лодыжки, пока он низко согнулся, издавая удушающие звуки и кашляя. Чонин моргнул и прищурил глаза от яркого света, пытаясь разглядеть знакомую фигуру, присевшую на пол. Его брови нахмурились и– - Кёнсу? - он ахнул. Он толкнул дверь, чтобы закрыть, и её визг был громким, прежде чем она с грохотом встала на место. При этом у старшего вытянулась шея, и он повернулся. Его глаза расширились, когда он увидел Чонина. Ким мог различить бледное лицо Кёнсу, которое стало зелёным из-за того, как плохо ему было. Все мысли о себе улетели, когда старший повернулся спиной, чтобы вырвать пустотой один раз, а затем и ещё два. Чонин преодолел расстояние в три шага и упал на колени рядом с более низким мужчиной. Кёнсу вздрогнул, когда рука офицера легла ему на плечо. Его лицо нахмурилось, когда что-то холодное прокатилось по его животу, прежде чем растаять, и До погрузился в ощущение его тепла. Старший повернулся к офицеру со слабой улыбкой, открыв рот, но его прервал кашель. Он подался рвотному позыву ещё раз, и Ким вздрогнул, почувствовав запах желчи на полу. До задрожал под его рукой, и единственное, что старший лейтенант мог сделать, это погладить мужчине спину. Его волосы были уже короткими, и другая рука Чонина обвилась вокруг черепа старшего, рисуя на нём круги, что, как он надеялся, было успокаивающим жестом. Ким позволил Кёнсу согнуться в безуспешной попытке опустошиться. Его колени всё ещё были на полу, и он дал старшему возможность дышать, всё ещё держась близко и не желая тратить ни секунды, когда другой выглядел так, будто был олицетворением смерти. Через минуту или две До поддался последнему порыву рвоты, всё ещё сухому, прежде чем выпрямиться. Чонин оттащил старшего, поддерживая его и прижимая к себе сбоку. Он не стал спрашивать, в порядке ли мужчина, а вместо этого решил сказать: - Держись за меня. Пальцы сжались на ткани его военной формы, когда Кёнсу всхлипнул. Офицер обнял его узкие плечи, подхватив за предплечье, и осторожно проводил их двоих к раковине. Ким отпустил До, и тот схватился правой рукой за край раковины, но не смог удержаться и упал. Чонин вытащил небольшой стакан из сумки, что оставил в футе, наполнив его водой из-под крана. Промышленная ванная комната была непохожа на те, которые были в некоторых бедных домах в сельской местности, откуда был Кёнсу. На расстоянии вытянутой руки располагался большой контейнер с солью, чтобы они могли почистить зубы. Офицер зачерпнул немного и подсунул руку под медленную струю воды, прежде чем помешать смесь указательным пальцем. - Прополощи этим горло, - приказал он, передавая Кёнсу стакан. Пальцы До всё ещё дрожали, и когда он поднял голову, сердце Чонина сжалось от хриплого «Спасибо». Лицо старшего мужчины было зелёное и болезненное; его пальцы дрожали, когда он потянулся за стаканом с солёной водой. Ким протянул его, обхватив руку Кёнсу своей, и осторожно обвил пальцы мужчины вокруг изгиба. До закрыл глаза и прополоскал горло. Офицер держал руку под подбородком старшего на случай, если прольётся немного воды. Когда Кёнсу закончил, Чонин обхватил его подбородок. Кожа мужчины была холодной, а щёки всё ещё были бледные. Ким стёр остатки солёной воды со рта старшего большим пальцем и наклонился. Когда он приблизился, то почувствовал, как Кёнсу напрягся из-за его прикосновений, но прижался губами к губам другого мужчины, нежно поцеловав его. Чонин открыл рот и двинул им, поймав нижнюю губу мужчины. Когда он провёл языком, Кёнсу расслабился и ответил. Чонин прижал его к раковине и опустил свободную руку на спину До. Его пальцы заскользили вниз по грубой ткани униформы. Он просунул руку между бетонным краем и мягкой плотью чуть выше копчика Кёнсу, прежде чем углубить поцелуй. Бетон был шершавым на тыльной стороне его ладони, но тепло спины Кёнсу притупляло боль. До первым отстранился, и его рука прижалась к груди Чонина, где между их телами почти не было места. Взгляд старшего мужчины метнулся ко всё ещё закрытой двери, когда он провёл языком по верхней губе. Он сказал дрожащим голосом: - Кто-то мог зайти и увидеть нас, Чонин. Ким солгал бы, если бы сказал, что во время того, что они делали, внутри него не было страха, но теперь, когда он не целовал Кёнсу, его разум снова мог нормально думать. Однако он знал, что это и не было правдой. Он медленно моргнул несколько раз, разглядывая лицо старшего. Оно было слегка розовым. Чонин убрал руки по бокам. - Ты солёный на вкус, - сказал он. Кёнсу фыркнул. - Ты на вкус такой, будто тебе тоже нужно прополоскать горло. Ким ответил с усмешкой: - Нужно. Вот почему я пришёл сюда. И я обнаружил… - Его глаза скользили по фигуре Кёнсу, радостно подмечая, что другой мог стоять, не подгибая колени. - …как ты, болезненно выглядящий, извергаешь еду, которую съел пару часов назад. Он посмотрел на До, и тот отвёл глаза, глядя куда угодно, но не на Чонина. Офицер вздохнул и повернул голову, чтобы взглянуть на дверь. Шансы, что кто-нибудь зайдёт к ним, были невелики, учитывая поздний час и тот факт, что припасы ещё не были правильно нормированы. Ещё не у всех было мыло и деревянный ящик с набором для бритья, откуда-то украденным. Чонин шагнул вперёд и обнял Кёнсу. Старший мужчина вывернулся в его объятиях, протестуя: - Не надо. Кто-то увидит нас и– - И что потом? - спросил старший лейтенант мягко в волосы Кёнсу. - Нас исключат или расстреляют. - Он наклонил голову, поцеловал мужчину в висок и прошептал ему в кожу. - Позволь нам расслабиться на мгновение. Дай мне минутку, Кёнсу. - А потом. - Я никогда не позволю этому случиться с тобой. Мужчина издал лёгкий протестующий звук, но уткнулся лицом в шею Чонина. Старший лейтенант почувствовал себя слабым при контакте; его ноги будто были готовы прогнуться под ним. Он поменял их местами и прислонился к раковине, а Кёнсу прижался к его коже открытыми поцелуями. Он засмеялся и наклонил голову в сторону, предоставляя мужчине доступ, и лениво прокомментировал: - Я думал, ты не хочешь, чтобы нас поймали. До фыркнул в его шею; тёплое дыхание щекотало его вместе с короткими завитками волос. Старший не ответил и двинул губами, чтобы покрыть горло Чонина лёгкими поцелуями. Ким удовлетворённо вздохнул. Когда Кёнсу прекратил свои движения, кожа офицера стала красной, и внизу его живота появился приятный жар. Не из-за вожделения, а физического контакта и близости с меньшим мужчиной в его руках. До обвил руками талию Чонина, положив не неё обе ладони. Старший лейтенант позволил молчанию между ними усилиться, пока они смотрели друг на друга. На лице Кёнсу была лёгкая улыбка, хотя он видел в ней опасения и страх. Ким понял, что сам улыбается, как идиот, целиком и полностью очарованный. Ещё через минуту он мягко спросил: - Почему ты избегал меня, дорогой? Улыбка До медленно испарилась, но он парировал, лаская щеку Чонина. В лучшем случае это было саркастично. - Прошло всего три дня, милый. Чонин в умилении покачал головой. Кёнсу был кратковременной передышкой в ​​этой богом забытой адской дыре. Благодаря ему он мог дышать. Офицер ответил: - Это очень долго, - повисла пауза. - Я уже стал для тебя незнакомцем? - Нет, - просто произнёс старший. Чонин понятия не имел, было ли это правдой, но До смотрел ему в глаза прямо и без колебаний. Он принял это за правду. Что-то в воздухе сдвинулось. Старший мужчина спросил после того, как Ким кивнул: - Ты боишься? - Только мёртвые не боятся войны, Кёнсу, - ответил старший лейтенант. Он ещё раз вдохнул запах До, и от мужчины по-прежнему пахло солнечным светом, даже если Чонин также мог заметить лёгкий запах пота и грязи, прилипший к нему. Он добавил. - Да. Мне очень страшно. Офицер не сказал: «Я больше боюсь потерять тебя». Кёнсу глубже зарылся лицом, опускаясь вниз, когда их общее тепло растопило пространство между телами. Его руки обводили контур бока Чонина, танцуя на одежде. Ким подумал, вспомнил, не впивались ли металлические выступы его кобуры в мягкую плоть живота старшего. Они вдвоём спокойно дышали, и офицер был благодарен за то, что за пределами общей ванной не раздавались тяжёлые шаги военных сапог. Кёнсу был податлив в его руках, так же как и он в руках До. Чонин прислонился головой к голове старшего, и вакуум спокойствия заставлял воспоминания о прошлой ночи стремительно исчезать. - Как ты? - спросил Ким ни с того ни с сего, нарушив тишину. Он хотел услышать, как Кёнсу говорит, хотел, чтобы мужчина поговорил с ним. Чонин не позволял До замкнуться в своей голове, зная, насколько это вредно для солдата – особенно для такого человека, как старший, который сопротивлялся идеалам, что ему навязывали, и которого буквально пытались уничтожить, приставив оружие прямо к его сердцу. - Не очень, - честно пробормотал старший мужчина. Сердце офицера разбилось вдребезги, и он вдохнул воздух, пытаясь дышать через рот, столкнувшись с распростёртым телом До. Пальцы вцепились в ткань его униформы, сморщив её. Чонин ничего не сказал. - Я убил сегодня людей. Признание было тихим, но эхом пронеслось в пустой ванной. Стены слышали исповедь, словно церковные залы, и Ким крепче сжал тело Кёнсу, спросив: - Ты хочешь об этом поговорить? До покачал головой и резко втянул воздух. Напряжение, что царило между ними двумя, было ощутимым, и Чонин ждал, когда другой мужчина оттолкнётся и укажет на него дрожащим пальцем, обвиняя и говоря, что это всё его вина. Офицер соберёт все обвинения, и они сожгут его жалкую плоть дотла. До ответил, повторив: - Я убил сегодня людей. Он всё ещё был на месте, и Чонин наслаждался моментом. С Кёнсу, он опасался, что это могло быть последним – из-за войны, так или иначе, и потому, что он был тем, кем был, старшим лейтенантом Ким Чонином из 105-й бронетанковой дивизии. - Сколько? - спросил офицер. - Слишком много, - ответил Кёнсу. Повисло молчание; они дышали в унисон. - После этого под моими ногтями была кровь. - Это могла быть грязь. Кровь через некоторое время становится коричневой. - Я попробовал её, - До отрывисто всхлипнул. Чонин не чувствовал влаги на своей рубашке, но голос другого звучал так, будто он плакал. Это было хуже – не иметь возможности отпустить себя и пролить слёзы, несмотря на то, каким сломленным он уже звучал. Старший добавил. - Она была красной. Чонин пытался удержать Кёнсу вместе, и мужчина спросил: - Ты хоть помнишь, что случилось? Его дыхание участилось, и он был уверен, что До сможет найти ответ со скоростью его грохочущего сердца. Старший лейтенант напрасно ответил: - Нет. Через некоторое время всё размывается. - Сколько ещё смертей, Чонин? - прошептал Кёнсу. - Сколько ещё мне нужно убить, прежде чем я перестану вспоминать? Я не хочу спать, потому что боюсь увидеть их во сне. Офицер произнёс: - На самом деле они никогда не прекращаются. Сны. Он поцеловал Кёнсу в лоб, согнув его шею, и его губы скользнули по переносице старшего, целомудренно поцеловав кончик его носа, а затем уголок рта, прежде чем завладеть его губами. - Твои кошмары навсегда останутся с тобой, - его голос сорвался, а сердце пропустило удар. Чонин почувствовал, будто проглотил вселенную целиком, из-за того, каким сдавленным ощущалось его горло. При мысли о последствиях, о том, как война коснулась бы Кёнсу по-другому, более интимно, чем то, что случилось с его родителями, по его спине пробежала дрожь. Он добавил: - Думаю, я уже говорил тебе раньше – после этого никто не останется прежним. - Говорил, - икнул До. Пальцы на его форме скрючились. - Я хочу домой. Слова старшего выбили воздух из лёгких Чонина. Он нежно прижал к себе мужчину и произнёс – потому что кроме этого ему действительно нечего было сказать – с тихой покорностью сломленного человека: - Мне очень жаль, Кёнсу. Чонин пытался вернуться домой с войны, и когда он подумал, что наконец-то нашёл его, дом, что приветствовал бы его в виде человека с широко раскрытыми глазами и улыбкой в ​​форме сердца – Кёнсу, они оба затерялись в другой войне, которая не была и никогда не будет по-настоящему их.

