high tides

Дело было в том, что полуостров, как выяснил Чонин за время войны, был маленьким. Вся Корея занимала территорию, что простиралась до моря от границы Китая. Казалось, будто в мгновение ока они могли быть где угодно, везде, а потом вообще нигде. Воздух оставался сухим; было такое ощущение, что после внезапно разразившихся выстрелов вдоль границ Онджина и короткой перестрелки в одной из самых больших деревень в Хэджу прошла целая жизнь. Время, казалось, играло злую шутку со всеми, думал Чонин, когда стрелки его часов двигались со скоростью улитки. Не прошло и месяца, когда их покинули в горячих окопах на считанные дни, что просочились сквозь годы жизни офицера, пожирая его оставшееся здравомыслие, пока он дрейфовал от утра к утру. Он чистил свой револьвер и он стрелял, и он ел, и он спал, и он, может быть, просыпался. Кёнсу и Чонин застряли, как клей, под дымом и огнём. Чонин крал этого человека так же, как война украла у него До – внезапно и неожиданно, безрассудно и опасно. Они перемещались по его крошечной комнатке на реквизированной базе, и Ким стягивал матрас со своей кровати на пол. Он был слишком маленьким для них обоих, но командир всё равно редко мог спать, поэтому До лежал на мягкой подушке, в то время как он сам спал на полу с одеялом под спиной и рукой старшего в своей. Казалось, что война зашла в тупик, по крайней мере, сейчас. Он предположил, что это был самый приятный сценарий – кое-какие солдаты могли бродить по Сеулу и отдыхать, некоторые писали письма своим семьям. Поначалу Чонин подумал, что это было глупо, но когда он прошёл мимо небольшого магазина с облупившейся краской на стенах и подгоревшей в углу вывеской, он вошёл и вышел с полегчавшими карманами и несколькими листами вместе с пачкой, содержащей двенадцать конвертов. Он подумал, что мог писать письма Кёнсу, мог рассказать этому человеку, что он представлял или чем интересовался, мог поделиться всем, что осталось невысказанным между ними двумя – от Хэджу до провинции Кёнгидо и Сеула – всей их вселенной. Чонин будет держать их в конвертах, и, когда придёт время, письма умрут вместе с ним. Он знал, что будет носить их с собой до конца – памятной записи на кладбище.

***

7 июля 1950 г. Кёнсу, Только купив сегодня пачку конвертов, я понял, насколько мал каждый из них. Знаешь, я ни разу в жизни не получил ни одного. А ты получал, мой дорогой? Или я первым дам тебе письмо? Эта мысль подарит мне счастье, что я твой первый, так что побалуй меня немного. Я не умею писать и прошу прощения, если буду звучать нелепо и странно. Или формально. Трудно отучиться от всех лет ведения военной документации. Думаю, это придёт с практикой, как и большинство вещей в жизни. Когда я вытащил свежий лист бумаги и сел на шаткий стул, тот самый, в моей комнате, где ты сидел, я долго думал, что рассказать. У меня много секретов и много историй, но в основном они жалкие, такие, которые люди не хотят слышать. И, клянусь Богом, этого – жалости – хватит нам обоим на всю жизнь и даже больше. Поэтому я решил, что напишу тебе любовные истории, Кёнсу, а не хвалебные речи. Это первая из них.

С уважением, Чонин

***

10 июля 1950 г. Чонин тяжело ступал по бетонному полу военной базы. Рядом с ним бесстрастно шагал Сехун с высоко поднятым подбородком. Ветер трепал их волосы, но ни один из них не останавливался, даже когда некоторые рядовые строго приветствовали их. Чонин едва кивал, глядя прямо. Его руки двигались вразнобой его шагам; его осанка была прямой. Ким чувствовал остаточную боль от пулевого ранения на своём торсе, зашитом и туго перевязанном. Каждый раз, когда рана особенно болезненно ныла, он скрипел зубами, и на его виске выступал пот. Он осторожно вытирал его, придавая своим чертам характерный стоический образ, который его лицо приобрело во время войны. Они направились к одному из конференц-залов в западном крыле здания, где сейчас находились, и сердце Кима колотилось в груди в такт его шагам. Ему было интересно, чувствовал ли Сехун то же самое – лейтенант молчал после того, как они встретились с подполковником Кваком. Голос старшего солдата прозвенел в голове Чонина, до сих пор звенел, пока команды эхом отзывались на задворках его сознания. Когда они вошли в комнату, воцарилась тишина. Собравшиеся солдаты внезапно притихли и большинство из них выпрямилось, прижав позвоночники к спинке стульев. В одном углу Чонин увидел Кёнсу, сидящего рядом с пустым стулом. Командир знал, что старший помогал Сехуну с логистикой, следил за встречами и припасами, мелкими военными счетами, когда все остальные были заняты другим. До кивнул Сехуну, но Чонин заметил, что взгляд мужчины на мгновение скользнул в его сторону. Ким был уверен, что его лицо не изменилось, но в уголках его губ появилась характерная дрожь, призрак улыбки, которую Кёнсу научился хорошо читать. Он кивнул Сехуну, и старший лейтенант подошел к До, а тот вытащил тонкую записную книжку, обмотанную коричневым шнурком. Чонин заметил, что ручка в его руке выглядела так, будто вот-вот кончится. Командир сел и сказал: - Достаньте мне одну из карт полуострова с той полки сбоку, старший лейтенант Пак. Пак глянул на стоящего рядом солдата, и Чонин удивился, увидев, что Чондэ встал. Мужчина отодвинул свой стул и схватил одну из свёрнутых карт, лежащих на полке на деревянном ящике. Ким и забыл, что Чондэ был назначен в подразделение Пак Чанёля, старшего лейтенанта постарше Чонина, с широкой ухмылкой, но ужасным пальцем на спусковом крючке. Командир поднял бровь, глядя на Чондэ, когда мужчина протянул ему карту, но тот в ответ небрежно пожал плечами. Чонин развернул бумагу, вдыхая запах старых потемневших от времени книг. Кто-то подтолкнул пресс-папье, и он поставил их по диагонали друг от друга. Огромное полотно занимало большую часть их стола, и большинство мужчин за ним убрали руки с краёв. Кёнсу придвинул блокнот ближе к себе, приготовив ручку. - Мы выступаем в Тэджон 14 числа этого месяца, - сообщил Чонин без преамбулы. Он встал и наклонился вперёд, чтобы постучать кончиком указательного пальца по региону к югу от Сеула – сто миль, два-три часа тряски на крыше грузовиков или бронетранспортёров. - Цель – оттуда забрать полуостров. После Тэджона мы направляемся в Пусан. Его пальцы провели прямую линию, беззвучно царапая ногтем старую бумагу. Чонин объяснил: - Весь батальон под командованием подполковника Квака был преобразован в специальное оперативное подразделение. Мы будем частью Третьей дивизии под командованием генерал-майора Рана в качестве наземного командования. Чонин поднял голову и увидел серьёзные лица старших лейтенантов. Чондэ что-то напевал, но никто не останавливал его – даже его командир Пак. Кёнсу писал медленно, поэтому Ким глубоко вздохнул; если он и уделял предпочтение только одному, то ни один солдат в комнате не мог бы об этом догадаться, кроме самого До. Он ждал, и единственными слышимыми звуками были царапанье шариковой ручки по бумаге, а также их дыхание. Их выдохи громко раздавались на фоне тишины и стаккато стрелки часов. Чонин дважды постучал пальцем, чтобы привлечь внимание мужчин, что обратили к нему головы. Он указал на один угол к северу от области, отмеченной Тэджоном, сказав: - Третья будет размещена к западу от Тэджона, откуда мы пойдём. Наша рота не будет частью танкового наступления или полевой артиллерии, - он указал на точку на карте с надписью Юсон. - Мы начнём здесь, двинемся на юг и позаботимся о том, чтобы выйти победителями. Чонин не вздохнул, но ему очень хотелось. Вместо этого он акцентировал своё предложение резким возгласом: - Понятно? Все ответили воодушевлённо: - Да, сэр! На их лицах было иное – запавшие глаза и зелёная бледность. Никто не выглядел так, будто хотел, чтобы война продолжалась. Чонин мог видеть усталость на лицах солдат, собравшихся вокруг стола, отражающую ад предыдущих недель, а затем и грядущих дней. - Командир Ким, - обратился один из старших лейтенантов – Рю. - Под наземным командованием вы имеете в виду пехотинцев? Чонин заметил нахмуренный вид мужчины и посмотрел ему прямо в глаза. Во взгляде Рю был намёк на вызов. Не обращая внимания на наглость, командир просто ответил: - Да. Брови Рю приподнялись до самой линии роста волос, и Чонин увидел, что Пак и даже Сехун выражали разную степень удивления. Кёнсу – нет. Чондэ выглядел задумавшимся. Мужчина рядом с Рю, имя которого Ким не знал, явно нахмурился, скривив тонкий рот. - Мы – часть бронетанковой дивизии, - сказал Рю. Для ушей Чонина это звучало как нытьё. Солдаты были одинаковыми, независимо от звания – лучшие нытики, с которыми ему доводилось работать. - Больше нет, - возразил командир и сел назад, скрестив ноги. Его руки были сцеплены на коленях, и он с вызовом поднял подбородок. Он по-прежнему был самым старшим по званию офицером в комнате, даже если не был самым старшим по возрасту. Рю покраснел от этого – Чонин знал, почему. Старший лейтенант был взрослее его – да, менее опытен, но только потому, что этот человек, насколько знал Ким, провёл больше лет в учебном военном центре, стирая покрывала и чистя туалеты, чем в зоне боевых действий. Чонин также знал, как он выглядел, когда его губы инстинктивно и привычно скривились в ухмылке. Он был идеальным воплощением военного высокомерия, молодой, с высокой должностью и с 280 людьми под своим командованием. - Даже не полевая артиллерия, - усмехнулся Рю. Его щёки всё ещё пылали красным от гнева. Боковым зрением Ким увидел, как Кёнсу напрягся, как будто вот-вот начнётся драка. Может быть – он не был уверен. Он никогда не работал вместе со старшим лейтенантом Рю, но, судя по его поведению, он казался взрывным мужчиной. Плечи командира расправились, даже если он сидел, и он слегка наклонился в сторону, чтобы Рю ясно увидел револьвер в его кобуре, почувствовал свежий запах растворителя на блестящей бронзе. Рю принял это движение как приманку и зарычал: - Думаю, нам придётся довольствоваться Третьей дивизией… - Его глаза вспыхнули от ярости, а рот презрительно изогнулся, оскалив зубы, - …учитывая разговоры большинства из нас о том, что вы отсосали генерал-майору Рану ради своего повышения, командир Ким. Раскалённый гнев пробежал по венам Чонина при словах другого мужчины, и он парировал: - Следите за своими словами, старший лейтенант Рю. Я по-прежнему ваш командующий. Рю улыбнулся шире, хищно и холодно, и возразил: - Или что? Ты нагнёшь меня и трахнешь? Бьюсь об заклад, ты так и поступаешь с педиками из своего взвода, - взгляд мужчины сосредоточился на Сехуне и Кёнсу. Более высокий из них выглядел бесстрастным, но у До было розовое как лицо, так и уши. Чонин заметил, как старший мужчина закусил губу, и Рю, должно быть, тоже, потому что он фыркнул, наклонив голову в сторону До. Старший лейтенант лениво продолжил, его пальцы плясали в воздухе по направлению к застывшему в ужасе лицу Кёнсу: - Этот выглядит довольно симпатичным, не так ли, командир Ким Чонин? Губы, созданные для члена и… - Рю откинулся назад, наклонив голову, словно осматривая Кёнсу, - …полные бока и бёдра. Я могу закрыть глаза и даже не почувствую разницы. Я был бы не против попробовать его, если ты готов поделиться, ко– - Старший лейтенант Рю, - внезапно произнёс Чонин. Воздух пошёл трещиной от резкого звука его голоса. Дышать становилось всё труднее, и он никогда раньше не чувствовал такого гнева – такого гнева, что он хотел вытащить револьвер и направить его прямо на ухмыляющегося старшего лейтенанта. Чонину хотелось почувствовать рот мужчины вокруг дула своего оружия и уставиться на него, когда нажмёт на спусковой крючок. Вместо этого командир ограничился угрозой, обещанием и предупреждением одновременно. - Это посягательство на вашего сослуживца, и я не потерплю этого, - он бросил на мужчину взгляд, прежде чем слегка кивнул Сехуну. - Вы не останетесь безнаказанным. Сехун встал, Рю тоже. Последний вскинул руки вверх и засмеялся: - Наказание? Ты раздаёшь наказания мужчинам, которые говорят правду! Он махнул рукой в ​​сторону Кёнсу, и Чонин совершил ошибку, проследив за этим взглядом. До смотрел вниз, и его лицо было розовым от смущения, залившего щёки вниз до самой шеи. Его глаза были стеклянными, и боковым зрением Чонин мог видеть, как Чондэ держался за край стола, будто тоже готов вытащить своё собственное огнестрельное оружие. - Да, - сказал командир. - И не подчиняются. Вдруг в комнате эхом отразился громкий щелчок, когда Рю вытащил свой револьвер из кобуры. Чонин остался сидеть, когда мужчина навёл оружие на его лицо. Его рука дрожала от того, насколько он был зол. Его глаза горели дикостью, а зубы стучали. Напряжение в воздухе выросло. Чонин скользнул взглядом по застывшему на месте Сехуну. Его заместитель вырвался из транса и медленно, очень легко и тихо двинулся за Рю. Трое других офицеров выглядели так, как будто им было всё равно – их не беспокоила угроза, что висела на кончиках пальцев Рю. Старший лейтенант Пак выражал скуку, ковыряясь в ногтях. Что за беспорядок, подумал Чонин. - Опустите оружие, старший лейтенант Рю, - спокойно приказал он. Мужчина не подчинился и прошипел: - Почему в тебе всё ещё так много спеси, когда у меня снят предохранитель? - вопрос Рю превратился в полукрик, и в его голосе было заметно разочарование, а также яркий оттенок зависти. Чонин склонил голову вправо, демонстрируя длинную шею и резкий рельеф линии подбородка. Солнце просачивалось сквозь приоткрытые окна, и револьвер в руке Рю немного мерцал. - Опустите оружие, - повторил Ким. Он видел, как Сехун готовился нанести удар. Рука Рю всё ещё дрожала, а палец на спусковом крючке трясся. Чонин вздохнул и приказал: - Давай. - Что ты– В одно мгновение старший лейтенант Рю кучей рухнул на пол. Правая рука Сехуна соприкоснулась с шеей мужчины до того, как его левая рука толкнула его голову в сторону. Оружие загремело, и тело Рю прокатилось по грубому полу. Старший лейтенант Пак с лёгкой улыбкой взял ППШ*, положил его на стол, спрашивая: - Встреча окончена? Я вроде как голоден.

