Hold your breath

Последующие 36 часов шли странно, будто были поддернуты наркотической дымкой. То Луи не понимал, куда делось несколько часов, то молил Бога, чтобы мерно тикающие стрелки часов наконец закончили свой круг и зашли на новый виток громыхающей в тишине пытки. Каждый раз, входя в палату после отлучки и слыша о скачках показателей здоровья Гарри, в голове позорно проскакивала мысль «ну все, это все», сердце пропускало удар, а потом и вправду падало куда-то вниз, куда ниже, чем пятки и все известные ему пропасти. Он снова и снова говорил о любви, о том, что Гарри должен бороться, делился сокровенными мечтами о семье со Стайлсом, пел, рыдал, шутил, что набьет себе тату в виде ингалятора, повторял то, как прекрасен Гарри, как смел и талантлив, как чист и благороден, твердил, как не сможет без него. Целовал сухие щеки, играл с волосами, как прежде, пересказывал события их самых жарких ночей (для Гарри секс всегда был аргументом). Они столько не увидели, не попробовали, не сказали друг другу. - Я боролся и буду бороться за тебя, Гарри. Я тебя вытащу. Он был и собран, и отчаянно открыт. В целом, за 72 часа он настолько вытряс из себя всю душу, будто донор, переливая свою жизнь для Гарри через тонкую пластиковую трубочку по маршруту «вена Луи – вена Гарри», что чувствовал себя абсолютно опустошенным. Палата была полутемной, накрывала холодной синевой, превращая их в спрятавшихся в тени заговорщиков. Луи потерял счет времени. Луи не хотел терять. - Вспомни, какими мы были, Хазз. Мы только и хотели, что петь и любить. Только музыка и любовь. Причем тут наркотики, клубы, машины и самолеты, причем тут команды людей и сложные расшаркивания перед публикой? Только бы петь свои песни и любить тебя, Хазз. Мой чистый мальчик. - Споем, Луи. – Хрипло, надсадно, с еле теплящейся жизнью в голосе. Его отключили от аппарата искусственного дыхания, впереди дни и месяцы тяжелой реабилитации, но три дня ада позади, и он справился. Они справились. - Я люблю тебя. – Это самое главное, остальное подождет. – Я до безумия тебя люблю. - Поставил ты… передо мной… задачку, – Гарри пытается фыркнуть, он говорит еще медленнее, чем обычно, его тело три дня нуждалось в большем количестве кислорода, и он задыхается буквально через слово, но, - выживи… Я тоже… тебя люблю. Смотри, откуда вернулся…И… что ты там говорил о… детях? Несмотря на язвительность, он выглядит растерянно и умиленно, почти икона. Слезы не выдерживают и вырываются на свободу. Вроде бы только слезы Гарри, но- - Будут дети, love.

***

Физическая нагрузка Гарри противопоказана, вставать с постели нельзя, сидеть и есть нормальную пищу тоже – дыхание может сбиться и спровоцировать новый приступ удушья, из которого они точно не выберутся. Он кривится и отказывается, когда ему приносят судно или пытаются накормить бульоном и жидкими кашами. Клиника хорошая, они делают все на высшем уровне, но Гарри все равно ненавидит чувство собственной беспомощности. - Тебе надо… нормально поспать, милый, - на то, чтобы смочь с усилием приподняться на кровати, у Гарри уходит больше дня. - Я сумел проникнуть сюда незаметно, а выйду прямо на толпу журналистов, они уже все разнюхали. Смысл много раз маячить перед камерами? – Луи не может уйти от него ни на секунду, проклятое если что. Гарри не верит ни единому слову, снова лишь поджимает губы и качает головой, но больше не спорит, стараясь беречь собственный воздух. На третий день Стайлс не выдерживает и просит отвести его в туалет. Непрерывная нагрузка без одышки для них – ровно десять шагов. Луи буквально тащит Гарри на себе, перекинув руку мужа через плечо и считая каждый их шаг. Медперсонал, Бен, Джеймс, Джефф, Найл – все молча смотрят на их трудолюбивую процессию. Луи все равно бы больше никому не позволил, Гарри – тоже. - Как я буду петь, если я даже ходить нормально не могу? – Они не говорят о музыке, это по-настоящему страшно. Если для Луи музыка – неотъемлемая часть, то Гарри весь – музыка, он из нее состоит. Они в группе всегда смеялись, что они - просто парни, любившие петь и заглянувшие в музыкальную индустрию на огонек, в то время, как Гарри был настоящим артистом. Он не может без нее, как и без воздуха. - Лучше бы ты сейчас думал, как тебе помочиться, Гарольд. – Шутить тоже надо осторожно, смех Гарри заставляет сделать его пару лишних дыхательных движений, и им приходится остановиться через восемь шагов. Они доходят до туалетной комнаты и смотрят на себя в зеркало. В обнимку, худые, с синяками вокруг глаз, небритые и помятые, с грязными отросшими волосами, два гея-наркомана, погрязшие в собственной и окружающей их лжи и пытающиеся не развалиться на части. Гарри где-то к тому же раздобыл цветастую дизайнерскую распашонку вместо стандартной больничной, да кто-то притащил ему заколки для волос, что добавляло картине какую-то трагикомичность. - Легендарный бойз-бэнд! Мечта любой девчонки, ловеласы, искрящиеся и честные, встречайте, 2/4 One Direction! – Голосом ведущего вечернего шоу саркастически кривляется Луи. Им не приходится сделать ни шага, потому что Гарри, черт возьми (слава богу), громко смеется, и сумерки палаты потихоньку рассеиваются. И вдруг он озадаченно замирает на вдохе. - Ладно, музыка, а как же секс? – у Гарри такое страдальческое лицо, что Луи не выдерживает и хохочет в голос. Гарри определенно идет на поправку. Даже у самых искренних и хороших людей бывают плохие дни.