***

27 июня 1950 г. Сеул нависал вслед за Ыйджонбу, когда рассвет медленно разбавил ночное небо. Остальные пехотинцы следовали за танками и бронетехникой, пока те катились на юг по следу клубящейся пыли и выстрелов. Вдали раздавались звенящие крики, которые были заглушены грохотом пушек на фоне тяжёлых артиллерийских перестрелок. Под командованием майора Квака взвод Чонина растворился в более крупной роте. Звания были практически бесполезны, когда вокруг все умирали или убивали. Ким потерял свой знак различия два часа назад, когда партизанская группа из армии Республики Корея устроила засаду его небольшому подразделению, шедшему с флангов от основного. В этой передряге ему задело предплечье, и он потерял троих человек. На окраине Сеула остались лежать три трупа, лица которых были покрыты тканью, поскольку никто ничего больше не мог сделать. Военные грузовики загудели сиренами за много миль, и Квак приказал взводу Чонина, среди нескольких других, остановиться. Они превосходили армию Республики Корея, у которой не было ни живой силы, ни оружия, и в численности, и в вооружении. Чонин истёк кровью во время событий того часа, а затем и следующего. У него был револьвер в кобуре, закреплённой на талии, и его рука отстегнула оружие. Он пробежался по местности и спрятался в зарослях кустарников. Ветви царапали кожу его лица и шеи, застав его врасплох и почти полностью разорвав униформу на спине. В своём наблюдательном пункте старший лейтенант зарядил винтовку и выстрелил в людей – его пуля пробила их черепа, а затем и грудь. Иногда, когда они двигались перед ним, он устранял их, стреляя по ногам или нижней части позвоночника. Когда они падали на землю, Чонин бормотал: «Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo*», и тихо произносил amen, прежде чем пускал ещё одну пулю. Из молитвы Господу, которую его мать вбивала ему в голову с тех пор как он мог говорить, повторяя слоги, значения которых он не знал, обвивая языком букву р, Чонин вспомнил только последнюю часть, потому что три года назад в городе на севере он узнал, что это было извинение от миссионера, в которого он выстрелил в упор сразу после этого, пролив кровь и выбив беззвучный крик. Он пришёл к выводу, что даже если не было ни бога, ни Иисуса Христа, если отбросить кощунственные проклятия, которые он выплёвывал – мёртвое тело было мёртвым телом, холодным по сравнению с теплом бронзового сплава, что он держал. Чонин закончил первую патронную обойму своей винтовки и довольно быстро использовал следующие. Не задумываясь, он почувствовал себя призраком убийцы, больше машиной, чем дышащим человеком, когда смотрел на движущееся тело с нескольких метров, нажимая на курок. Его плечо слегка подпрыгнуло от отдачи, когда он напряг живот, чтобы выдержать инерцию. Когда он очнулся, почва, что раньше была мутно коричневой, уже стала красной и пахла ржавчиной и серой. У него было несколько неглубоких царапин, и он мог почувствовать форму пули, что глубоко вошла в его левый бок, судя по тому, насколько тёмной была жидкость, просочившаяся сквозь ткань его униформы. Спина Чонина заныла, и его конечности онемели, когда он почувствовал головокружение. Небо потемнело без его ведома. Офицер медленно встал, прижав ладонь к ране. Его палец прошёлся по открытому каналу, но он не вытащил пулю, зная, что это может ускорить потерю крови. Вместо этого он тихонько зашипел и протянул «чёрт!», когда его левый ботинок наступил на короткую ветку, разломав её на две части. - Когда меня успели подстрелить? - вслух задал вопрос Чонин и спотыкаясь направился на звук знакомого языка. Возможно, это была уверенность или идиотизм, которые сказали старшему лейтенанту, что это был его собственный лагерь, что его собственные братья из Корейской Народной Армии остались живы. По крайней мере, у них было преимущество. В лучшем случае у них была поддержка Советского Союза, даже если те скрывали всю серьёзность войны. Мысль Чонина убежала от него в тот момент, когда он вышел из своего укрытия, идя по следу из крови. Его взгляд был таким расплывчатым, что, когда он услышал удивлённый вздох, то не смог узнать человека, который его издал. Он смутно различил очертания фигуры в нескольких футах от того места, где остановился. Его ноги были свинцовыми. Он пошатнулся к другому, мужчине, который был ниже его, и его колени дрожали, а ботинки весили тонну с каждым проделанным шагом. Человек, которого он не знал, бросился к нему на помощь, поддержав за спину. Чонин услышал встревоженное: - Старший лейтенант Ким? Старший лейтенант Ким, вы в порядке? Помогите! Кто-нибудь, помогите мне отнести его в лазар– А потом тьма и тишина.