***

Полуостров горел, куда бы ни пошли солдаты. Дни сливались в один. Всё выглядело одинаково под одним и тем же небом – его синий цвет выглядел серым, как на фотографиях или в газетах. Цвета казались не такими, как раньше, окрашенные оттенками тёмно-красного и мутно коричневого, в тумане, смоге и густых выхлопных газах. Пламя облизывало стены больших зданий, когда в сельской местности вспыхнул настоящий пожар, разрушая дома бедняков и убивая домашний скот. Двигаясь на юг, в сторону Тэджона, они захватывали провинции как воры, забирая общественные и государственные автомобили себе. Деньги кочевали из карманов мужчин и женщин в руки военных; грязные деньги и белая ложь среди неконтролируемой жажды власти и безопасности. Чонин забирал жизни и мечты даже глазом не моргнув. У него кончились патроны, и он заменил их, как будто они ничего не стоили, хотя на самом деле ценой одной пули была жизнь другого человека – застрявший в нежной плоти или кровоточащем органе патрон. Перед Тэджоном они остановились на границе возле Юсона, где сделали себе дом – временное убежище, в котором могли притвориться, что всё в порядке, за несколько часов до обмена выстрелами и кровью. Чонин бродил по пустынным руинам бывшего города. Война пахла пылью и ржавчиной – от клубящегося дыма и взрывов, поднимающих в воздух мокрую от крови, пота и слёз землю. Война также пахла мусором, превратив огромные земли в свалки из уложенных ничком трупов. С некоторых из них сняли полностью всё, а некоторые были полностью одеты в красиво окрашенные ханбоки или сшитые на заказ юбки и жилетки ярких оттенков, фабричные и более дорогие. Чонину ещё предстояло решить, кого из мёртвых он предпочитал видеть – тех, кто умер, когда у них отняли всё, что у них было, или тех, кого смерть застала во время того, что они делали, во время мысли, поцелуя или речи. Для него это было потрясение видеть трупы вот так. И иногда Ким думал, что выбор в любом случае не имел значения. Эти люди были мертвы, и если они умерли ни с чем – лишённые даже достоинства – или умерли, борясь за свою жизнь, их могилы одинаково оставались безымянными. В Юсоне воздух раскололся от количества потерь. Когда под командованием подполковника Квака Чонину поручили каталогизировать мёртвых, как будто это имело значение, он был удивлён, увидев Сехуна в одном из больших домов недалеко от центра. Этот дом напомнил командиру об аристократах – своей многоярусной крышей из дорогой черепицы и лакированным деревом. Внутри были фарфоровые вазы, расписанные тонкими линиями туши, и висели шёлковые гобелены в фигуристых резных рамах из импортного дерева, недавно покрытых ароматическим маслом. Посреди всего этого была резня. Мёртвые тела валялись на полу, и едкий запах разлагающейся плоти уже пропитал все уголки и щели дома. Кровь была на дереве, фарфоре и стекле, кое-что попало на бумагу и собралось под неподвижно и нерушимо лежащими телами. Чонин на мгновение прижал руку к носу, когда глубоко вдохнул из-за вида перед собой. Женщина в красиво сшитом ханбоке – не дешёвом, с толстой вышивкой и тканью – небрежно распласталась на полу. Ким не знал, какая из голов принадлежала ей. Он услышал чей-то рвотный позыв и почувствовал сильное желание сделать так же, но подавил это силой воли, напомнив себе, что он больше не новичок. - Это уже было так, когда вы прибыли, старший лейтенант О? - спросил командир. Он пошёл осторожно, чтобы ни на что не наступить, в направлении Сехуна. - Да, - ответил молодой солдат. Иногда Чонина удивляло, что О теперь командовал своим собственным отрядом, старым, которому он себя посвятил, с солдатами, что знали и уважали его. Сехун ещё раз посмотрел на трупы, прежде чем кивнул одному из солдат, стоящих в стороне. Тот сразу же начал убирать тела, отодвигая мебель. Сехун оглядел обломки, но его взгляд ни разу не обратился к Чонину. После паузы он произнёс: - Мы нашли это письмо у Кан Вонбина, - взгляд командира проследовал за кончиком пальца Сехуна. Он указал на пузатого мужчину в одежде, предназначенной для использования в помещении, а не на улице. - Это он, - начал О. Его голос оставался нейтральным, как будто он говорил поверх радиопомех. - Военные хотели его сотрудничества в уничтожении врагов народа. - А он не хотел? Старший лейтенант кивнул: - Он не хотел. - Поэтому он убил себя и всю свою семью, включая слуг в своём доме, - бумага, которую О вручил ему, сморщилась в его руке. - Подумал, что письмо могло быть предсмертной запиской, - объяснил Сехун. Чонин хмыкнул, пока его указательные пальцы играли с клапаном конверта. Его ногти царапнули бумагу, раскрывая её. Внутри был сложенный втрое лист, и, когда Ким развернул его, то увидел тонкие чёрные мазки, просочившиеся через обратную сторону листа. Он всё ещё пах свежими чернилами. Почерк был красивый – почти каллиграфический. Тот, которого нельзя было добиться ручкой или карандашом. Самоубийство само по себе не было видом искусства. Чонин отстранённо восхитился им – так можно было восхищаться сложностями военных стратегий, несмотря на то, что привели бы они к гибели людей и разрухе. На бумаге было написано просто: я не продам себя и свою страну марионеточному правительству. В этой войне не было ничего ни для меня, ни для кого-либо ещё. Это была игра, в которую играли власть имущие, что использовали жизни людей в качестве жертвоприношений. Чонин сложил бумагу, вдохнул запах крови и чернил, порох на коже под своим носом. Он подумал, что Кан Вонбин был умным человеком, но в то же время чрезвычайно глупым. - Это актуально? - спросил Сехун. Он перенёс свой вес с одной ноги на другую, всё ещё держа руки за спиной. - Не совсем, - ответил командир. - Оно наполнено патриотическими банальностями, не имеющими смысла. Сехун вырвал конверт из его руки, взял бумагу и внимательно изучил написанные слова. Он также промычал и закусил нижнюю губу, а потом взглянул на командира и, тихо вздохнув, спросил: - Ты не согласен. Чонин взглянул на молодого солдата, и глаза О расширились. В них проскользнуло понимание, но Ким позволил себе роскошь признаться в этом вслух. - Я не говорил, что не согласен, - он схватил письмо и положил его в конверт, а затем сунул его в один из карманов брюк. Мужчина отвернулся, глядя на трупы вокруг. - Я просто сказал, что это бессмысленные банальности. Ощущение того, что внутри него что-то движется, было знакомо. Чонин проигнорировал это и приказал своим людям обыскать дом. Он отвёл взгляд – письмо в его кармане было слишком тяжёлым для чего-то настолько хрупкого.