***

Проходит три месяца, и Гарри может свободно жить прежней жизнью. Он усиленно занимается с преподавателем по вокалу перед возобновлением тура, но тот говорит, что восстанавливаться нужно примерно год. Гарри отчаянно скулит и почти рвет на себе кудряшки. - Они все понимают, Гарри, это был вопрос жизни и смерти. Они – твои фанаты, они тебя любят и подождут. Больше всего на свете Луи хочет побыть с Гарри, но ему нельзя подставлять команду и нужно отправляться в тур раньше. У них будто очередной медовый месяц. Сердце Луи переполняется нежностью к Гарри, ему не хватает его буквально постоянно, не хватает дотронуться до волос, чтобы ощутить их мягкость, не хватает посмотреть, чтобы убедиться, что все в порядке, не хватает чувствовать губами буквально все, не хватает провести рукой по талии, невесомо, только чтобы доказать, что он рядом и не уйдет. Они снова устраивают тайные свидания, придумывают знаки и жесты, смеются над шутками, понятными лишь им двоим, не отрываются друг от друга в компаниях общих друзей, не боясь фотографий, проводят выходные по очереди то у семьи Луи, то у семьи Гарри. Но теперь за этим стоит нечто большее, чем подростковая влюбленность. Выстраданная беззаботность. Отвоеванное у жизни и смерти счастье. Гарри для Луи был больше их обеих, вместе взятых. Это годовщина их свадьбы, они сидят за накрытым во внутреннем дворике столом, длинным, застеленным белой скатертью и сервированным по всем правилам. Они оба оделись к случаю, Гарри все еще чуть бледный после перенесенной болезни, но в его зеленых глазах блики пламени свечей - будто искорки-чертята, перебегающие с места на место, завлекающие, уводящие в темные леса к волшебным озерам, колдунам, ведьмам и русалкам. Кудри падают на лицо, взгляд и губы горят и ловят смешинки, он открыт и поддается навстречу Луи по малейшему поводу. Луи думает, что безрассудно влюблен в своего мужа на протяжении 11 лет. - Гарри, вот уже 8 лет я имею право называть тебя своим мужем. Я до сих пор помню мгновение, когда увидел тебя, первую нашу встречу, твой поворот головы и сказанные тобой слова. Я помню все наши моменты, путешествия, прикосновения, ночи, я вижу это так ясно, даже когда закрываю глаза. Мне нравится, что со временем я открываю не только другие стороны себя, но и тебя, твоих привычек, твоего характера, твоей личности. Бывали дни, в которые я жалел, что мы изменились, но теперь я смотрю на тебя, повзрослевшего, сильного и мудрого, и рад, что знаю такого тебя. И рад тому, что открываю все новые и новые способы любить тебя, Гарри. Ты – удивительный человек, Гарольд, теплый и близкий для каждого, самоотверженный, уверенный, храбрый. Я люблю все в тебе, милый, твою улыбку, гримаски, волосы и блестящие глаза, нашу историю, записанную на твоей коже, твою заботу и твою борьбу, твой стиль и твои по-прежнему, да, Гарольд, глупые шутки. Я счастлив каждый день нашего брака и лишь надеюсь, что ты тоже. Я так банально и бессильно хочу, чтобы ты просто был счастлив. - Чтобы мы были счастливы, Луи. – Оо, Гарольд, эта хрипотца не от астмы, она от непролитых слез. - Я хочу будущего с тобой. Я хочу поддерживать тебя, я хочу видеть тебя, хочу чувствовать. Это кажется невозможным, 11 лет на виду у всех, - голос срывается, и