***

Чонин проснулся с кошмаром, отпечатавшимся на обратной стороне его век, и застывшим криком. Он вскочил с тонкого матраса, и невысокие подмостки кровати скрипнули и запротестовали из-за внезапного сдвига веса. Когда он сел, то почувствовал, как стреляющая боль распространяется с его бока во всё остальное – позвоночник, пальцы ног, голову, даже кончики его холодных пальцев. Желчь поднялась к его горлу, когда его пальцы схватились за тонкое покрывало, царапавшее его голую кожу. Он посмотрел вниз и заметил, что его брюки были заменены, хлопковые штаны с низким поясом свободно обрамляли его ноги. Его туловище было обнажено и надёжно перевязано белой повязкой. Английская булавка удерживала материал на месте, и рука Чонина скользнула по марле под слоями медицинских полосок. Сквозь материал пропиталось небольшое пятно крови. - Вижу, вы проснулись. Старший лейтенант повернул голову в сторону голоса и сразу же пожалел о своих действиях, когда почувствовал боль, что вонзилась в его нежную плоть, которая уже была покрыта синяками, словно нож. Он прошипел: - Это чертовски больно, - прежде чем взглянуть на человека перед ним, одетого в повседневную одежду. Чонин фыркнул. - Кто ты, чёрт возьми? Мужчина закатил глаза и вскинул подбородок, ответив: - Я доктор Ким Минсок, один из военных врачей 105-й бронетанковой дивизии. Чонин криво ухмыльнулся и прислонился к стене. Подушка была едва набита и никак не поддерживала его спину. Он закашлялся, и боль была по-настоящему адской. Он сумел сказать кратко: - Тебе чертовски не повезло, доктор Ким Минсок из 105-й, - старший лейтенант пожал плечами, сильно надавив на пулевое ранение, и добавил. - Действительно чертовски не повезло. Врач задиристо ухмыльнулся и пошутил: - Вы менее красноречивы, когда вам больно, сэр. Мужчина выдал смешок, принявшись с чем-то возиться. Благосклонность вышестоящих по званию в полке Чонина, должно быть, купила ему не отдельную комнату как таковую, а закрытую часть их лазарета, где ему не приходилось слышать кашель и предсмертные вздохи других жалких ублюдков, что потеряли руку, ногу или жизнь. - К тому же разговорчивее, когда вас накачивают наркотиками, не так ли, старший лейтенант Ким Чонин? - добавил Минсок. - Зовите меня Чонин, доктор Ким, - попросил офицер и схватился за травмированный бок, снимая давление, перенеся большую часть своего веса на правую сторону. - Довольно странно называть вас доктором Кимом, потому что я как бы только начал воображать себя, ухаживающим за больными– чего, ну, я не могу. - Чонин поморщился. Доктор рассмеялся. - Я уверен, что мы будем видеться чаще. Доктор Ким Минсок выглядел поражённым этим, прежде чем пройти три шага и постучать по деревянному шкафу, в котором хранилось кое-что из медицинских принадлежностей. Он повернулся к офицеру с предостерегающим взглядом и лёгкой улыбкой. - Не приглашайте несчастье в свой дом, старший лейтенант. Чонин нахмурился и горько ответил: - У меня всё равно нет дома, - он поиграл с повязкой и с недовольством обнаружил, что не может просунуть палец между ней, не говоря уже о двух. Он продолжил. - Война забрала мой дом. Война украла у меня даже тех, кто, как я думал, мог быть им. Теперь мы оба здесь, в центре Сеула, убиваем людей направо и налево без раскаяния и причин. С насмешкой Чонин посмотрел на лицо доктора – он был наверняка старше, несмотря на мягкость его щёк от сытой жизни по сравнению с такими, как Чонин, – в поисках трещин на его весёлом фасаде. Но ничего не найдя, и с ускользающим сознанием, чтобы беспокоиться, когда уже начал видеть тускнеющие цвета за своими веками, он выдохнул, имитируя структуру предложения Минсока и даже тон его голоса – любопытный, самоуничижительный, жалостный. Чонин уже освоил три из трёх. - Во время войны мы не более чем животные, правда, доктор Ким Минсок? Мужчина выглядел поражённым этим, широко распахнув миндалевидные глаза. Он возился с одним из колец на своём ремне, покачав головой. Изгиб его губ выглядел как согласие для Чонина. Вместо того чтобы ответить на вопрос, доктор повернулся спиной и спросил: - Вы не против принять посетителей? Старший лейтенант пожал плечами, и кровать застонала от его движения. Он извернулся, прижимаясь лопатками к металлическим перилам рамы, прижатым к оштукатуренной стене. Они больно впились в его кожу и кости. Он сказал: - Зависит от того, кто они. Доктор Ким откупоривал несколько стеклянных бутылок на подносе. Урна возле стола была до краёв забита ватными шариками, пропитанными красным и коричневым. Запах антисептика стоял в носу Чонина, теперь раскрывшись в полную силу. Он моргнул, придя в себя небольшими отрывками, наконец, слыша шум за занавешенным пространством, в котором был заключён. Другой мужчина улыбнулся ему, лениво комментируя: - Наконец-то замолчали? Чонин склонил голову набок, начав чувствовать усталость. Он даже не знал, какой сегодня день. Нервы у него зажужжали, а в животе прокатилась волна тревоги. Теперь, когда он мог думать более ясно, он прохрипел: - Какое сегодня число? - 27 июня 1950 года, - уверенно ответил доктор Ким. Он, вероятно, привык к этому – потерявшимся в пространстве и времени солдатам, спрашивающим дату, чтобы не пропустить день, неделю или всего час. - Сейчас 22:02, старший лейтенант, - он выбросил пачку бинтов, и Чонин понял, что мужчина как раз только закончил его снова перевязывать, когда он наконец проснулся. Либо травма была настолько плохой, либо качество их поставок было дерьмовым. - Ох, - обернулся доктор, неся поднос на пути к выходу из замкнутого пространства. - К вам пришли До Кёнсу и Ким Чондэ. Должен ли я впустить их? Сердце Чонина пропустило удар при имени, и он едва выдавил из себя: - Да, пожалуйста, доктор Ким. Спасибо. - Офицер надеялся, что другой мужчина расценил мимолётную заминку в его голосе как реакцию на внезапный приступ боли. Ким Минсок, к счастью, промолчал, раздвинув шторы. Они загремели по опорным балкам, когда он произнёс: - Я позову их. Ожидайте их через несколько минут. Шторы закрылись с решительным звуком, и Чонин выдохнул с улыбкой боль от огнестрельного ранения в боку.