***

- Командир Ким! - в коридоре раздались громкие шаги, и кто-то подбежал к нему. - Сэр! Чонин остановился как вкопанный в нескольких дверях от своей спальни и повернулся лицом к одному из своих людей. Он не мог назвать его имя, но был уверен, что видел солдата из взвода старшего лейтенанта Пака. - Что такое, солдат? - спросил он, изображая интерес. Мужчина едва дышал, но сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем протянуть Чонину две коробки. - Старший лейтенант Пак и старший лейтенант О попросили меня доставить вам эти коробки. Они были обнаружены во время набега на дома Кан Вонбина и Рю Минхо – запертыми. Ким поднял брови, когда ему вручили два деревянных ящика, поблагодарил и сообщил солдату кивком, что тот свободен. Обе коробки были тяжёлыми, и когда он постучал по дереву, оно оказалось твёрдым. Чонин направился в свою комнату и открыл её одним из своих ключей, оставляя дверь незапертой. Отсутствие щелчка было знакомо. Звук, что дверь издала, ударившись о косяк, был подчёркивающим и предвкушающим. Он пододвинул шаткий стул, осторожно опустился на него и поставил обе коробки на стол. Включённая им лампа накаливания залила комнату тёплым оранжевым светом. Чонин позволил тишине окутать вакуум его спальни, и единственным слышимым звуком было монотонное тиканье настенных часов. Офицер вытащил один из карманных ножей, которые держал среди ручек и свёрнутой бумаги. Он отодвинул стопку канцелярских принадлежностей в сторону, прежде чем засунуть свои написанные письма в один из ящиков, щёлкнув замком. Чонин взломал одну из коробок лезвием ножа, чуть не поранившись, и она легко поддалась. Мужчина провёл пальцами по краю, восхищаясь отделкой розового дерева. Выглядело дорого. Он просмотрел содержимое, но не нашёл ничего, кроме драгоценностей. Командир изучал каждый предмет при свете, поражаясь их количеству внутри маленькой коробки. За эти деньги он мог купить крошечный земельный участок в сельской местности. Его внимание привлекло слабое мерцание, и его взгляд остановился на большом куске рубина. Он казался знакомым на ощупь, холодный и кроваво-красный. Ким положил его в коробку и достал нечто простое и серебряное. Кольцо было тонким и почти не блестело на свету. Оно выглядело дёшево среди других украшений, какое-то грубое и бросающееся в глаза. Чонину стало интересно, подойдёт ли оно Кёнсу, он подумал, что рука другого мужчины будет хорошо смотреться с тонкой полоской металла. Ничего особенного. Они не были созданы для бриллиантов и платины – только для дурацкого золота и сплава. Он задался вопросом, как это кольцо попало в шкатулку для драгоценностей и как оно там и осталось, будто секрет. Оно было идеальным, решил командир, когда взвесил его на ладони, а затем примерил, легко надев на мизинец. Когда в следующий момент он попытался надеть его на нужный палец, кольцо застряло на его первом суставе, перекрыв кровообращение. Со смехом Чонин покрутил его вокруг пальца, слегка поморщившись, когда оно не поддалось. Стук в дверь нарушил тишину. Два удара подряд, кратковременная пауза. А потом ещё один. Твёрдый и уверенный. Киму не было нужды отвечать. Он захлопнул коробку и положил её в один из ящиков шкафа возле стола. Дверь распахнулась, когда он закрыл маленькое отделение. - Запри дверь, Кёнсу, - напомнил офицер. Старшему мужчине не нужно было повторять дважды – он уже привык проникать сквозь маленькую щель в двери Чонина незамеченным для всех остальных. Замок защёлкнулся, и офицер понял, что забыл положить кольцо в коробку. Он протолкнул его дальше; металл отказывался поблёскивать в свете лампы. Кёнсу медленно подошёл и пробормотал: - Привет, - он звучал застенчиво, и внутри живота Чонина вспыхнуло тепло, пробираясь к груди и грозясь испепелись его сердце. До произвёл на него такой эффект – как будто офицер вот-вот исчезнет в любую секунду от звука голоса старшего или жара его прикосновений. - Привет, - поприветствовал Ким. Он встал и повернулся к более низкому мужчине, обнаружив его посреди своей крошечной комнаты, как будто он здесь и должен был быть. Кёнсу переступал с ноги на ногу, его колени были сжаты, а руки сцеплены спереди, сжимаясь от беспокойства. Чонин нежно улыбнулся, почувствовав себя беспомощным от вида перед собой. Командиру потребовался один большой шаг, прежде чем До оказался в его руках. Он обвил ими талию старшего, и тот уткнулся лицом в его шею. Ким почувствовал, как горячее дыхание обдало его кожу, когда Кёнсу вздохнул, обвивая фигуру офицера. Ким повёл их двоих назад, пока не уткнулся коленями в кровать. Он сел и зашаркал ногами, быстро снимая обувь. Кёнсу сделал то же самое, прежде чем устроился между его ног. Они принялись устраиваться на месте, пока офицер не оказался на спине поверх кровати, а старший наполовину сверху, свободно оперевшись о его торс. Свет плясал на их коже, играя тенями на полотнах, усеянных синяками и шрамами. Волосы До щекотали челюсть Чонина, и жар от того, что он был зажат на маленьком матрасе был приятным и болезненно привычным. Офицер поймал блуждающую руку старшего, лениво пробежавшись по его телу. Его пальцы очертили его изгиб, проходясь по грубой ткани униформы. - Мы делаем много этого, - неожиданно прокомментировал Кёнсу. Пальцы Чонина замерли, свернувшись на выступающей тазовой кости. - То есть? - Этого, - выдохнул старший мужчина. Ким ощутил трепетание ресниц на своей шее, и его сердце забилось быстрее. До, должно быть, почувствовал это, будучи прижатым к офицеру. К коже Кима прижались губы, и мышцы на его животе сократились. Его рука сжала руку Кёнсу. - Лежим на кровати. Мы тратим много времени, просто ничего не делая. Обнимаясь. Целуясь. Чонин усмехнулся и поддразнил: - Тебе это не нравится? - Нравится. Более чем, - мужчина сделал паузу. Тиканье часов было громким, когда его не заглушали их голоса. - Боюсь, нас поймают. Командир замолчал, и что бы он ни хотел ответить, его слова съели губы Кёнсу, движущиеся вверх чуть ниже его уха. Нос старшего ласково прошёлся по рельефу его челюсти, щекоча кожу за мочкой. - И всё же ты это делаешь, - сказал Ким на выдохе и слегка подтолкнул До, впившись ногтями в его тёплую плоть. Офицеру нравилась мягкость туловища мужчины – то, как его живот был мягким, податливым под его руками и ртом. Кёнсу просто промычал, взобравшись на него сверху. Они были так близко друг к другу; между ними разлилось тепло, пробегая по их венам. Глаза старшего мужчины были тёмными, его веки опускались, а ресницы отбрасывали тени от света лампы, которая всё ещё горела на столе Чонина. Командир поднял глаза на мужчину, и тот опустил на него свой взгляд. На губах До играла мягкая улыбка, и сердце Кима пропустило удар под этим пристальным взглядом. Офицер поднял руку, немного елозя под старшим, чтобы погладить его голову. Кёнсу вздрогнул от прикосновения, когда пальцы мужчины вплелись в пряди его коротких волос. Внезапно кольцо на пальце Чонина зацепилось за локоны, заставив До скривиться. Командир засмеялся и произнёс: - Прости. Старший выпятил губы, а Ким подался навстречу, чтобы оставить на них быстрый поцелуй. Теперь мужчина улыбался, когда офицер вытащил мизинец из его волос. Когда Чонин это сделал, Кёнсу быстро схватил его за запястье, рассматривая ладонь: - Что это? - Кольцо, - иронически ответил Ким. Старший бросил на него неодобрительный взгляд, и командир фыркнул – у До всегда быстро получалось выудить у него такую реакцию. Мужчина покачал головой, взъерошив волосы на тонкой подушке. Более правдиво он добавил: - Шкатулка для драгоценностей одной из семей, которую мы должны были… - Чонин сглотнул, отводя глаза от ожидающего выражения лица Кёнсу. Пальцы старшего забарабанили по его груди, давая ему сигнал продолжать. - ...