loony

Если я начну задыхаться Очнусь и продолжу бежать Да, я не должен знать, куда иду Даже если это противоположно солнцу

      03:04, 10.07.20.       Он просыпается от того, что в легких скопился неимоверный жар. Кислород, будто становясь тяжелее, застревал в гортани, скапливался там горьким комом и в кровь не поступал. Чонгук пытается открыть глаза, но действие выходит заторможенным, медленным и смазанным. Все вокруг оказывается неожиданно ярким, когда он поднимается с окутанной жаром постели.       Комнату заполняет огонь.       Он облизывает своими пламенными языками уже покрытые копотью стены, скользит по черному, обугленному ковру к ножкам кровати. Парень открывает рот, пытаясь глотнуть немного горячего воздуха, но он только обжигает слизистую, вызывая неконтролируемые слезы, скапливающиеся в уголках напуганных глаз.       Чонгук, еще не осознавал, что находится в центре пожара, опускает ноги на обычно холодный пол — и обнаженную кожу ступней обжигает болью. Паркет горит, в некоторых местах уже обуглился, кусочки горячей древесины въедаются в плоть, но парню будто плевать на ощущения тела, и весь разум стремится прочь из квартиры. — Блять, — шипит он, когда пальцы смыкаются на раскаленной металлической ручке, глаза разъедает плотная пелена дыма. В этой ситуации резко забываешь вдалбливаемые в голову с детства правила. Ни на какой пол ты не падаешь, и не закрываешь лицо мокрой тряпкой, просто пытаешься спасти свое вмиг ставшее слабым тело из огня.       Входная дверь совсем близко, когда парня начинает ощутимо шатать, а тошнота скапливается в желудке вязкой тяжестью. Сил сопротивляться собственной боли не остается — и Чонгук падает на колени, краем сознания замечая, что одежда на нем тоже горит. Сердце отмеряет последние удары, чтобы замереть и больше не забиться.       19:33, 10.07.20.       Его тело не тяжелое, хоть и мертвое, и не болит, ничего совсем, в противопоставление тому, что Чонгук помнит свои обожжённые до кровавых волдырей пальцы и стопы. Он открывает глаза под звук ударов тяжелых капель о металлический карниз над окном, раздражающий, громкий и, почему-то, слышный, но в загробном мире не идет дождь.       Вокруг сумрачно, не совсем темно, белый кафельный потолок легко различим до самых мелких трещин и неприятно пахнет, в воздухе смешались запахи спирта и горелая вонь его собственных волос, падающих на опухшие глаза. На штативе. Сверху прикреплен бутылек с прозрачной жидкостью, медленно текущей по тонкой изогнутой трубке к игле, ярко выделяющей чернильно-синюю вену. — Вы проснулись? — Чонгук слышит сбоку, не ясно с какого, звук глухих ударов каблуков о пол, а потом — над ним мелькают блондинистые пряди чужих волос. — Нет, — хрипит парень, с трудом двигая сухим, прилипшим к небу языком, во рту горько, а в горле ком стоит и дальше не проталкивается. — Вам плохо? — голос медсестры звонкий, эхом отражается от гладких стен и скользит вибрацией по пустому помещению. — Я могу позвать врача. — А зачем? — он закрывает глаза и не слышит в ушах привычный шум крови. — Я мертв. — Странно, приборы показывают, что вы совершенно живы. — Но мое сердце не бьется, — перед его зрачками красноватая темнота, а в голове осознание, что смысла поднимать веки нет. — Как знаете, — и девушка выходит, Чонгук слышит скрип двери, но не слышит свое дыхание.       04:33, 15.08.20.       Чонгуку надоел звук дождя, преследующий его двадцать четыре часа в сутки, он заливает улицы, покрывает асфальт плотным слоем воды. Все вокруг выглядит серым и безжизненным, как и сам парень, умерший, но продолжающий существовать, двигаться, ходить по этим темным улицам.       Чонгук не спит больше месяца, лишившийся биения сердца организм не требует этого, и ему это почти нравится. Теперь нет нужды тратить время впустую, только это самое время ценность тоже потеряло. Дни и ночи похожи на несвязную череду ничего. — Почему ты не с нами? — слышит он уже привычный хриплый, полусвистящий голос со стороны и оборачивается, пытаясь заметить, найти того обитателя ада, обратившегося к нему. — Но я с вами, — отвечает Чонгук в пустоту улицы, лицо, не скрытое капюшоном, заливают капли воды, они мочат все еще пахнущие гарью волосы и холодят синеющую кожу. — Нет, — снова шепчет голос.       А Чонгук падает на колени, пачкая и так грязные штаны в луже, ткань пропитывается неясной жидкостью, становясь тяжелой, липкой, неприятной. Он так хочет быть там, отпустить наконец неживое тело, а не скитаться среди живых и строить из себя им подобного. Отчаяние врезается ножом под ребра, и он скулит, не открывая рта. Горькие слезы на его щеках смешиваются с дождем, когда он кричит, разрывая голосом тишину: — Но я с вами.       15:33, 21.09.20.       