***

Когда занавески были раздвинуты, Кёнсу и Чондэ ввалились в тесное пространство. Чондэ закрыл их троих внутри, когда Кёнсу подбежал к его кровати, поспешно вытянув низкую табуретку, расположенную под ней. Он небрежно плюхнулся и засуетился, спрашивая: - Ты в порядке, Чонин? Доктор Ким сказал, что у тебя сильное кровотечение, и им пришлось вынуть пулю, прежде чем он зашил тебя. Чонин посмотрел на Чондэ, который всё ещё стоял с мрачным лицом, и сжал руки в кулаки, желая, чтобы они перестали тянуться к Кёнсу, когда в комнате был ещё один человек. Он ответил: - Всё ещё болит, и чувствую слабость. У меня было и хуже. До нахмурился, и Чонин увидел, что его правая рука легла на кровать, барабаня пальцами по тонкому покрывалу. У него были тупые ногти, а на руках были мелкие порезы. Когда старший лейтенант сморгнул расплывчатость в глазах, свет над головой упал на лицо Кёнсу, и на верхней губе мужчины был порез. На его челюсти были синяки, и он старался показывать левую сторону. - Ты пострадал? - спросил офицер. Его рука зудела, чтобы обхватить щеку До ладонью. Другой мужчина вздрогнул, и Чонин увидел, как он сжался, словно пряча правую сторону и отворачиваясь от его взгляда. Сдавшись, старший лейтенант протянул одну руку, чтобы схватить Кёнсу за предплечье. - Чонин! - вскрикнул До. Чондэ сделал шаг вперёд, и Чонин убрал руку. Под тканью военной одежды мужчины он почувствовал характерную толщину марли, обвивающей кожу. - Что с тобой случилось? - спросил офицер в ужасе. - Пуля задела, - прошептал мужчина. - Доктор Ким Минсок оказал и мне помощь, но мне не так досталось, как тебе. - Ты пострадал, - произнёс Чонин ужасным и мстительным голосом. Что-то тёмное клубилось внизу его живота, пока он смотрел на порезы и синяки на мужчине перед ним. Внезапно то, что несколько часов назад он получил огнестрельное ранение, из которого сочилась кровь, перестало иметь значение. - Да, - вздохнул старший. - Я в порядке. Я хочу знать, что и ты тоже. Чондэ сказал, что ты потерял сознание. - Чондэ? - старший лейтенант стрельнул взглядом в мужчину сбоку и заметил, что тот держался за занавески позади, сильно сжимая ткань. Кёнсу не был мудрее, и Чондэ коротко отдал ему честь – неправильно во всех смыслах, и если бы он сделал это кому-то ещё за пределами этой комнаты, его бы связали и протащили по баракам. - Да, - ответил До. Его брови нахмурились, и Чонин, снова беспомощный, ткнул морщинистую кожу указательным пальцем, чтобы разгладить её. Чондэ отвёл взгляд, и палец офицера задержался на месте. Кёнсу наклонился к прикосновению так сильно, как только мог и добавил. - Чондэ обнаружил тебя всего в крови, прежде чем ты потерял сознание. - Напугали меня до смерти, старший лейтенант Ким, - протянул Чондэ. Чонин заметил, насколько он изменился сейчас. Тот дразнящий мужчина, который дрожал, когда старший лейтенант впервые позвал его, исчез. На его месте Чондэ стоял прямо, с холодным каменным лицом и сжатыми в тонкую линию губами. Прошло всего два или три дня, и всё же – вот он, другой человек. Почти незнакомец. Чондэ приподнял брови, и крошечный кусочек старого «него», по крайней мере, того, которого знал Чонин, просочился на поверхность. Он слабо пошутил: - Мне пришлось попросить двух других мужчин отнести тебя обратно. Нас поджимали, а ты прогуливался весь в крови и без патронов, кроме пули в боку. Старший лейтенант ответил на слова мужчины лёгкой усмешкой, задрав голову вверх в молчаливом признании. - Спасибо. - Не за что, - ответил Чондэ, и его глаза метнулись в сторону Кёнсу. Чонин поймал этот рассеянный взгляд и задумался. Ход его мыслей был прерван, когда До повернулся обратно в направлении Чондэ. Между ними воцарилась тишина, пока последний не произнёс. - Я должен идти. Я сегодня дежурный. Когда занавески открылись, Чонин смог выглянуть и увидел ещё несколько тел, лежащих снаружи где-то на полу на сшитых холщовых мешках. Его кровать скрипнула под его весом, и старший придвинулся ближе к нему, когда Чондэ снова задвинул шторы. Мгновенно Чонин почувствовал тёплые и влажные пальцы вокруг своих. Кёнсу поднёс их ко рту, и офицер не мог не провести костяшками пальцев по розовым губам мужчины. До произнёс: - Я думал, ты умрёшь, Чонин. Голос Кёнсу был слезливым, низким и обвиняющим. Сердце старшего лейтенанта сжалось, и внутри него возникла новая эмоция. Он думал, что это могло быть счастье – другое, родившееся из невзгод. Старший мужчина добавил, бормоча в кожу на тыльной стороне рук Чонина, которые всё ещё держал у рта: - Это напугало меня больше, чем эта война. Я думал, что потеряю тебя так скоро. - Извини, - произнёс Ким, улыбаясь от уха до уха. - Почему ты мне так лыбишься? Ты сошёл с ума? - рявкнул Кёнсу. Его глаза были влажными, а ресницы слиплись. Улыбка Чонина немного расширилась, и он прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать зарождающийся победный смех. Совсем недавно у него была открытая рана. - Ты боишься потерять меня, - произнёс офицер. - Боюсь, - нахмурившись, ответил Кёнсу. - Я тоже, - мягко признался Чонин. - Иногда мне становится плохо от этого. Я больше боюсь потерять тебя, чем всё, что собрала эта война. - Его большой палец дотронулся до уголка рта старшего, когда он добавил. - Я думал, что я единственный. До поймал оба его запястья и оставил поцелуй на каждой ладони. Тепло его прикосновений и веяние его дыхания согрели Чонина всего, от его внутренностей до воздуха в импровизированной комнате в медицинском отсеке. Мужчина крепко держал его за запястья, и Чонин был поистине уверен, что Кёнсу мог чувствовать, как его пульс реагировал на простые слова и простое прикосновение. Одно дыхание, и старший лейтенант рухнул. - Ты не единственный, Чонин, - произнёс До. - «Только мёртвые не боятся войны», сказал ты. - Мужчина ещё раз поцеловал его правую ладонь, так же мягко, как звучал его голос, и также же тихо, как пузырь, в котором они заключили себя. - Но только такие дураки, как мы, будут больше бояться потерять друг друга. - Дураки, - повторил Чонин с нежным хохотом и поморщился, когда его бок заныл. Кёнсу вырисовывал круги на выступающих костях его запястья. - Мы дураки, не так ли? Старший усмехнулся, и его щёки поднялись, глаза превратились в полумесяцы. Боль в боку офицера уменьшилась до чего-то, на что можно было не обращать внимания. - Что ты только что сказал? - Я не знаю, - удовлетворённо вздохнул Чонин. - Как долго ты сможешь здесь оставаться? - Ещё несколько минут, - ответил Кёнсу. - А что? - Поцелуй меня, - попросил Ким. - Покажи мне, как ты боишься потерять меня, Кёнсу. Резкий вдох воздуха засвистел в тишине тесной палаты. Снаружи Чонин услышал чей-то плач. Здесь не было ничего, кроме них двоих. Кёнсу медленно встал, и табурет, на котором он сидел, с пронзительным воем прошёлся по цементному полу. Офицер сел повыше – все мысли о том, чтобы снова открыть рану, вылетели из его головы. Он прислонился спиной к стене, металлические рельсы вонзились в неё. До осторожно сел рядом с ним, осторожно перенеся свой вес на неустойчивый каркас кровати. Она заскрипела под ним, и он вздрогнул. Чонин ждал, затаив дыхание. Как лето, губы Кёнсу соприкоснулись с его губами во внезапном приливе тепла. С безрассудной энергией мужчина сильно поцеловал его. Их носы столкнулись, зубы застучали. Это было что-то украденное, что-то запрещённое. Чонин ответил на поцелуй с большим рвением, даже если сам изо всех сил старался оставаться неподвижным. Кёнсу не касался его, за исключением того, что его рука была прижата к его руке. Бок с раной заныл, когда Кёнсу вырвал у Кима громкий стон. До замедлился; время истекало, когда они сомкнули губы и переплели языки. Чонин почувствовал вкус крови с пореза на губе старшего. Он заставил свои пальцы танцевать на коже руки Кёнсу, проводя ими вверх по предплечью мужчины. Когда они отпрянули друг от друга, старший был красный, и Чонин был уверен, что он тоже. Шторы оставались нетронутыми, едва трепыхаясь. - Я должен идти, - выдохнул Кёнсу. Его губы были красными и скользкими. Чонин наклонился вперёд, чтобы ещё раз оставить на них поцелуй, украсть его, как вор, которым он был. - Чонин, - выдохнул старший мужчина. Офицер выпрямился, снова осторожно, так как чувствовал боль в ране. Чонин подумал, что всё было не так плохо, потому что после Китая ему было намного хуже. У него осталось три шрама, которые были более смертельные, чем этот. Через некоторое время Кёнсу продолжил. - Хорошенько отдохни. Чонин кивнул мужчине и ответил: - Будь осторожен, дорогой. До глянул на него в последний раз, прежде чем задвинуть шторы, и Чонин увидел лёгкую улыбку, которая была для него, для них. Его сердце забилось так, как будто война снова осталась на грани его сознания – ощущение, что всё было сном, а До Кёнсу был единственной реальной вещью, которую он знал. Что, если бы он проснулся, это могло быть в 1950 или 2024 году, и мужчина всё ещё был бы с ним.