посетить. Старшие лейтенанты Пак и О передали мне их. Я открыл коробку и нашёл это внутри. - И поэтому ты его надел? - недоверчиво спросил До. - Ты внезапно вошёл в мою комнату. Я забыл положить его на место. - И при чём тут я? - мужчина переместился на нём, и офицер прикусил нижнюю губу, когда давление между его ногами стало более очевидным. Когда Ким разжал зубы, то успокаивающе прошёлся языком по мягкой ноющей плоти. - Ты заставляешь меня нервничать, - ответил он. В его словах не было ни грамма поддразнивания или флирта. Только абсолютная честность, искренность. - Ты заставляешь меня забыть о многом. Кёнсу хмыкнул и улыбнулся. - Хороший ответ, - произнёс он. Свет от лампы снова мелькнул на лице До, и на этот раз со своего места Чонин в ярких деталях и в полном цвете увидел, как тень затемнила черты мужчины. Его рот изогнулся в улыбке, что медленно увеличивалась. Его щёки округлились, а глаза превратились в щёлочки, изогнувшись самым красивым образом, который Ким видел. Его улыбка была счастливой и настоящей – единственная настоящая вещь в этой комнате, подумал офицер, – и вблизи он мог разглядеть все родинки на лице Кёнсу, словно на карте. Дыхание Чонина покинуло его лёгкие, и его грудь сжалась от чего-то невидимого, но важного. Он выпалил: - Я хочу жениться на тебе, Кёнсу. До замер над ним, перестав дышать. Командир почувствовал, что его лицо накалялось, краснело, когда глаза старшего расширились, а рот распахнулся. Мужчина произнёс: «Что?», и это отозвалось эхом посреди хранившей тайну спальни Кима. Офицер, если это было возможно, почувствовал себя маленьким, и его внутренности безжалостно впились друг в друга. Он отмахнулся с нервной улыбкой: - Ничего. Я пошутил. Кёнсу сравнялся с ним глазами, и снова его взгляд был на грани болезненного. Чонину казалось, что от него вот-вот отколются кусочки. - Это не пустяк. Офицер вздохнул и прошептал: - Не пустяк. - Повтори это ещё раз, - потребовал До. Его лицо теперь выглядело менее отрешённым, менее закрытым для глаз Кима. Ощутив прилив уверенности, мягко, тем не менее уверенно Чонин произнёс: - Я хочу жениться на тебе, - он хватил воздуха и сглотнул, его кадык качнулся. Кёнсу медленно, вяло и терпеливо моргал. Ким добавил. - Я знаю, что мы не можем. Но– Он сделал паузу, надеясь, что тишина скажет за него достаточно. До ответил, кладя голову на грудь Чонина. Его здоровое ухо было прижато прямо к тому месту, где сердце офицера колотилось в его грудной клетке. Старший улыбнулся, и Ким почувствовал каждое движение. Мужчина произнёс: - Я тоже хочу жениться на тебе, Чонин. Сердце командира будто остановилось, но До не сдвинул голову. Его рука поднялась и опустилась рядом с нею, принявшись барабанить пальцами по его грудной клетке. - Кёнсу… - прошептал офицер. Мужчина постарше хмыкнул. - Что? Чонин двинулся и усадил их обоих. Кёнсу был между его бёдер, небрежно растянувшись. Он выпустил поток воздуха, растянутый и дрожащий, когда снял серебряное кольцо. - Чонин, - отрывисто произнёс До. Его глаза внимательно следили за каждым движением мужчины, сфокусировались на том, как кольцо соскользнуло с его пальца. - Ты не можешь просто отдать его мне. Офицер бросил другому мужчине однобокую улыбку, кривую, мальчишескую, дерзкую. Кёнсу однажды сказал ему, что она очаровательная. - Мне больше нечего тебе дать. - Тебе не нужно ничего мне давать, - ответил старший, придвигаясь ближе, так что его колени почти прижались к промежности Чонина. В комнате вдруг стало невыносимо тепло. Командир наклонился ближе и нежно поцеловал До. Это длилось недолго, и когда он расстался с мужчиной, то пробормотал в его губы: - Но я хочу дать тебе всё. Румянец, вспыхнувший на щеках Кёнсу, был манящим, и Ким сдался, нежно поцеловав каждую из них. Словно мимолётное прикосновение крыльев бабочки к лепестку, которым была кожа старшего. Чонин взял До за левую руку, задумавшись, прежде чем отпустить. Мужчина на мгновение выглядел сбитым с толку, прежде чем Ким выбрал правую. На вопросительный взгляд он объяснил: - Традиционно, его нужно надевать на левый безымянный палец человека, - он потёр большим пальцем костяшки До, ощущая его пульс там, где прижимался к коже. - Ты не хочешь традиционно? - спросил Кёнсу. - Мы не совсем традиционные любовники, - произнёс офицер, покраснев на последнем слове, и он был рад обнаружить, что До тоже. - Любовники, - повторил старший мужчина. - Ты впервые сказал это слово. Командир снисходительно улыбнулся ему. - И ты тоже впервые сказал его. Кёнсу радостно просиял, удовлетворенно вздохнув: - Да, впервые. Рука Чонина дрожала, когда он держал кольцо между большим и указательным пальцами. Он поднял палец Кёнсу выше и глубоко вздохнул, а затем первым глянул на мужчину и увидел на его лице лёгкую улыбку, ободряющую. - Чего ты ждёшь, Чонин? - поддразнил До. Его голос дрожал, но офицер не обратил на это внимания. Он сделал ещё один вдох, прежде чем медленно выпустить воздух из лёгких, но ему не стало легче. Его ладони были липкими, и он крепче сжал кольцо, чтобы оно не выскользнуло из его рук. Он попробовал надеть его на безымянный палец Кёнсу, и напряжение в его животе медленно растворилось, когда оно скользнуло без труда. Первый сустав, второй, пока оно полностью не коснулось основания пальца старшего. Оно выглядело красиво на нём – даже без камня и блеска. Кольцо выглядело идеально там, где оно было. До судорожно выдохнул, и Ким поднял глаза и увидел его влажную улыбку и прищурившиеся глаза. Командир почувствовал лёгкость – словно он плыл, но на этот раз он знал, где он и кто он. Ким Чонин. В Юсоне, в его спальне. Кёнсу был перед ним. - Дорогой, - вздохнул Чонин, не осознавая, что из его глаз текли слёзы, пока старший мужчина не вытер их. - Я здесь, - произнёс До. Его большой палец ласкал скулу офицера, вырисовывая на ней круги. - Я здесь, Чонин. Кёнсу встретил его губы в поцелуе, и то, что началось с нежности, стало горячим. Чонин распахнул рот, впуская язык мужчины, принявшийся исследовать каждый уголок. Их языки переплелись, и рука Кима переместилась на талию старшего, когда последний встал на колени, став выше офицера. Ким попятился назад, увлекая за собой До, чтобы их поцелуй не прекращался, и схватился за рубашку мужчины, пытаясь стянуть её. - Нетерпеливый, - произнёс Кёнсу, но снял рубашку, демонстрируя торс. Он кивнул. - И свою тоже. Чонину не потребовалось много времени, чтобы избавиться от одежды, и старший жадно окинул его взглядом. Его зрачки были расширены, тёмные и пьянящие, и Ким мог бы потеряться в них, если бы захотел. Он почувствовал, как взгляд мужчины скользил вверх и вниз по его телу, и на мгновение ощутил неловкость из-за оставшихся после сражений шрамов. Не потому, что они были некрасивыми, а из-за того, что каждый из них значил. Шрам в обмен на несколько жизней. Остаток раны в обмен на слишком много грехов. Недавно полученное ранение в какой-то степени уже зажило, затянувшись розовой и нежной кожей, но ничего такого, чего Чонин никогда не испытывал раньше. Потеря сознания после последней встречи с доктором Кимом была вызвана скорее усталостью, чем травмой. Его рука сжалась на бедре Кёнсу, и командир инстинктивно сжался. На этот раз внешне. До заметил это и опустился на икры, придвигаясь ближе. Его руки удерживали лицо Кима, пока он наклонился, чтобы быть на одном уровне. - Почему ты прячешься? - спросил старший. - Я видел тебя таким раньше. И даже до этого я видел тебя много раз. Чонин прижался лбом к мужчине, и их дыхание смешалось друг с другом, становясь единым целым. Он ответил, признав: - Это другое. - Почему? - До погладил рельефную челюсть, рисуя едва ощутимые бессмысленные узоры. Офицер беспомощно произнёс: - Я только что дал тебе кольцо. Кёнсу низко и коротко усмехнулся и чмокнул Кима в губы. Прилив тепла подействовал утешающе. - Да, ты дал мне кольцо, - мужчина снова чмокнул его, и Чонин растаял, сломался под его ладонями, как старые кирпичи. - Спасибо. - Молчание, а затем. - Не прячься от меня, Чонин. Прежде чем офицер смог ответить, старший уже сжал их рты. Он толкнул Кима, чтобы тот чуть-чуть отклонился назад, обнажая свой торс. До впился зубами в нижнюю губу, а затем распахнул рот. - Могу я кое-что сделать? - задыхаясь, спросил он. Его щёки были розоваты, а глаза блестели, мерцая тем, что Чонин не хотел разгадывать – он знал, что удовольствие здесь заключалось в удивлении. Командир кивнул, и Кёнсу толкнул его ещё дальше, пока его лопатки не коснулись стены. Его торс был полностью открыт, показывая коллекцию отметин, которые он скопил за эти годы. Закрытые губы До снова подарили ему сладкий поцелуй, прежде чем двинулись вниз, заскользив по его шее, всасывая, облизывая, покусывая кожу. Нос старшего кружил рядом со ртом Кима, и огонь в его теле рос, пока не охватил его внутренности. Палец Кёнсу обвёл сосок Чонина, прежде чем слегка ущипнуть его, на что тот высоко застонал. Мужчина улыбнулся, опуская поцелуй на тёмную бусину. Бёдра офицера дёрнулись, когда он почувствовал растущее возбуждение в брюках. Ладонь старшего скользнула по одетому бедру Кима, пробегаясь вверх и вниз по плоти в опасной близости к его паху, но не касаясь его. Рот До продолжил своё путешествие вниз, пока Чонин пытался надышаться густым воздухом, не доходящим до лёгких. Рот Кёнсу остановился во впадине чуть ниже грудной клетки Кима, и он поднял голову и посмотрел офицеру прямо в глаза. Теперь на его плоском животе лежали обе руки старшего, очерчивая шрамы. Прежде чем Чонин успел что-то сказать, До наклонился над шрамом на правом боку. Когда его губы прикоснулись к нему, это вызвало фантомную боль. - Расскажи мне об этом, - пробормотал мужчина. Желудок командира сжался, когда Кёнсу провёл носом по выступающей коже. - Нож. Пять лет назад, - выдохнул он. Одна из его рук коснулась головы старшего, принявшись перебирать его волосы. Другой он сжимал простыню для поддержки, чтобы внезапно не рассыпаться. - Я был глуп. Один из китайских солдат оскорбил корейского добровольца. Я получил это за высокомерие. Кёнсу промычал, прежде чем его губы коснулись шрама ещё