my immortal

Его кутает плотным темным облаком – слишком ласково для матери, которой он не помнит, и слишком близко даже для юдзе*, проникшейся страхом и уважением. Наверное, так выглядит реальная смерть – кромешная темнота, что встречает тебя, стоит открыть глаза, и все сказания о лицах погибших соратников, когда-то близких и неминуемо потерянных – всего лишь панацея, призванная отбить страх перед неизбежным. Он окликает кого-то, но не слышит своего голоса – его крадет вакуум. Почти жаль, что вместе со звуками – или слухом? – тот не крадет боль: внутри разливается кипящая селитра, кислотными волнами бьет по изнанке черепной коробки, и что-то давит на виски так, словно просто-напросто хочет расколоть голову. Минхену кажется, что он никогда не проснется. И поначалу ему даже не нужно пытаться смириться: он умер еще тогда, когда Джено вынес на руках бездыханное тело господина. Самураи не играют в игры с кончиной – они те, кто идет в одну ногу со смертью, чтобы в какой-то момент остановиться и позволить ей пройти вперед. Минхен остановился. Глаза виновника, свежий порез на его шее от заточенного лезвия, которому не хватило сантиметра до сонной – тень, болезненная концентрация воспоминаний, монохромными картинками сменяющих друг друга, стоит остаться наедине с собой. Отвлечься от посторонних голосов, осыпающих его ругательствами. От боли в затекших руках, сломанном ребре и разбитом сердце – там, за стернумом, пульсирующей и ноющей настолько, что он перестал чувствовать себя самураем. Хотя, он и так перестал им быть: теперь Минхен – бесхребетное «что-то», на что смотрят либо с недоверием, либо с жалостью – и это хуже, чем оказаться сгоревшим заживо. И ничто по сравнению с мертвецки бледным лицом человека, которому он клялся собственной жизнью. Минхен узнает нового себя. Человек, что продолжает плестись следом за смертью – еще не он, а кто-то, укравший его лицо; у этого человека волосы не собраны в аккуратный пучок и нет катаны за поясом – есть нож, который он судорожно сжимает, пряча в складках линялой одежды. Ему все равно, что ждет их в конце тропы – обетованная земля или котел с кипящим маслом, – и все равно, что станет с его бесформенным телом. Все, чего он хочет – отмотать время вспять и вспороть глотки тем, кто это заслуживает, а в конце – себе. Минхену кажется, что даже этого будет недостаточно, чтобы искупить вину. Он не спит по ночам – бредит, и сопровождающим наемникам приходится поливать его лицо водой, лишь бы тот перестал бормотать. Отдыхает только тогда, когда теряет сознание: ресурсы истощенного тела не безграничны, – и каждый раз, когда чувствует, что вот-вот провалится, надеется, что больше не увидит кошмаров. Но его память – его личный враг, ныне – один из многих, и из черноты безымянного забытья всегда выползают события и образы минувших дней. Сколько уже прошло? Неделя? Месяц? Минхен перестал отслеживать смены солнца и луны на третьи сутки – как раз тогда, когда отключился и пролежал неизвестно сколько. По ощущениям они добирались до севера целую вечность. Всегда, когда подходил случай, он растирал веревку о шершавый железный прут. И не отказывался, когда сжалившиеся старики, до которых еще не дошли слухи, тайком просовывали ему пищу: он не сможет заступиться за честь господина, если умрет с голоду. Этого должно хватить, чтобы за последнюю ночь избавиться от веревки, а на рассвете, когда его выведут из клетки, начать действовать: оглушить сдерживающего наемника, выхватить из его ножен катану или кайкэн; может, получится от кого-нибудь отбиться или – еще лучше – кого-нибудь ранить, но самое главное – бежать. Теперь он может себе позволить трусливо бежать, не оглядываясь: он обязательно вернется, будучи ронином, чтобы отомстить. …но вся его решимость улетучивается, когда он сверху вниз смотрит на морду лисицы. А когда его подбородок утыкается в жесткую шерстку, и щеку обжигает разразившимся пожаром, Минхен понимает: он сошел с ума или погиб окончательно, и теперь демон тащит его в обитель вечных мук и истязаний.