***

Не прошло и двух минут после исчезновения Кёнсу, как доктор Ким Минсок вошёл снова. Его лицо не выражало никаких эмоций, когда он сказал: - Ожидаемый период восстановления пять-семь дней. Я бы дал вам возможность прогуляться и присмотреть за работой. Лейтенант О жаловался на вашу бумажную работу, старший лейтенант Ким. Чонин кивнул врачу и коротко ответил: - Спасибо. Доктор Ким посмотрел на него, и офицер почувствовал, как глаза старшего мужчины прожигали в нём дыры, как будто он мог читать самые сокровенные его части. Инстинктивно Чонин расправил плечи и поднял подбородок выше. Мужчина продолжал смотреть, и старший лейтенант спросил суровым и ледяным тоном: - Что случилось, доктор Ким? - Я слышал вас и До Кёнсу, - просто ответил мужчина. - В следующий раз, возможно, вы захотите сохранить эти вещи в секрете, чтобы не рисковать, что кто-то войдёт и увидит ваши– отношения– без предупреждения. После заявления доктора Чонин почувствовал, как лёд хлынул по его венам. Его сердце начало колотиться, а пальцы дёрнулись. Он сжал их в кулаки, и его разум промчался со скоростью милю в секунду, пытаясь одновременно думать и не паниковать. Он плохо справлялся с этим, поскольку мысли начали захлёстывать его, перетекать через край и в его указательный палец, готовый нажать на курок. Лицо Ким Минсока не выглядело так, будто он поверит отрицанию Чонина. - Вы скажете кому-нибудь? - спросил офицер. Его голос не выдавал страха, охватившего его – за себя, за Кёнсу и за них двоих. Несмотря ни на что старший лейтенант намеревался выполнить своё обещание. Кто угодно, кроме Кёнсу. Все остальные могут быть косвенным ущербом. - Нет, - пожал плечами доктор. Воздух из лёгких Чонина так же быстро выбило, но его плечи не расслабились. Его желудок неприятно сжался, но он держался неподвижно. - Почему? Врач не ответил и вместо этого пошёл взять несколько таблеток и стакан воды. Он протянул это Чонину, и тот послушно выпил. Глоток прошёл легко, но таблетки оставили горечь в его горле. Он снова спросил, вытирая рот тыльной стороной ладони: - Почему вы не сказали о нас? Чонин знал, что одно слово доктора, и его и Кёнсу накажут, заключат в тюрьму и перестанут кормить, пока они не начнут умолять. Это будет медленная и мучительная смерть. Чонин надеялся, что, если дело дойдёт до этого, и если он не сможет убедиться, что Кёнсу в безопасности, и что они будут преданы суду, они закончат всё двумя пулями в грудь – быстро и безболезненно. - Они убьют вас обоих, - ответил он. - И что вам с того, если мы умрём? - возразил Чонин, глядя на мужчину. Доктор Ким слегка улыбнулся ему, и офицеру показалось, что это немного похоже на соболезнование и, возможно, к его удивлению, на обмен опытом. - Нам не хватает хороших людей, старший лейтенант Ким.

***

28 июня 1950 г. Когда они вошли в столицу, Сеул уже был в руинах. Тысячи мужчин и женщин убегали на юг, неся на спине свои чигэ*, наполненные всем своим имуществом, сколько могли унести. Дети жались к ногам своих матерей, и пронзительные крики младенцев, которых женщины несли, перевязав грязными полосками ткани, прерывали звуки битвы с двух противоборствующих сторон. Были фермеры, что пасли коров, и мужчины с рюкзаками. Рис сыпался на дорогу вместе с грязной кровью и слезами и криками людей, наполнявшими воздух. Женщины шли ровно друг за другом; их головы были высоко подняты, несмотря на тяжесть на узких плечах. Когда они штурмовали город, Чонин увидел ханбоки горожан со спин, коричневые и чёрные, прежде чем различил очертания людей, идущих к ним в боевом снаряжении с винтовками в руках и пистолетами в кобурах. Солдаты пошли на север, а люди пошли на юг. Весь полк и дивизия, к которой он принадлежал, взяли Сеул, словно это была игрушка в руках ребёнка. Танки неслись по асфальтированным дорогам и гористым ландшафтам, окружающим местность. Их тяжёлые машины разрушили рисовые поля, пот стекал с их шей на спины и туловища, выступая на лбу и размазывая грязь и кровь. Чонин вспомнил, как его переместили за 17-фунтовую пушку вместе с Сехуном, когда они оба загрузили тяжёлые боеприпасы, проигнорировав строгое предупреждение доктора Кима для Чонина воздержаться от тяжёлой работы. Ни он, ни Сехун не знали, в кого попали, но видели куда из-за густого облака, возникшего после взрыва. Рядом с ним Кёнсу кусал губу, пока он и Бэкхён сделали то же самое. Чонин глядел украдкой, пытаясь убедиться, что Кёнсу всё ещё дышал в нескольких метрах в импровизированной траншее, которую они создали. Старший мужчина уже давно сбросил верх своей формы, подражая практически всем остальным. Чонин видел торчащие рёбра мужчины и резкий рельеф ключиц, прежде чем Сехун поразил ещё одну группу врагов. Двое из них дышали, низко лёжа на земле. Голова Чонина была наклонена в сторону, и он увидел, что Кёнсу и Бэкхён делали то же самое. Бён вытирал пот, болтая рядом с До – вероятно, что-то бессмысленное, чтобы отвлечь их внимание от звуков смерти и военных наказаний. Он видел, как Кёнсу лаконично улыбнулся Бэкхёну, коротко и вежливо, но в этом также был намёк на благодарность. - Я не знал, что они стали друзьями, - сказал Чонин, осторожно глубоко вздохнув. Его забинтованный торс заболел, но он решил, что с ним всё в порядке, раз он ещё не истёк кровью. - Это произошло на ровном месте, - пожал плечами Сехун, возясь с устройством связи. Чонин знал, что лейтенант О был мастером на все руки, работал с радио и писал стенографию. Иногда он подозревал, что Сехуну не нужны ручка и бумага, чтобы записать то, что он должен запомнить. Когда Чонин отвёл взгляд на пару рядом с ними, молодой солдат добавил: - Знаешь же Бёна. Шесть часов, и он не отпустит от себя До Кёнсу. Чонин заметил это, но прежде чем он смог ответить, радио на земле ожило. Сехун быстро это понял. Был слышен статический шум, прежде чем он перешёл в громкий гул. Чонин не мог расслышать сообщение из-за шумов, которые раздавались за пределами их неглубокого укрытия. С обеих от них сторон мужчины остановились, насколько могли. Чонин смотрел, как Сехун кивнул с мрачным лицом, остановившись и протянув ему устройство. - Старший лейтенант Ким, пару слов. Сехун не стал комментировать, когда рука Чонина дрожала от усталости, возникшей после того, как они остановились, или от голода, или от вибраций войны, что происходила вокруг них. За это он был благодарен. - Старший лейтенант Ким Чонин на связи. Приём, - сначала он ничего не слышал, прежде чем искажённый голос майора Квака проник в наушник. - Они разбомбили мосты на реке Хан, и мы получили подтверждение, что диктатор Ли бежал из столицы, - в утомлённом голосе майора звучало торжество. Он слышал громкие хлопки с обоих концов. - Полковнику Джо нужен Сеул до конца дня. Сделай это, и увидишь себя командиром, старший лейтенант Ким. Конец связи. Статические помехи подчеркнули сообщение, и тишина в его ухе была оглушительной. Он повернул устройство связи к Сехуну, и брови мужчины приподнялись. Спина Чонина ударилась о металл, на котором была установлена ​​артиллерия. Он чувствовал на себе взгляд молодого солдата, но смотрел только на Кёнсу в нескольких футах от себя. Расстояние было значительным среди летающей пыли и пылающей страны. Он сказал Сехуну: - Сожгите землю. Правительство бросило Сеул и их солдат. Лейтенант О усмехнулся, хотя это было холодно и злорадно. Он громко крикнул: «Огонь!», и по их траншее прокатились одновременные крики, смешиваясь со звуками громких взрывов. Чонин вдохнул запах поля битвы, пороха и грязи, когда к его раненому торсу прижалась тяжесть марли и повязки. Чтобы обуздать начало жгучей боли, он сделал глоток рисового вина, которое они нашли на складе рядом с тем местом, где расположились. Он почувствовал сладкий вкус и закрыл глаза, убивая мужчин, женщин и детей, убивая мечты и свободу.