раз. Они мягко растянулись, немного щекотно, и Чонин с опозданием понял, что боли нет. Старший мужчина произнёс: - Ты получил это за то, что заступился за другого. Ким перестал дышать, и он знал – он знал, к чему это ведёт. - Кёнсу. Дорогой. - Дыхание офицера было затруднённым, и он почувствовал всё сразу – вожделение, желание, нужду, жажду, голод. Уважение. Привязанность. Тоску. Любовь. - Милый, - произнёс До, и его поцелуи едва ощущались, когда приземлились на ещё один шрам. Его рот занимался любовью с меткой, всасывая и слегка облизывая кожу вокруг обесцвеченной области. Его руки были у пояса брюк Чонина; пальцы скользнули внутрь. Кёнсу лениво спросил. - Как насчёт этого? - Пулевое ранение, - быстро ответил Ким. - Три года назад в Хесане. Людей было немного, и один из солдат, он… - он глубоко вздохнул, когда воспоминания появились в его голове. Пальцы старшего скользили по коже под его штанами. - Там были женщины, - До нажал на пуговицу, царапая ногтем кожу. Член офицера дёрнулся и настойчиво прижался к молнии брюк. Чонин сделал спокойный вдох и снова повторил. - Там были женщины. И почти никто. Ни один не хотел– я остановил некоторых солдат. Он почувствовал улыбку на туловище, и Кёнсу снова поцеловал отметину. Его руки сползли к внутренней стороне бёдер командира, принявшись сминать плоть. - Ты спас их. Чонин кивнул, чувствуя лёгкое головокружение. До проделал то же самое со всеми отметинами на теле офицера и променял поцелуй на каждую историю. Некоторые были менее приятными, чем другие, но мужчина относился к ним так, как будто они были частью Чонина. Воспоминания и истории, что сделали его тем, кем он был сегодня – шрамы и ожоги на его коже, шрамы и ожоги под его кожей. Когда рот старшего достиг пупка Кима, он почувствовал дуновение тёплого воздуха. Чонин вздрогнул, когда Кёнсу начал покусывать кожу, прежде чем погрузить в него язык. Он издал пронзительный звук: - Кёнсу! Мужчина улыбнулся, прикусив край пупка, прежде чем его рот отважился ещё дальше на юг. Его руки обхватили член командира через штаны, и тот застонал, чувствуя давление его ладоней. - Я хочу позаботиться о тебе, - признался До. Он смотрел на Кима сквозь опущенные ресницы, и, когда он моргнул, это было медленно и лениво. Соблазнительно. - Как я могу сказать нет? - выдохнул Чонин. - Когда ты так хорошо просишь? - он становился нетерпеливым. Кёнсу усмехнулся, и его правая рука нашла молнию брюк мужчины и потянула вниз. Кольцо на его пальце поймало свет и подмигнуло. Сердцебиение офицера участилось, когда До расстёгивал ширинку в едва заметном темпе, не торопясь. Он глубоко вздохнул, снова и снова повторяя себе, что удовольствие - это ожидание, поддразнивание. - Подними бёдра, - произнёс Кёнсу. Чонин повиновался. Старший быстрым движением стянул с него брюки, опустив их до коленей, а затем сам встал на колени между его ног. Пальцы До принялись неторопливо двигаться по обнажённым бёдрам мужчины, оставляя на коже полукруглые следы от тупых ногтей, и Чонин не смог сдержать стон. Его член изнывал от желания, выглядывая из-под пояса нижнего белья. Кёнсу прогудел, прежде чем наклониться. Ким наблюдал за изгибом его спины, его приподнятыми ягодицами, когда рот мужчины прижался к внутренней стороне его бедра, пока рука сминала плоть. Офицер резко вдохнул, когда старший особенно сильно вобрал в рот кожу, прежде чем двинуться вверх лёгкими прикусами. Его нос задел покрытое тканью возбуждение Кима, и тот не смог удержаться от рывка бёдрами. Другая рука До взлетела, чтобы удержать его, и мужчина произнёс: - Не двигайся. Чонин выдохнул, но согласился почти неслышно: - Хорошо. Кёнсу поцеловал его сквозь нижнее бельё, и даже так его губы всё равно были мягкими. Офицер проскулил, но не двинулся. Старший мужчина провёл носом по его полувозбуждённому члену. - Ты уже так возбуждён, - сказал До. Его дыхание было горячим на члене Чонина, и тот чувствовал его рот над своим органом. Кёнсу добавил. - Я сделал тебя таким. - Да, - отрывисто произнёс командир. - Я так сильно тебя хочу. Всегда. До улыбнулся на это, и жар в животе Кима взорвался, когда тот поднял глаза. Мужчина провёл языком по верхней губе, обмазывая её слюной. Офицер сглотнул и громко вскрикнул, когда рот старшего коснулся его нижнего белья, горячий и открытый. - Кёнсу! Его дрожащая рука схватила мужчину за волосы, и он не знал, убрать Кёнсу или толкнуть его вниз. Старший мужчина щёлкнул языком, но его губы приподнялись. Его пальцы зацепились за полоску нижнего белья Чонина, оставив мимолётное прикосновение к его члену, прежде чем он потянул ткань вниз. Ким облегчил им задачу, приподнявшись. Его член вырвался из-под оков, и чувствительную кожу тут же обдало воздухом. До посмотрел на него, прежде чем офицер почувствовал на головке губы, сразу же впиваясь сильнее в волосы Кёнсу, от чего тот застонал от боли. - Извини, - произнёс Чонин, расслабляясь. До покачал головой и простодушно улыбнулся. - Мне нравится это. Возбуждённая плоть капитана дёрнулась, и старший мужчина это заметил. На головке его члена скопилось много предэякулята, и Кёнсу обвил рукой основание, проводя по нему. Сухой контакт доставлял неудобство, но именно присутствие Кёнсу, а не эти ощущения, дарило Чонину удовольствие. - Немного размажь смазку, - сказал офицер. До поднял руки вверх, проводя большим пальцем поверх уретры. Ким застонал, а старший ухмыльнулся. Он собрал белые бусинки жидкости, размазывая их по коже, чтобы скольжение было более плавным. Кёнсу начал медленно гладить его, крепко сжимая пальцами его орган, пока он не стал полностью твёрдым. Чонин дёрнул ногой, когда старший скрутил запястье, прикусив нижнюю губу. - Чонин, - выдохнул мужчина. Он поднял глаза и остановил руку. - Я… - его лицо вспыхнуло красным, и офицер ждал, чувствуя себя всё ещё твёрдым, даже если ладонь Кёнсу замерла. - Я хочу попробовать– Я кое о чём думал. Он улыбнулся и сказал: - Если ты действительно хочешь этого. - Я не знаю как, - признался старший. Чонин был очарован и почти сразу ответил: - Ты можешь медленно научиться. До кивнул, и Ким не знал, чего ожидал, но должен был. Другой мужчина снова наклонился, почти упёршись грудью в матрас, и его губы сомкнулись на головке члена Чонина. - Чёрт возьми! - командир протяжно выругался, растягивая последний слог. Рот Кёнсу образовал букву «О», прежде чем опустился. Ким застонал, обхватив затылок мужчины. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не вскинуть бёдра вверх. До опустил голову, и орган Чонина охватил жар. Старший слегка поперхнулся, и командир помассировал пальцами кожу его головы, произнеся напряжённым голосом: - Двигайся в одном темпе, дорогой. До поднял на него широко раскрытые глаза со слезами, его губы были растянуты вокруг его члена. Чонин мог кончить от одного только вида. Кёнсу пошевелил головой и на этот раз медленно кивнул, вобрав только половину. Его маленький рот мало-помалу приспособился к его толстому обхвату, и офицер произнёс: - Втяни щёки, Кёнсу. Не используй зубы. Мужчина повиновался и принялся двигаться вверх и вниз. Его нос тёрся о кожу Чонина, из его рта текла слюна. - Обхвати меня рукой, - сказал Ким, потянув мужчину за ладонь, чтобы обхватить основание своего члена. Кёнсу более уверенно задвигал рукой, проведя пальцем по выступающей вене. Командир застонал от вида и ощущения, чувствуя сгущающееся и увеличивающееся в животе давление. Когда Кёнсу набрал устойчивый темп, он посмотрел Чонину в глаза, продолжая сосать его член. Его щёки были впалыми и красными, на висках выступил пот. Ким поднял свободную руку ко рту, приглушив звук, когда почувствовал приближение разрядки, теряя себя от удовольствия. Он отбросил руку, когда рот До опустился на него быстрее, вбирая сколько возможно. Мужчина заурчал, и вибрация послала ещё одну волну удовольствия по спине Чонина. Он укусил себя за предплечье, чтобы сдержать громкий стон, угрожающий вырваться на свободу. Запястье Кёнсу дернулось, и Чонин понял, что скоро кончит, когда жар превратился почти в обжигающий. Он предупредил: - Кёнсу, я– ах– близко. К его удивлению, мужчина продолжал сосать, и вскоре офицер излился в рот Кёнсу. Старший отпустил его член, и Чонин застонал, увидев, как его семя брызнуло на щёки До, капая из уголков его рта. Его губы были красными и опухшими, а глаза широко распахнутыми. Член старшего выпирал под ширинкой его брюк, и офицер усмехнулся, вытирая пальцами своё семя с его кожи, прежде чем протолкнуть их между губами мужчины. Кёнсу полностью их облизал. Командир застонал, прижавшись к щеке До изнутри. Старший простонал, и Ким вытащил пальцы. Кёнсу подался за ними, когда от них до его рта потянулась ниточка слюны. Офицер наклонился вперёд, поймав губы мужчины в обжигающем поцелуе, ощущая собственный вкус во рту другого, горький и солёный. Его рука нашла пульсирующее возбуждение До. Он ухмыльнулся в поцелуй и сказал: - Твоя очередь, мой дорогой.