На парне перед ним мокрая пижама, имеющая уже какой-то грязно-коричневый цвет от впитавшейся воды. Он идет, низко опустив голову, черпая широкими белыми кроссовками, кажется, литры воды. И Чонгук видит что-то знакомое в этом одиноком человеке, что-то потерявшем, и так и не нашедшим.       Чонгук нагоняет его, сопротивляясь порыву ветра, забирающегося под тонкую ткань пижамы парня, и видит обуявшую его дрожь, сотрясающую тонкое серое тело, волосы, грязные и липкие, влажные, прилипшие к бледному лицу со впалыми щеками. Дождь чертит на коже нечеткие линии, капли текут по носу, скользят по подбородку и шее, стремясь достичь ворота коричневой клетчатой рубахи.       Знакомый незнакомец замирает, а Чонгук не движется в ответ, разглядывает крапинки в узнанных карих глазах и вспоминает: звук удара, кудрявые волосы в крови и свои пальцы в этих рубиновых каплях, теплую макушку, которую он гладил раскрытой большой ладонью и сирену скорой помощи, а еще — ночь этого дня и огонь, лижущий острыми языками открытую кожу. — Ты тоже умер? — отчаянно воет Чонгук, цепляясь пальцами за чужие плечи, комкая пижаму. А зрачки напротив расширяются в ужасе, поглощая свет слабо освещенной улицы. — Нет, — парень медленно машет головой, будто у него не хватает сил на какое-то яркое движение, — не уверен. — Но ты должен был, — у Чонгука небьющееся сердце кровью обливается от появившейся надежды. Ещё один живой труп. — Должен, — редкие прохожие смотрят на них недоуменно, таких, застывших под ливнем, когда остальные поскорее спешат скрыться в теплых зданиях. Эти двое забыли слово «тепло», — прямо сейчас должен. Но сил на это нет, — и парень опускает лохматую голову вниз, разглядывая лужу у себя под ногами.       18:40, 19.10.20.       Пустое пространство комнаты с белыми стенами, ставшей до боли привычной, окутывает своей холодностью тишины. Чимин сквозь пелену мыслей слышит свое дыхание, надорванное и тихое. Парень справа сидит совсем далеко, у него руки в замок сцеплены и глаза, закрытые прядями длинных черных волос, смотрят вниз на дорогой, но затоптанный подошвой мокрых, грязных кроссовок, пол. Он молчит с минуту, Пак в голове считал удары сердца и пальцы заламывал друг о друга, а потом говорит: — Я просто за ним пошёл, — и указывает ладонью в сторону Тэхена, чья улыбка ни к месту, замерла на лице, приклеилась и не желала отлипать, — как бродил бесцельно несколько недель, так и сюда попал, не зная зачем. — Но оказался там, где нужно, — психиатр убирает ручку в карман пиджака и складывает исписанные листы аккуратной стопкой, проезжаясь пальцами по ровным краям бумаги, — верно? — Да, — кивает Чонгук, когда Тэхен перехватывает его руку, обращая расфокусированное внимание парня на врача, — это помогает, — помедлив, добавляет он. Чимин замечает, что его ладонь, сжимающая пальцы Тэхена, дрожит, и пусть видит это, чувствует в груди звенящее «ничего», никаких сопереживаний, никаких эмоций. — Нихуя не помогает, — хрипит мятноволосый парень, натягивая рукава пальто, чтобы спрятать уродливые серые бинты, украшенные багровыми разводами его крови.       И снова тишина, перебиваемая только звуками дождя за окном, колкий взгляд Намджуна, направленный на Юнги, от которого неуютно становится почему-то Чимину, а потом психиатр встает и идет к двери своего кабинета, скрипя подошвой о пол, и только перед входом оборачивается: — Чонгук, ты не мертв только потому, что умеешь чувствовать, — и парня вдруг озаряет, а улыбка Тэхена рядом, будто начинает светиться, заставляя Чимина морщиться. Гребанные чужие эмоции. Когда он заслужит почувствовать что-то, кроме страха?       Комната постепенно пустеет. Последний хлопок двери — и вот, напротив него снова, глаза в глаза, Юнги. Худой, бледный, трясущийся от холода парень, который, казалось бы, всегда ждет Чимина, чтобы составить молчаливую компанию в дороге до дома. — Идем, — говорит он, и Чимин идет. На улице его встречает ветер, крупные капли дождя, падающие на нос, и еще — запах сигарет, одну из которых Юнги немедленно закурил.       Когда дрожащая тонкая рука обхватывает ладонь Чимина, тот не вздрагивает, а лишь чувствует единственное тепло, вдруг сконцентрировавшееся из всего мира в месте соприкосновения их пальцев, вдруг на одно чертово мгновение Чимину не страшно.