***

Через полтора часа Сеул пал. Через два часа Чонин стал командиром Кимом 105-й бронетанковой дивизии – одна плетёная линия красного цвета и четыре маленькие звезды в мерцающем серебре, которые были заплачены сотнями тысяч жизней.

***

Дни в Сеуле после оккупации сливались друг с другом, пока Чонин бродил по улицам со своим взводом; его звание лежало на его плечах с дополнительной тяжестью всей роты, которую майор Квак – теперь подполковник – оставил ему. Сехун занял его прошлую должность, и продвижение по службе было ему к лицу, особенно когда оно представляло собой выверенный стоицизм, а его поза была приятно жёсткой. Быть командиром означало, что Чонин нёс ответственность за большее количество жизней, а не только за людей в своём взводе. Теперь ему нужно было командовать целой ротой из более или менее трёхсот человек. Сама по себе бумажная работа была ужасной, и Сехуну, как всегда, была поручена задача играть его помощника. Кёнсу тоже. Чонин обнаружил, что, будучи капитаном целой роты, он получил некоторые привилегии, о которых раньше не думал. Во-первых, даже если все настаивали на справедливом распределении пайков и выступали за них, Чонин находил свой запас с дополнительным мылом или двумя сигаретами. В столовой те, кто подавал еду, смотрели на него, на звёзды на его плечах, и на его тарелке оказывалась дополнительная ложка кимчи или лишний кусок сушёной рыбы. Он знал это раньше, но это подтверждало и унижало – осознание того, что Чонин не был ни честным, ни справедливым человеком. Он взял всё то, что ему дали сверх нормы, и обменял сигареты на конфеты, которые положил в паёк Кёнсу. Когда Бэкхён опоздал к обеду и у него не осталось рыбы, Чонин протянул ему лишнюю, которую офицер курсант положил на свой поднос трясущимися пальцами. Чонин в первую очередь позаботился о себе.

***

Тем не менее война оставалась худшим, что могло случиться с человеком и нацией – для каждой стороны, для обеих сторон. Квак приказал Чонину собрать своих людей и истребить оставшихся, кого подполковник назвал врагами корейского народа. В более бедных районах Сеула они нашли мужчин и женщин, которые были более чем готовы провести их в большие дома, принадлежащие членам рушащегося режима Ли. Они были японскими коллаборационистами и офицерами национальной полиции. Чонин лично руководил одним из отрядов. Держа одну руку на револьвере, закрыв один глаз и не слушая мольбы, он посадил нескольких в тюрьму, а других приговорил к смертной казни после фальшивого суда. Приятным утром, ещё до восхода солнца, капитан присоединился к отряду Кёнсу, состоящему из двух других мужчин, в результате чего их стало четверо. Адрес в списке, который ему вручили, находился в районе университета в центре, так что им пришлось выгнать один из джипов. Младший лейтенант группы, Им Кюсик, мужчина двадцати одного года, поступивший на службу год назад, вёл машину по ухабистым дорогам раздираемого войной Сеула. Чонин сел рядом с Кёнсу, и их бёдра едва касались. Другой член группы, Ли Ёнджэ, сидел рядом с Им. Когда Ли бросил взгляд на них двоих, когда Чонин вскарабкался на заднюю часть джипа, осторожно положив руку на спину До после того, как старший мужчина чуть не упал лицом вниз, то солдат ничего не сказал. Ким подумал, что это была особенность, которую культивировали среди таких марионеток, как они – ничего не слышать, ничего не видеть и ничего не говорить. На всё можно было закрыть глаза, если не было определённых доказательств, и такие вещи, как то, что сделал Чонин, можно было списать, поскольку он был чрезмерно щедрым командиром. Когда грохот джипа заглушил шум улиц, по которым они проезжали, Чонин повернулся к Кёнсу, стараясь выдержать дистанцию, которую всё ещё можно было считать разумной. Он спросил: - Ты готов? Кёнсу знал, что им нужно делать, и был проинструктирован, как и при любой обычной военной операции. Старший мужчина кивнул и вздохнул, выпустив длинную струю воздуха: - Настолько, насколько я могу быть готов, - Кёнсу растянул последний слог. Их шёпот заглушал двигатель. Через несколько минут Им сказал: - Мы почти у цели, командир. Ким выпрямился, когда они припарковались в двух кварталах от университета. Впереди было большое здание, пугающе похожее на общежитие. Он почувствовал, как страх накапливается в его животе, поднимается к груди своим тяжёлым весом и извивающимися усиками ледяного осознания. Трехэтажное здание представляло собой небольшой жилой дом с потрескавшейся краской, который, как ни странно, всё ещё стоял с целыми окнами и большим деревянным входом. Ли и Им вышли из машины, неся моток. Лицо Кёнсу было бесстрастным, но он отводил взгляд от плетёной соломы, которую несли двое других солдат. Чонин посмотрел вперёд. Когда он кивнул человеку, охранявшему здание, их сразу же провели в одну из больших коммунальных квартир на втором этаже. Он дважды постучал в дверь и услышал, что древесина в ней оказалась полой. Дверь открылась, явив улыбающееся лицо, которое быстро сменилось широко раскрытыми глазами. Черты лица мальчика побледнели, и он попытался захлопнуть дверь перед лицом Чонина. Командир придержал её рукой и со спокойствием и грацией закалённого убийцы произнёс: - Ким Джэхён, Сын Чонун, Я Доншин, Я Далхва, Нан Очжун и Дэ Чжунён, вы все арестованы за преступления против правительства Северной Кореи – подстрекательство к восстанию и измене государству. Мальчик побледнел от этого и заикаясь произнёс срывающимся голосом: - Я– мы не сделали ничего плохого! - Мы вправе обыскать ваше общежитие, - заявил Чонин, размахивая списком, который принёс с собой. Мальчик напрягся, и капитан почувствовал, как его вес навалился на дверь, чтобы удержать их снаружи. - Вы не можете обыскивать нас без надлежащего ордера, - воскликнул мальчик. В коридоре наступила абсолютная тишина, прежде чем Чонин прорычал: - У меня есть ордер от Корейской народной армии. Нам приказано обыскать ваше место жительства. Откройте дверь до того, как обвинения против вас увеличатся. Этих слов было достаточно, чтобы запугать мальчика. Дрожащими руками он распахнул дверь и впустил их внутрь. Кёнсу, Им и Ли пошли вперёд, и все трое начали рыться в шкафах и ящиках. Ещё пять парней, не считая того, кто открыл дверь, столпились в углу комнаты. Все они дрожали и выглядели слишком молодыми. Чонин прислонился к дверному косяку, его угловатая фигура занимала пространство, наполняя комнату напряжением. - Я кое-что нашёл, командир Ким, - сказал Им. Он прильнул к полу под тонкими металлическими каркасами