***

13 июля 1950 г. Дорогой, Я когда-нибудь рассказывал тебе, что чувствовал в наш первый раз? Нет, не так ли? Ты бы отколошматил меня, если бы я так смутил тебя. Но дело в том, что мне это понравилось. Знаешь, всё началось с испытания. И посреди всего этого оно превратилось в просьбу. Ты напугал меня, Кёнсу, когда сказал, что хочешь уйти. Я думал, что это был наш первый и последний раз, и я не знал, что сделаю с собой, если проснусь и обнаружу, что ты пропал. Я бы перевернул полуостров дважды – трижды – неважно сколько раз – если бы это значило, что я увижу тебя снова. Теперь я понял, насколько был эгоистичен. Я втянул тебя в войну только потому, что боялся шансов, что ты там умрёшь. Я был высокомерен, думая, что смогу защитить тебя. Но я не мог. Я привёл тебя в самый разгар войны, а теперь ты застрял здесь – всё из-за глупой мысли, что я могу стать твоим героем. Завтра мы собираемся забрать Тэджон у Юга. Я напуган. Я хочу, чтобы ты выбрался живым, Кёнсу. Я сказал себе – кто угодно, кроме тебя, дорогой. Меня больше не волнует Тэджон или та чёртова дыра, в которой мы находимся. В ту ночь, когда я дал тебе кольцо, я принял решение. Я хочу жениться на тебе. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я хочу тебя. Я напуган, а ты знаешь, что я больше не верю в Бога. Что же, сегодня вечером есть вещи, о которых я хочу помолиться. Думаю, я немного понимаю, почему божества так привлекательны для людей. Я могу сделать множество вещей – с любовью. Но есть вещи, которые я не могу получить только своими руками. Есть вещи настолько драгоценные для меня, что я готов рискнуть и обратиться к высшей силе. Так что позволь мне сделать ещё одну попытку – во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, пожалуйста, наблюдайте за нами, и если кто-то должен вернуться домой живым, то пусть это буду не я.