Луи потрясенно качает головой. – Я верю в тебя так, как в себя не верю, я хочу становиться лучше для нас двоих, ты – самое главное, что у меня есть, и мне иногда страшно от этого. Гарри кивает, хотя Луи и не думает, что он так же является для Хаззы воздухом. Я не смогу жить без него, я все решил, Луи помнит. - Мне нравится проходить с тобой через сложные времена и извлекать уроки – так наша любовь становится только сильнее, как мне кажется. Я ошибался, Гарри, нет, не перебивай, я страшно ошибался, но в результате мы здесь, верно? И прежде, чем мы пойдем дальше, я хотел бы задать снова один свой старый вопрос. Гарри Эдвард Стайлс, не повторите ли вы клятву, данную мне, теперь со всеми прилагающимися официальными бумажками, что вы готовы прожить со мной в болезни и здравии с момента, как вам стукнуло 16 и до скончания времен? Он почему-то плохо видит Гарри и только через некоторое время понимает, что это от застилающих глаза слез. Гарри энергично кивает, рыдает и смеется одновременно, зажимая рот рукой, и тянется к нему. Кольцо лаконичное, но дорогое, потому что Гарри любит роскошь, но не оценил бы подобного от Луи. Это было вариантом для обоих. - Есть один нюанс, Гарри, я тебе его обещал. Свадьбу трудно скрыть, и я не хочу скрывать, будто мы делаем что-то грязное и постыдное. Мы любим друг друга и это разрешено, у нас за 8 лет появилось больше друзей, которых мы хотели бы видеть на свадьбе и не с мешками на голове. Мы скажем об этом общественности, не будем сильно распространяться, но скажем, хорошо? Ты не против, ты точно этого хотел? Гарри ревет взахлеб, чередуя всхлипы с «Боже, Луи, конечно, а ты, ты уверен? Главное, чтобы ты». Конечно, Луи уверен, целуя лучшего мужчину на Земле. - Ты важнее всего, Хазз. - Есть еще один нюанс, Луи, - смеется Гарри, вытирая лицо. – Вроде все к этому шло, ну, у нас с тобой, так что я подумал, что раз в прошлый раз предложение делал ты, то в этот – должок за мной. И Гарри, его Гарри, достает из кармана бархатную коробочку и, неверяще качая головой и посмеиваясь, шепчет: - Такую речь невозможно превзойти, Лу, но я просто хотел сказать… Нет, я не могу говорить так, как ты, но я надеюсь, что ты чувствуешь мою любовь каждую секунду… - Чувствую, Гарри, Боже, твою теплоту, твою любовь… - Ты замечательный, Луи, я хочу говорить тебе это каждую минуту, чтобы ты в это верил. Насколько ты добрый, насколько смелый и сильный, вот бы ты увидел это моими глазами. Сколько ты выдержал ради нас, и как много милосердия и участия теплится в твоем сердце. Правду говорят, чем больше отдашь, тем больше у тебя останется. Мой умный и красивый муж, о черт, какой ты красивый. Я утопаю в твоей любви, и ты просто вытащил меня с того света. Я не говорил тебе, но мне было так страшно. Мне повезло, Луи, так, как редко кому везет в это мире, но я рискну спросить: Луи Уильям Томлинсон, мой муж, мое вдохновение, моя любовь и весь мой мир, согласишься ли ты снова, человек, ради которого я живу и творю, быть моим мужем, прожить со мной в горе и радости, в болезни и здравии до конца наших дней? Луи обещает пить не больше банки пива за раз, потому что должен подавать хороший пример их детям. Их улыбки вполне сошли за фонарики, загоревшиеся в сумерках сентябрьского дня.