кроватей, оторвал одну из половиц, и Чонин услышал чей-то писк. Им передал ему небольшую коробку, и офицер просмотрел её содержимое – документы и письма, переводы кодов, собранной информации из неизвестных источников, которые должны быть спорными, образцы листовок с пропагандой. Всё было компрометирующим. - Вот ещё немного, - протянул Ли, вытаскивая конверт из одного из деревянных сундуков, который был прижат к стене. Кто-то всхлипнул, но Чонин не обращал на них внимания. Ли вручил ему ещё стопки вкладышей с просочившимися чернилами, ещё больше антикоммунистической пропаганды с приукрашенной политической риторикой приспешников Ли. Кёнсу тоже встал и протянул Чонину три заряженных пистолета, судя по их весу в его руках. Ким кивнул Ли и Им, передавая коробку из-под обуви и бумаги вместе с пистолетами в руки До. Мужчина обхватил их; его губы уже дрожали. Командир отвёл взгляд, понимая, что он не может смотреть в лицо Кёнсу, когда тот выглядел таким несчастным. Он произнёс: - Свяжите этих шестерых и выведите на улицу. В случае признания вины наказанием за измену является смерть. Ли и Им двигались быстро, их карманные ножи рваными движениями прорезали толстые верёвки. Они туго обернули верёвку вокруг каждого из парней, прежде чем взять более длинную, продеть её через шесть пленников, связывая их. - Ты не можешь этого сделать! - один из парней хрипло воспротивился с красным, залитым слезами лицом. - Нам не предоставили должного судебного разбирательства. Нас не могут обвинить в государственной измене только из-за коробки, которую несёт один из твоих марионеток! Чонин бросил на парня взгляд, и Им ударил его наотмашь ладонью. Тот простонал от боли, но его глаза горели страхом. Командир вызывающе глянул на него и поднял брови. Мальчик отвёл глаза, глядя вниз, как и пять его остальных товарищей. Ли и Им потащили шестерых парней вниз по лестнице. Это заняло больше времени из-за того, что все они были связаны вместе; они чуть не споткнулись и не упали. Чонин шёл сзади, а Кёнсу тащился за ним с найденными доказательствами. Когда они вышли из общежития, на улице были наблюдавшие за суматохой люди. Чонин поспешно подтолкнул идущего в конце парня. Тот споткнулся, но пошёл вперёд. Внезапно сквозь ропот прохожих раздался чёткий голос. - Вы не можете судить нас за измену, если мы никогда не были частью вашего государства! Когда мы не присягнули Северной Корее, это не измена. Грудь Чонина сжалась. Он раньше уже слышал это где-то. Его взгляд скользнул в сторону Кёнсу на секунду и обнаружил, что мужчина выглядел бесстрастным, но в глубине напуганным. - Молчать! - прошипел Им, толкая парня посередине. Это был тот, кто недавно открыл дверь. Среди постоянно усиливающегося ропота окружающих их людей раздался громкий и отчётливый голос кого-то другого. - Это незаконно! Нас берут против нашей воли, связывают, как свиней на убой! Солдатам-марионеткам приказывают уничтожать врагов народа, хотя всё это время они представляли угрозу нашей безопасности. Парень плюнул на землю, и пульс Чонина забарабанил в его ухе. Он знал, что ему нужно было сделать, его ладони были липкими, а голос едва сдерживался, когда он приказал: - Стоп! Им и Ли остановились. Стук ботинок Кёнсу прекратился, прежде чем он придвинулся ближе, так что они стояли бок о бок. Командир вдохнул и произнёс: - Держите верёвки и выставите их в ряд. Чонин вытащил свой Наган из кобуры и возвёл курок. Этот звук заглушился вздохами зрителей. Один из мальчиков обернулся и, увидев револьвер у Кима, начал извиваться и шевелить ногами. Остальные тоже взглянули на него и тут же завозились. Им ослабил хватку, и один из парней сделал шаг. Все шестеро бросились бежать, но верёвки, удерживающие их вместе, были тугими. Парни упали на землю, и Чонин наблюдал, как они пытались ползти на четвереньках, сдирая кожу на руках и ногах. Верёвки оставили на ней ожоги от трения. Он повернулся, чтобы посмотреть на Кёнсу, и мягко произнёс: - Помоги им, Кёнсу. Крепко держи верёвку и оставайся в стороне. Старший мужчина задрожал от приказа, но опустил коробку на землю. Она лязгнула, и несколько незакреплённых бумаг разлетелись из-за внезапного порыва ветра. Офицер внутренне вздрогнул, но сохранил вид того, кем должен был быть командир Ким Чонин. Его указательный палец оставался параллелен длине ствола. В барабане были все семь пуль. До подошёл к шестерым, поднимая их с помощью Им и Ли. Он держал конец верёвки сбоку Ли, и Чонин сказал: - Не позволяйте им слишком много двигаться. - Нет! - Пожалуйста, не надо! - Мы пойдём с вами– - Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не– - Мне всего восемнадцать, пожалуйста, не убивайте меня, умоля– - Я хочу увидеть свою семью и мою– - Разверните их, - приказал командир. Так будет легче для них – быстро и безболезненно, – но тяжелее для него. Ли и Им пнули мальчиков, пока те не повернулись лицом к Киму. Он посмотрел каждому из них в глаза; их лица были мокрыми от слёз и соплей. Губы у них дрожали, а горла сжимались. Один из них обмочился и всё ещё пятился назад, в то время как стоящий рядом с ним бормотал слова прощания, звучавшие как стихи. У другого текла кровь из-за тугой верёвки. Двое склонили головы. Один держал голову высоко поднятой. Чонин поднял револьвер, наполовину расслабив плечи и приняв широкую стойку. С того места, где он стоял, он мог видеть, что Кёнсу закрыл глаза. Он прищёлкнул языком и склонил голову набок. Крики шестерых парней раздались в тишине. Указательный палец командира обвил спусковой крючок. Он задержал дыхание и прицелился. Раздались выстрелы, будто тысячи криков. Чонин будто видел со стороны, или, может быть, это уже были галлюцинации – воспоминания накладывались друг на друга, и его грудь сжималась всё сильнее и сильнее. Он выстрелил один, два раза, пока дуло его револьвера не сочилось дымом, а его ладонь не горела из-за жара. К тому времени, как он закончил, цемент был влажным и ярко-красным. В магазине его револьвера оставалась только одна пуля – калибра 7,62 мм, что застряла в спине мальчика. Они располагались глубоко в центре груди каждого. Чонину нужна была только одна пуля на каждого. Привычность породила в нём аккуратность и чёткость. Когда он опустил револьвер, из глаз Кёнсу выскользнула слеза, и он увидел, как грудь старшего мужчины тяжело вздымалась и опускалась. Командир сунул тёплый револьвер в кобуру, впитывая кончиками пальцев селитру. Запах крови испачкал весь перечень совершённых им грехов; ещё шесть строк в списке, счёт которого он давно забыл.