***

14 июля 1950 г. Первый день всегда был пыткой, а первая ночь всегда была самой тяжёлой. К первому часу регион был в дыму. А ко второму – крики, выстрелы и взрывы бомб стали определённо оглушительными. К третьему события дня начали полностью исчезать в проходящих лицах его корейских товарищей солдат – северных или южных – и в незнакомых чертах иностранных помощников. За четвёртый час Чонин в упор расстрелял американских офицеров, по пуле в каждый висок. На пятом часу он добил целый отряд – возможно, один из меньших взводов – осторожно брошенной ручной гранатой. Перед тем, как она сработала, он убежал на безопасное расстояние, а впоследствии почувствовал себя не более чем сторонним наблюдателем. Облако пыли и мусора осело повсюду, а его кожа стала тёмной от грязи зоны боевых действий. Война отделяла людей от вещей, от событий, что Чонин иногда задавался вопросом, действительно ли он нажимал на спусковой крючок, выдёргивал штифты из гранат и копал ямы в земле. Это было хуже кошмаров – по крайней мере, те казались реальными. Но это, это заставляло его чувствовать, что его не существует или он живёт вне своего собственного тела. Или это тело не принадлежало ему. - Чонин? - спросил Кёнсу, держа его за локоть. Он остановился и повернулся к другому мужчине, быстро моргнув и пытаясь избавиться от тумана, окутавшего его разум. - Извини, - пробормотал он. - Я витал в облаках. До огляделся и немного затемнил свой фонарик, прижав половину к одежде на бедре. Они вдвоём патрулировали периметр тихим вечером. Издалека всё ещё доносились остатки сражения, но там, где им было поручено охранять, казалось, будто они были совсем в другом месте. - Ты в порядке? - спросил Кёнсу. Его рука скользнула вверх, обхватив бицепс Чонина и сжав твёрдую плоть. Ким вздохнул, оглядываясь в поисках любого признака другого человека в непосредственной близости от них. Не найдя никого, он подошёл ближе и оказался рядом с Кёнсу, остановившись носками ботинок между его ног. Командир склонил голову и положил лоб на плечо старшего. - Я устал, - сказал он. Множество вещей остались недосказанными, но, тем не менее, они были услышаны и разделены. Кёнсу схватил его за руку и потащил в сторону от пути, по которому они должны были обходить. Чонин переплёл их пальцы, находя в этом утешение. Старший мужчина повёл их за заросли деревьев, слегка повернувшись, чтобы, предположил офицер, им можно было полностью скрыться. - Выключи свет, Чонин, - произнёс До, щёлкая выключателем. Ким повторил за другим мужчиной, и их двоих окутала тихая ночь. Звуки цикад разрывали неподвижный воздух. Кёнсу отпустил руку офицера и рухнул на твёрдую землю. Глаза Чонина медленно привыкали к темноте, а небо почти ничего не освещало. Тем не менее, когда он перевёл дух, он с абсолютной уверенностью знал, где находится старший. Командир потянулся, и в кромешной тьме их руки встретились. Он почувствовал рывок со стороны мужчины и послушно сел рядом с ним на сухую землю; камешки неудобно впились в его плоть. Он поёрзал на месте, пытаясь рукой убрать большие камни и ветки. Чонин не отпустил, и Кёнсу тоже. Они оба молчали какое-то время, и единственное, что говорило им, что другой всё ещё был жив, – это ровные движения их пальцев по коже. Командир ласкал кожу между большим и указательным пальцами на тыльной стороне ладони Кёнсу. Пальцы старшего рассеянно барабанили по костяшкам офицера мелодию, делая из выступающих костей клавиши пианино. Ким был доволен этим – звуки войны были далеко, а тепло До было рядом с ним. Они делились и обменивались им. Казалось, сегодня вечером этого было достаточно, и офицер подумал, смогут ли они остаться вот так до конца. Если бы Чонину пришлось исчезнуть вот так, единственное, о чём бы он жалел, это то, что у него не было столько времени. Вдали очередной выстрел задержался в темноте ночи, исказив и встряхнув воздух. Ким сжал руку в своей, и старший мужчина ответил тем же. Командир вздохнул и запрокинул голову, опираясь на неровную кору дерева. Дыхание Кёнсу было ровным, и его лицо должно было быть олицетворением безмятежности, даже если Чонин не мог видеть в темноте. - Кёнсу? - позвал офицер еле слышно, но старший уловил шёпот. - Что такое? У Кима уже был готов вопрос, но его язык отяжелел и прилип к нёбу. У него пересохло в горле, и он сглотнул, прежде чем втянуть воздух через зубы. Резкий свист заставил Кёнсу пошевелиться и с шелестом придвинуться ближе. Их бёдра и плечи соприкоснулись. - Ты бы сбежал со мной? - бросил мужчина, инстинктивно схватившись за руку старшего, и перестал дышать, готовясь к ответу. Чонин услышал вздох – словно выстрел посреди тихого переулка, что скоро забудется; секрет в узком пространстве, а затем повисла тишина. - Куда? - спросил Кёнсу. Его голос был высоким и недоверчивым. - Куда угодно, лишь бы не быть здесь, - ответил офицер. - Где ты был бы в безопасности. Я сдамся врагу. Он почувствовал, как До вздрогнул и почти убрал руку, если бы Чонин не потянул её к себе. Он держал её крепко, убеждаясь, что старший знал, что он так легко не отпустит. Мужчина прекратил пытаться вырваться, и один уголок губ командира дёрнулся вверх. - Ты командир роты, Чонин, - вздохнул Кёнсу. - У тебя под командованием около трёхсот человек. Чонин прекрасно знал это. Но– - Ты важнее. Раздался смешок, но он не был издевательским. Он оборвался прерывистым всхлипом, как будто До отчаянно пытался сдержать волну эмоций, нахлынувшую на него. - Триста человек, Чонин, - сказал старший. Его тон был почти истеричным, хотя голос оставался мягким. Рука, которую Ким держал, стала липкой, и он погладил большим пальцем кожу, пытаясь обеспечить видимость комфорта, независимо от того, нужно это было или нет. Старший мужчина подчёркнуто добавил. - Я всего лишь один человек. Офицер улыбнулся и ответил: - Тебя достаточно, Кёнсу. Ещё один звук. Он был похож на звук раненого животного – еле слышный и болезненный. За ним скрывалась тоска и явный намёк на недоверие и изумление. - Ты знаешь меня три месяца, - возразил Кёнсу. Это звучало слабо для Кима, беспомощно и неубедительно. - Да, - просто согласился Чонин. В темноте он повернул голову в сторону старшего. Мужчина не смотрел на него, судя по его силуэту. Его плечи были низко опущены. Он добавил. - Ты знаешь меня столько же. Ещё один вздох сорвался с губ До, когда его плечи опустились под невидимой тяжестью. - Зачем ты это делаешь? Хороший вопрос, хотел сказать офицер. Но. На самом деле он знал. Чонин знал, почему спрашивал об этом Кёнсу с полным осознанием тех реалий, в которых они жили. - Представь: я фермер, втянутый в войну, которой не хочу… - подушечка его пальца продолжала рисовать круги на коже другого, - …а ты солдат с Севера, ты бы– Пауза. На какой-то момент повисла хрупкая, безнадёжно нежная тишина. - Ты бы бросил всё? Спокойствие, которое наступило, когда Ким закончил бормотать свой вопрос, было нарушено тембром твёрдого голоса До, уверенного, но мягкого. - Даже глазом не моргнув. Офицер улыбнулся в никуда, и его сердце стало легче, чем когда-либо. Он никогда не чувствовал себя более любимым и обожаемым, чем в этот самый момент. - Тогда вот твой ответ, - произнёс он.

***

Когда Чонин не спал по ночам, его мозг пробегал по вещам, планировал и систематизировал. Он знал, что для Кёнсу – только самое лучшее. Он проскользнул внутрь и взял копии их документов – свидетельство о рождении и месте жительства, уведомление о призыве До, его собственные документы о призыве. Он просмотрел досье старшего, и его глаза расширились, когда он прочитал мельчайшие подробности – место рождения, дату рождения, информацию о родителях. Его сердце грохотало в груди, за веками проигрывались разные «возможности», и он думал: что бы ни случилось, всё будет хорошо. Если не у него, то у Кёнсу. Чонин засунул бумаги в другой конверт коричневого цвета, который стащил с канцелярских принадлежностей, и закрыл его верёвкой, намотав её на зажим. Аккуратным почерком он нацарапал имя Кёнсу на обороте, чтобы в дальнейшем не перепутать документы. Утром за пределами его спальни битва продолжалась, как и личное несчастье Чонина. Солдаты умирали тут и там, и почти не оставалось времени лить слёзы. Врачи были выжаты, а медсёстры, уже находившиеся на грани потери сознания, с трудом могли зашивать и очищать раны. Если мужчин оставляли истекать кровью, потому что никто не мог делать их долбаную работу, то все просто отворачивались, благодарные за то, что это не они лежали на смертном одре. Чонин знал, что Тэджон будет тяжёлым и болезненным, но не настолько. Не так сильно. Дни сменялись; пехотинцы продолжали движение на юг, пытаясь захватить авиабазу, в то время как другие отряды вели перестрелки, что всем казались бесконечными. Каждый раз, когда Чонину казалось, что он умрёт от усталости, голода, прилива крови и адреналина, он думал о той ночи, когда Кёнсу сказал: «даже глазом не моргнув». И его сознание мчалось сквозь ещё одну ночь, когда серебро украденного кольца подмигивало ему с пальца старшего. И, чёрт возьми, подумал Чонин, он чувствовал себя так, будто возвращался домой.

