Горсть песка

      Наступили темные дни, и мать увела Иску из дома. Только звездам известно, сколько дней они провели в пути; ничего другого не освещало ночное небо.       Иске было известно одно: это спонтанное путешествие не приходилось ей по душе. Она едва успевала перебирать короткими ногами, пока мать неслась по лесным тропам, словно ведомая неким зовом. Женщина не пеклась о маленькой дочери; она останавливалась редко и нехотя, и даже во сне казалось, что она подорвется в любой момент.       Иска тоже спала неспокойно. Темный лес пугал, костры не грели так, как стены дома, а мама стала вдруг чужой, почти безумной, и вожделенный блеск в ее глазах навещал в кошмарах чаще, чем волчьи взгляды. Когда Иска просыпалась, рассвет не наступал, и оттого тянуло в сон все больше — а если солнце этого и ждет? — но мать не позволяла. Наспех туша огонь, женщина расталкивала дочь, пропуская мимо ушей все хныканья и мольбы, и попросту волочила за собой упиравшегося ребенка.       Но когда, спустя бессчетные ночи, им встретились другие путники, мать сменила гнев на милость. Подведя девочку к костру, она поклонилась людям, и те, поприветствовав новоприбывших гостей, разрешили сесть. Голос матери лился прежним ручейком, на лице вновь проявились морщинки от смеха и улыбок, но чужеродный блеск в глазах, пугавший Иску, никуда не делся.       — Пусть дитя отдохнет, — кивнула на Иску пожилая женщина, и мать почтительно склонилась — старухе мало кто перечил. — Дорога будет долгой.       И тогда мать отвела Иску чуть поодаль, уложила на хрустящую постель из листьев и непривычно нежно провела по волосам, напевая мотив колыбельной.       Девочку пугали эти перемены, незнакомцы кругом — не меньше, но вместе с расслаблением, растекающимся по телу, она набиралась и уверенности в том, что здесь ее не тронут. Не нагрубят и не отмахнутся, пока рядом столько народу.       — Скажи… — протянула Иска, отчаянно борясь с желанным сном, но ответы ей сейчас были важнее. — Почему солнце не встает? Куда мы идем? И эти люди… Мы пойдем с ними?       Путников, сбившихся в общий лагерь, было несколько семей, и каждая вела с собой ребенка возраста Иски. Они все расположились неподалеку от костра, но на расстоянии друг от друга, и тихие разговоры создавали мягкий убаюкивающий шум.       Возможно, потому мать и не повышала голос.       — Наступил Месяц Ночи, дорогая, — чуть дернула она уголками губ, продолжая гладить дочь по голове и выпутывать из прядей сухие листья. — Тысячи лет назад Лунная Богиня потеряла единственного ребенка, и с тех пор она оплакивает его по месяцу каждые десять лет. Говорят, в это время она спускается на землю, накрывая ее одеялом ночи… И потому всякий раз, когда пропадает день вместе с луной, люди собирают детей в дорогу, на поиски места, куда Богиня пришла в этот раз.       Рассказ матери усыплял, хоть и не был сказкой на ночь. Иска с трудом разбирала последние слова, но все равно, пока мать добра, пролепетала:       — А для чего?       — Чтобы Богиня выбрала того, в ком увидит свое дитя… И была добра к людскому роду. До следующего десятилетия. — Когда мать коснулась лба дочери губами, та уже проиграла бой со сном. — Спи спокойно, Иска. Город ночи где-то рядом… Такой же тихий, как твой сон, и там ты сможешь спать вволю.       Темнота, донеся до Иски обрывки слов, уберегла ее от кошмаров в эту ночь. Их место заняли грезы о неведомом городе ночи; о волшебном пристанище Лунной Богини, где детский сон не потревожат.       Об истинном доме, перед дорогой к которому надобно набраться сил — и хорошенько выспаться.