***

Когда они достигли базы, которую основали в Сеуле, Кёнсу быстро отмахнулся от Чонина и куда-то ушёл. Командир хотел последовать за старшим, но почувствовал, что скрепляющие его швы лопнут в любой момент, и его внутренности разлетятся по бетонному полу. Он сбежал в святилище своей крошечной спальни – ещё одна привилегия, которую дал его ранг. Чонин с трудом помещался на узкой кровати, а когда он двигался ночью из-за своих кошмаров – точнее, воспоминаний, – она жалобно ​​скрипела под его весом. Чаще всего мужчина просто лежал на полу, постелив своё одеяло и подушку, пытаясь вспомнить старый стёганый матрас в деревне Кёнсу и запах газовой лампы, когда оранжевый свет мерцал и танцевал под стрекотания цикад и звуки ночи. На этот раз он упал на пол, спиной к каркасу кровати и вытянув ноги перед собой. Трясущейся рукой он полностью снял кобуру и отбросил её за спину. Револьвер ударился о стену, но Чонину было всё равно, когда его сердце билось так, будто оно вот-вот разорвётся или вырвется из его собственной грудной клетки. Его пальцы тоже дрожали, и его дыхание стало прерывистым. Мужчина поднял обе руки к сердцу, сильно прижимая их, как будто это действие могло обуздать быстро учащающееся сердцебиение. Ему казалось, что он вот-вот загорится, ему одновременно было жарко и холодно, и он был уверен, что его трясёт. Пот обдал холодом его пылающую кожу, когда он сжал ноги и свернулся в клубок. Крики парней эхом раздались в тишине его спальни, когда он вспомнил их лица, выглядящие слишком молодыми. Чонин задался вопросом, было ли у них что-то, что они могли передать своим университетским профессорам, прежде чем он бесцеремонно забрал их жизни перед большой аудиторией, задыхающейся от страха и прижимающей одежду к своему телу, словно она защитила бы их от монстра, которым был он. Чонин не знал, сколько времени прошло, но он всё ещё часто дышал, продолжая неглубоко вдыхать воздух, вдыхать и выдыхать, даже если тот едва доходил до его лёгких. Воздух в комнате был густым, и ему казалось, что он задыхался. Он издал низкий гортанный звук, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Его ногти неуклюже цеплялись за кожу, и он принялся чесать шею. Боль возвращала его на землю. От его челюсти до яремной впадины, где ключицы почти соприкасались, образовались розовые полосы, и Чонин завыл. Его дыхание ещё не вернулось к норме, а взгляд был очень размытым. Ким не видел ничего, кроме тех шести лиц, умоляющих не убивать их, шести лиц, которых он не задумываясь убил менее чем за минуту. Он убил шестерых мальчиков, не достигших даже двадцатилетнего возраста, если сведения, предоставленные ему контрразведкой, были точными. Он убил шестерых мальчиков, которые только хотели жить, которые вскочили на колени и кричали, чтобы он остановился. У Чонина пошла кровь, когда он почувствовал влажность на щеках. Дверь хлопнула, и внезапно он почувствовал пальцы вокруг своих запястий, оторвавшие его руки от шеи. Он всхлипнул и с рычанием оттолкнул того, кто вторгся в его личное пространство. - Чонин, - произнёс человек. Звук медленно вернул ему ясность. Его зрение немного прояснилось, когда он увидел Кёнсу. Старший мужчина растянулся на полу перед ним. Киму стало холодно, когда он посмотрел на свои руки – бесполезные, годящиеся только для одной цели, и это причинение боли, бесполезные, бесполезные, монстр, монстр, мон– - Нет, - выкрикнул До. Он подполз к Чонину и сел на корточки. Его глаза были влажными, а ресницы казались темнее, чем когда-либо. - Зачем кому-то вроде тебя быть с кем-то вроде меня? - произнёс офицер. Кёнсу издал прерывистый звук, когда схватил командира за руку. Между ними было расстояние, которое позволяло Чонину дышать. Другой мужчина ответил: - Потому что я хочу. Я с тобой, потому что хочу этого, Чонин. Ким почувствовал, как маленькая трещина увеличилась в размерах, прорывая плотину. Он глубоко вздохнул, прежде чем икнуть, когда рыдания начали терзать его тело. Кёнсу ничего не делал и только держал его за руку, ни на миг не отпуская и успокаивающе потирая запястье. Слёзы потекли из его глаз, как проливной летний дождь, а его грудь сжалась, будто чем-то сдавленная. С его слезами медленно пришло расслабление, пока Чонин не смог снова дышать, хотя каждый вдох был пыткой, и каждый глоток кислорода воспламенял его лёгкие. Отдалённая часть его мозга распознала дежа-вю. - Кёнсу, - влажно прошептал он, когда снова смог говорить. - Кёнсу. - Я здесь, - ответил тот. - Я здесь, милый. Чонин вздохнул с облегчением, когда увидел До, который всё равно улыбался ему, даже если в уголках его красивых глаз скопились слёзы. - Кёнсу, - повторил он снова, как будто это было единственное, что он мог произнести. Мужчина кивнул и придвинулся ближе. - Я чудовище, дорогой. Сегодня я убил шестерых мальчиков, когда они умоляли сохранить их жизни. Старший мужчина вздрогнул, но не ответил. Чонин знал почему – на эту правду не было ответа. Его руки дрожали в хватке Кёнсу, и тот пытался сдержать тремор, согревая их своими. Он гладил кожу и рисовал пустые узоры кончиками своих пальцев. Чонин почувствовал холод везде, кроме рук. - Эти руки убили тех мальчиков, - Ким склонил голову. - Иногда. Иногда мне кажется, что я гожусь только для убийства. Как будто я жив только для этой цели. Он услышал, как Кёнсу издал ужасный звук, низкий и жалкий даже для его слуха. Чонин не хотел, чтобы его голос звучал так. Война действительно отняла у них обоих нечто столь важное. Кёнсу она лишила невинности. У Чонина она забрала Кёнсу. Он почувствовал пальцы на своей челюсти, когда До резко и на грани злости задрал его голову вверх. Его глаза прожигали дыры в лице офицера. - Никогда не говори этого, Чонин, - старший наклонился и прошептал. - Ты больше, чем все эти войны сделали из тебя. Твои руки созданы для большего, чем просто убийство, - пальцы мужчины скользнули к его пальцам, словно прося разрешения. - Твои руки обработали ферму, посадили семена в почву. Твои руки резали овощи, стирали грязную одежду и мыли деревянные полы. Твои руки извинились, когда ты случайно причинил кому-то боль, и твои руки спасли дядю Шима от хулиганов– ты это помнишь? Когда мы пошли на рынок? Чонин кивнул. - Ты дал мне конфеты. Я помню, какие вкусные они были. Сладкие и цитрусовые. Мне казалось, что лето у меня на языке. Кёнсу издал короткий смешок, который отразился в груди Кима. Старший снова взял его руки и переплёл их пальцы вместе. Они плотно прижались друг к другу из-за того, насколько липкими были. Пальцы Чонина заполнили промежутки между меньшими пальцами До. - Твои руки держат мои вот так, и они заполняют пустые места вещами, которых мне не хватает. Офицер всхлипнул, пытаясь вырвать руки. Кёнсу сжал их крепче, почти до синяков, и поднёс ко рту и осторожно поцеловал каждую из костяшек. - Твои руки созданы для поцелуев. С кончиков… - Старший мазнул губами по каждому пальцу, - …до запястья. - Его рот скользнул по коже, а нос легонько коснулся ладони, уходя вправо. Он дважды поцеловал пульсирующую кожу, прежде чем сделать то же самое с другой рукой. Чонин трясся от движений мужчины, и его сердце стояло в горле. Кёнсу придвинулся ближе после того, как взглянул на лицо Чонина в поисках любого признака того, что его оттолкнут – как будто он мог. Как будто Чонин не был полностью во власти этого прекрасного человека. До снова прижал пальцы офицера к своим, прежде чем заставить обнять себя. Чонин, словно делая это всю свою жизнь, приблизил Кёнсу. Старший разжал руки и обнял Кима за шею, встав на колени перед ним. Руки офицера сжались над ягодицами До. - Твои руки… - пробормотал Кёнсу в макушку мужчины. На этот раз старший был выше его. Он вздохнул и поцеловал Чонина в висок, наклонившись. - Как ты можешь говорить, что твои руки годятся только для убийства, если ты можешь обнять меня так? Согреть меня вот так? До опустился так низко, что они оказались на одном уровне, и улыбнулся Чонину - медленно, но красиво. Это напомнило командиру обо всех хороших вещах, которые у него были, даже если плохих было больше. Теперь вместо боли улыбка Кёнсу в форме сердца вернула его в настоящее. Старший мужчина мягко и почти воркующе произнёс: - Как ты можешь считать, что твои руки предназначены для убийств, когда это были те же руки, которые любили меня? Чонин тихонько заплакал, когда они сомкнули губы. Это было беспорядочно и поспешно и закончилось слишком рано. До сломал его, погубил, а затем медленно разобрал на части, переделывая и воссоздавая его. Чонин произнёс: - Я устал. - Ты хочешь спать? - Да, - вздохнул офицер. - Тогда спи, - Кёнсу заставил себя подползти к Киму. Старший взял его голову и положил к себе на колени. - Я буду здесь, когда ты проснёшься. Командир закрыл глаза, чувствуя, как пальцы скользят по его волосам. Он вдохнул аромат Кёнсу, наслаждаясь летом, заключённым в стенах своей маленькой комнаты.

***

Когда он проснулся, пальцы Кёнсу всё ещё двигались по прядям его волос. В горле Чонина чесалось, а глаза опухли. Он не видел кошмаров, и вместо этого мог вспомнить, как гнался за теплом и солнцем. Он поднял глаза, и До смотрел на него сверху вниз с нежной улыбкой – красиво, красиво, красиво – всё, что он мог воспевать в своей голове. Мужчина постарше моргнул, прежде чем его губы растянулись ещё шире. Чонин задумался, действительно ли тепло и солнечный свет были всего лишь сном, когда Кёнсу выглядел так, ощущался так. Он спросил: - Как долго я спал? Мужчина пожал плечами и ответил: - Я не совсем уверен. Не особо долго, учитывая, что никто не пришёл проверить нас – тебя – и позвать тебя на ужин, это точно. Чонин вздохнул и сел. Усталость после дня добавила дополнительный вес его и без того опущенной спине. Будет труднее сохранять осанку, когда, помимо более или менее 300 живых людей, он нёс на себе те смерти, которые вызвал, – жизни, которые забрал. Только кончики их пальцев соприкасались, когда офицер снова спросил: - Мы теперь никто друг другу, Кёнсу? Наступила тишина, прежде чем застенчивая рука, едва касавшаяся его руки, окутала кожу на тыльной стороне его ладони. До ответил: - Нет, Чонин.