***

21 июля 1950 г. Тэджон оставался совершенно новым адом, одновременно знакомым и незнакомым. Зоны боевых действий почти всегда были похожи по своей природе, но ничто не могло быть таким же, когда все были готовы убивать без разбору. Город проливал кровь вместе с горожанами, и его окраины были окрашены в тёмно-красный цвет, насыщенный и едкий, пахнущий ржавчиной и грязью. Центр удерживался железной рукой и свободным указательным пальцем. Один момент мог стать концом из-за того, насколько небрежно обращались солдаты со своим огнестрельным оружием. Чонин закрывал глаза на то, что другие ротные командиры делали и не делали – трус, еретик. Среди всего этого обмен огнём продолжался под предлогом элементарной обычной войны. По правде говоря, Ким был уверен, что все пустили это на самотёк, пытаясь не умереть от чьих-либо рук – будь то союзников или врагов. Мужчины выше думали, что это мог быть последний день боёв. Они превосходили американские войска, что собирались отступить к периметрам Пусана, по оружию. Было известие о том, что их солдаты захватили генерал-майора с другой стороны – на данный момент самый высокий ранг, находящийся у них в плену. Всё должно было идти по плану. Тэджон был их. Следующим был Пусан. Юг медлил, стараясь до последнего тянуть время несмотря на нехватку сил. Оставалось забрать только одно, и затем – победа. Чонин не знал, что будет дальше, но он думал, что, по крайней мере, что-то наконец-то придёт к концу. Война не продлится даже всю зиму, а погода ещё не изменилась. Температура всё ещё была высокой, и, безнадёжно и глупо, Ким представил Кёнсу и себя после всего. Они могли получить убежище у другой стороны – может быть, у капитулирующих американских войск или ООН. Чонин не знал, как, и не имел ни малейшего представления о том, что такое Организация Объединённых Наций, но если они могли предоставить До ту безопасность, которую он желал для старшего, тогда они были не так плохи, как Север их описывал. Кёнсу стал вершиной и поворотным моментом. Кёнсу стал его всем за три месяца. Чонин задумался, как бы обернулись их жизни, если бы у них было больше времени вместе. А затем, когда он смотрел на медленное поражение противостоящей стороны, он воображал, что у них могло быть это – больше времени. Вместе. В тот момент, когда он подумал, что всё должно было быть хорошо, настолько хорошо, насколько это возможно в военное время, его глаза устремились на Кёнсу, наполовину выглядывающего из-за мешков с песком. Чонин собирался схватить мужчину за одежду, когда увидел их – три свистящие пули, направленные в сторону старшего. - Кёнсу! - Он крикнул. - Кён– Раздался резкий вздох и крик боли, и Чонин, затаив дыхание, смотрел, как кровь быстро пропитывала одежду До. Его зрение заволокло, а глаза начали нагреваться. Его разум отключился, звуки превратились в помехи, и единственное, что он слышал, был прилив крови и стук в груди. Его дыхание стало поверхностным, когда он побежал к другому мужчине, обхватив его голову. Чонин чувствовал, как время вокруг них останавливалось. Он прижал старшего к себе, пробегая пальцами по мертвенно-бледной коже. Кёнсу рвано хватал воздух, и за дикостью, нарисованной на его лице, стояла паника. - Успокойся, дорогой, - мягко прошептал Ким. Прозвище растворилось в хаосе, что творился вокруг. Пальцы офицера сжали челюсть До, а другая рука похлопала по его щеке. - Не закрывай глаза ради меня, - умоляюще произнёс Чонин. Слёзы упали с глаз и потекли по его грязной коже. - Чонин, - выдохнул Кёнсу, тяжело дыша. - Милый– Командир улыбнулся и низко склонил голову. Их лбы не соприкасались, но их дыхание смешивалось, а губы парили друг над другом. Ещё сантиметр – и они поцелуются. Кровь была тёплой под руками Чонина. - Тише, - сказал он. Ким никогда так сильно не презирал красный цвет до этой секунды. - Всё будет хорошо. До закашлялся и растянул рот в ухмылке, пытаясь выглядеть весёлым и дразнящим. Когда он прошептал: «Лжец», это вышло шатко. У Чонина выбило из лёгких воздух, и внезапно всё будто было в огне – опаляло и причиняло боль, облизывало его кожу и обжигало его, превращая его в пепел. Он потряс Кёнсу в своих руках и словно молитву повторял снова и снова: «Нет. Нет. Нет. Нетнетнетнет». Его голос сломался, а горло сдавило, когда веки старшего мужчины медленно тяжелели. Он шептал, молился, умолял всех, кто был готов его слушать – Бога, Иисуса Христа, Дьявола. - Пожалуйста, не закрывай глаза. Не засыпай на моих руках, дорогой. На лице Кёнсу появилась улыбка, отчётливая, несмотря на облако его собственных слёз. - Кто угодно, кроме тебя, Кёнсу. Я обещал. Всё равно кто, но только не ты. Раздался смешок, и надежда в груди Чонина сжалась, прежде чем перелиться через край. Давление мешало ему дышать. Он наблюдал за концом, задаваясь вопросом, вернётся ли Кёнсу домой вот так – в колыбели его рук, посреди битвы. Тэджон пал вместе с Кёнсу, и вместе с ними обоими – сердце Чонина.

***

22 июля 1950 г. Кёнсу, Когда я пытаюсь всё оправдать, я всегда думаю, что в устройстве нашей жизни есть структура. Что ты и я, дорогой, созданы для великих дел. Герои войны. Медали. Марширующие оркестры. Но я понял, что есть одна вещь, и это самое лучшее – мы вместе. Ты и я – и что-то ещё, большее, чем мы когда-либо могли бы назвать. Так что я всегда буду помнить ту ночь, наш первый раз вместе. Ты назвал меня своим милым, а я назвал тебя своим дорогим. И я знаю, что могу умереть вот так – всегда храня воспоминания о той ночи.

***

24 июля 1950 г. У меня есть ещё кое-что, о чём я хочу сказать тебе. Не волнуйся, я обещал любовные истории и эта – она может быть более трагичной, чем те, к которым ты привык, но... Тем не менее это история о любви. Когда я был мальчиком, я очень хотел, чтобы эта страна стала свободной. Тогда я понятия не имел, что означает свобода, за исключением того, что японцы не будут вторгаться в наш дом, и я смогу играть на улице, не заставляя маму в беспокойстве перебирать свои чётки каждый раз, когда я выхожу из дома. Но теперь я понял, что это была не тоска. Ты заставил меня понять, что значит тосковать по другому. Ты можешь в это поверить? Что я тоскую по тебе больше, чем по всей стране? Три месяца, и вот кем я стал. Три месяца. Представь себе, как сильно я мог бы любить тебя, если бы у нас была вечность. Когда я впервые встретил тебя, я был солдатом в армии, сражающейся за то, чего я не понимал. Кажется, и сейчас не понимаю, за исключением того, что я думаю, что не знаю, где сейчас стою, если только не рядом с тобой. Я никогда никому в этом не признавался. И в этот день я шепчу этой бумаге свои грехи, чтобы моё письмо рассказало тебе. Иногда, когда темно, и я лежу ночью с открытыми глазами рядом с твоей спящей фигурой, в моей голове раздаются раскаты, выстрелы и взрывы гранат. Я обхвачу тебя руками и уткнусь носом тебе в голову, вдыхая тебя. Иногда я чувствую, будто плыву по течению, не зная, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что меня не существует. Но тогда ты улыбнёшься мне и– ты знал, Кёнсу? Когда ты улыбаешься, вместе с твоими зубами показываются и дёсны, твои глаза исчезают, а щёки становятся полными и здоровыми, когда поднимаются. Ты будешь искать меня, и я буду искать тебя, потому что мы хотим разделить наше счастье друг с другом, несмотря на то, что мы застряли в том времени, когда не можем быть счастливыми. И всё же в этом мире ты моя единственная уверенность. Ты заставляешь меня чувствовать себя счастливым, любовь моя. Я сказал себе, что унесу это в могилу, но я хочу рассказать это тебе, потому что это твоя история любви, какой бы запутанной она ни была из-за меня. Иногда я благодарен за войну, за всё это – за смерть, боль, раны, кошмары – за то, что я встретил тебя, и держал тебя, и целовал тебя. И мне этого хватает, чтобы всё простить и забыть. Потому что ты со мной, а я с тобой. Я знаю, это эгоистично. Любовь делает людей эгоистичными. Правда, клянусь Богом, в которого не верю, заключается в том, что эта страна, весь этот полуостров, может гореть в аду, в чистилище, может сгореть на моих ладонях, и мне будет всё равно, если это убережёт тебя от дрожи, потому что мы слишком голодные, и продовольственного пайка недостаточно. Я не хороший человек, Кёнсу. Я никогда им не был. Но твои поцелуи заставляют меня на мгновение почувствовать себя таким, этим летом 1950 года, даже если полуостров отчаянно бомбят. Ты заставляешь меня чувствовать себя хорошим человеком, заставляешь меня хотеть им быть. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. И я хочу быть с тобой. И я хочу, чтобы ты помнил, что я люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше, чем целого себя, даже если я никогда не был целым. Не после войны, которая, как мне кажется, никогда не закончится. Когда всё было мирно и я мог делать вид, что над нами не нависла война, я думал: многое можно делать – с любовью. Я думал об этом много раз и по-разному. И сегодня, и в следующие дни я всегда буду думать о тебе, а потом об этом. Можно сделать множество вещей – с любовью. Так что, пожалуйста, я хочу вернуться к тебе домой, моё лето. Проснись, Кёнсу. Дай мне ещё раз увидеть твои прекрасные глаза.

***

29 июля 1950 г. Моё лето, Военное время дало мне понять, что некоторые истории внезапно заканчиваются. Никто не ждёт кульминации, решения или последнего поцелуя. Пули не останавливаются только потому, что кто-то этого хочет. Это грёбаный обман, не так ли? После всего этого, и что потом? Ничего? Но я обещал. И если есть одна вещь, в которой я хорош, так это в выполнении данных тебе обещаний. Это истории любви – наши истории любви. Вместо грандиозного повествования я всегда думаю о нас двоих как о совокупности отрывков. Мы с тобой оба как персонажи, которые играют главную роль в каждый момент моей жизни. Никакой большой картины – мы не достойны музеев. Всё, что у нас есть – это изображения в рамках, развешенные внутри тёплых гостиных. Мой дорогой, наша любовь сотворена в миниатюрах – крошечных частицах, образующих бесконечность, которую я могу держать в руке. Я люблю тебя, просто и ясно. До новой встречи, Кёнсу.

Искренне твой в этой жизни, и в следующей, и в следующей, пока ни одной не останется, Чонин