Стекло

Каким бы странным и нелепым не было это чувство, в виду событий происходящих вокруг, Намджун чувствует именно его - спокойствие. Как будто он выполнил цель своей жизни и может идти на покой. Как смешно, Намджун мнил себя музыкантом, репером, артистом, айдолом, а оказалось, что цель его жизни не творческая самореализация, а отравление Тэхёна. Намджун бы посмеялся, не будь так горько. А ещё ему странно, что в конце с ним остался именно Чимин. Комната летит вниз, а они стоят во мраке, обнявшись, и думают каждый о своём. И Намджун счастлив, что люди не научились читать мысли. Он вспоминает, когда в агенство пришёл смешной пухлощёкий трейни с провинциальным говором, такой маленький, упрямый, агрессивный - невозможно не умиляться. Намджун смеялся над потугами мальчишки выглядеть крутым, не представлял, что его выберут частью команды. Тогда ещё он был настроен на реп-крю с парочкой вокалистов для подпевки, а щекастик со своим высоким голосом ну никак туда не вписывался. После дебюта, когда малыш Чимини расцвёл и показал свою милую сторону, Намджуну пришлось делать над собой усилие и стараться уделять равное внимание всем мемберам, он считал, что лидеру не полагается иметь любимчиков. Всё началось в период, когда Намджун сломал руку и пропустил несколько шоу-кейсов. Он смотрел все эфиры из общаги и поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от Чимина. Все мемберы часто пересматривают свои лайвы, особенно во время камбэка, но обычно смотрят только на себя, отмечая сильные и слабые стороны выступления, и Намджун не исключение. Неудивительно, что только тогда он заметил, как преображается Чимин на сцене. Тогда-то его и переклинило по-настоящему. В тот период Намджун учился запихивать свою нежность себе в глотку, контролировать чувства, учился дозировано проявлять внимание, чтобы не вызывать подозрений. Больше лирики, меньше танцев - этот принцип позволял реже сталкиваться в одном пространстве. Намджун каждую свободную минуту проводил в студии, а Чимин в основном тусовался в зале для практик, оттачивая пластику, которая и без того восхищала Намджуна до писка. И вот сейчас, в темноте и страхе, что может дать утешение идущему на смерть? Чего стоят награды, деньги и слава, когда ты в шаге от конца? Что ты заберёшь с собой, кроме счастливых воспоминаний? У Намджуна их много: большинство связано с мемберами, с эмоциями от концертов, ощущением безграничной силы, которое дарят Арми во время живых выступлений, с глазами отца и гордостью за сына в них. И есть ещё одно - драгоценное, чистое, огромное. Что может быть важнее любви, даже такой невысказанной? Намджун чувствует, как оно бьётся внутри, просясь наружу, так долго подавляемое, почти похороненное. Он вдыхает запах волос Чимина, прижимает крепче к сердцу и никогда не скажет. Благо, что "никогда" уже почти наступило. Спуск окончен. Шум и голос называют имя. Намджун раскрывает объятья, давая Чимину отступить. Пора. - КИМ НАМДЖУН! Свет из дверного проёма на секунду ослепляет, Намджун жмурится, пытаясь взглянуть на Чимина в последний раз. - Прости меня, хён. Намджун считает, что этот голос - самый прекрасный звук на планете. Смысл слов доходит до него после. После того, как Чимин выскальзывает наружу и дверь с шорохом задвигается.

***

Намджун каменеет, стоит в той же точке, глядя в стену, где только что была дверь. Свет в комнате почему-то горит. Он сжимает челюсти и руки в кулаки, старается делать глубокие вдохи носом. И, кажется, ненавидит Чимина. Намджун не хочет смотреть за стекло. Вместо этого он смотрит на Тэхёна, лежащего в той же позе, в которой он его оставил. Тихий и прекрасный, как спящий ангел. Намджун даже видит сияние вокруг него. Потом понимает, что это не сияние, а молочно-белый дым окутывает тело. В нос ударяет запах горького миндаля и Намджун пятится назад, прижимается спиной к холодному стеклу и смотрит, как белый дым ползёт к его ногам. В горле начинает першить, голова кружится и сердце заходится от страха, как сумасшедшее. Он чувствует, как с каждым вдохом лёгкие словно сморщиваются и пропускают всё меньше кислорода, пока, наконец, не скукоживаются в тугой острый комок и не подступают тошнотой к горлу. Намджун чувствует жгучую боль внутри и теряет над собой контроль: он хватается за грудь, срывает пуговицы с рубашки, словно это поможет впустить воздух в лёгкие, разворачивается к стеклу, долбит по нему ладонями, царапает ногтями. Его пронзают судороги, сгибают пополам и комок лёгких, кажется, извергается наружу. А потом он чувствует, как комната начинает кружиться, словно барабан сумасшедшей стиральной машины, швыряя Намджуна то на пол, то на стены, выкручивая суставы, разрывая по швам и выворачивая наизнанку. Он не видит бьющегося с той стороны стекла Чимина. Намджун больше не ощущает себя Намджуном, человеком, существом. Вместо него осталась лишь чистая бестелесная концентрация боли и страха, звенящая в бесконечности.