***

Он приходил в себя несколько раз, смутно видя образы мужчины и длинноволосой женщины. Однажды, не способный поднять отяжелевшие веки, но явственно ощущающий холодные прикосновения ко лбу, он ударил рукой по наитию – и тут же упал в обморок, услышав чужое удивленно-расстроенное «Ай!». Жар сменялся холодом, лихорадка – безвольной свинцовостью, поразившей все тело; болели ребра, болели кисти и плечи, болели царапины от веток на обнаженных голенях – его чувствительность сходила с ума, превращая любое прикосновение и регенерацию в расплавляющие огненные отпечатки. Где-то там, на островках сознательного, Минхену гадко от ощущения слабости, беспечной уязвимости, и оттого, что он ничего не может с этим сделать: конечности больше не принадлежат ему – он не может встать и убежать. Все, что он успел уловить в моменты отступившего бреда – то, что никто не торопится от него избавиться. И с ним… обходятся очень заботливо.

***

Чувствуя во рту солоноватый привкус дичи, то, как скатываются жирные капли по слизистым, и впервые – контроль над мимическими мышцами, Минхен просыпается. Зрение – в жутком расфокусе, но ему удается различить поднятую миску и все то же женское лицо в непозволительной близости. – Приходи в себя, – голос такой нежный и умиротворяющий, что Минхена снова клонит в беспамятство, но он лишь смаргивает налипшую пелену. Незнакомка оказывается совсем молодой, с аккуратными чертами, доселе невиданными (южанка или северянка?), и безумно красивой. – Мы все тебя ждем. Она убирает тонкую смоляную прядь за ухо, и Минхен, закрыв глаза, открывает их только через сутки.

***

В комнате непривычно свежо и солнечно – он жадно глотает ртом воздух и тут же морщится от света, утыкается лицом в подушку и подтягивает к животу ноги, не сразу чувствуя приступ тупой боли. Минхен долго привыкает к радужным кругам, хаотично растворяющимся в поле зрения, и, наконец, переводит взгляд в сторону, на солнечную полоску, в которой мерно покачивалась пыль. Он не сразу додумывается осмотреться: эта идея, как и инстинкт выживания, его природная расчетливость, забылись под воспоминаниями о лихорадке и сдавливающими повязками. Если бы его хотели убить – его бы уже убили. Если бы его хотели пытать – не стали бы заботиться о ранах. Здесь просторно и пахнет благовониями – Минхен замечает подставку для длинных палочек и витиеватую струйку дыма, поднимающуюся от одной из них. Помимо футона в комнате больше ничего не было – идеальный простор, обрамленный расписными стенами. Минхен не мог предположить, где находится. «Нужно встать», – и он, медленно приподнимаясь, снова морщится – в этот раз от боли и невозможности сделать глубокий полноценный вдох. Опирается на локоть и пережидает, когда сойдет головокружение. Кажется, словно он проспал всю жизнь: тело ощущается дряблым, мышцы – разлитым киселем; Минхен в ужасе осматривает похудевшую руку, где в переплетах выступающих вен отпечатались, не до конца затянувшись, чьи-то зубы. Он готов поклясться: не человеческих. Если, конечно, все это не было сном его помутненного рассудка, а люди, ухаживавшие за ним – не каннибалы. Скрип приоткрывшейся двери заставляют Минхена напрячься и тут же предпринять еще одну попытку выпрямиться – та пресекается чьим-то недовольным: – Эй, тебе нельзя вставать! Хочешь переломать себе еще пару ребер? – и смутно знакомый юноша в два шага приближается к футону, но тут же замирает, смягчаясь в лице и голосе. – Нет, слушай, это правда плохая идея: Тэн два часа тебя обматывала и израсходовала кучу ткани. Ты должен лежать смирно, иначе кости будут срастаться медленно и неправильно. Минхен наблюдает за ним исподлобья, готовясь в момент опасности вскочить на ноги, наплевав на боль, но в конце концов лишь недоверчиво опускается обратно на подушку. Тот не держал за поясом оружия, а в его руках покоилась остывающая миска – Минхен узнал запах бульона, которым его поили некогда… а, может, и все это время. Одет парень был странно: в свободные штаны с завязками у щиколотки и длинную рубаху с широким вырезом – не скажешь однозначно, чем он занимается, к какому сословию принадлежит; волосы густые, но не длинные, вьющиеся – он за ними, кажется, и не следит вовсе. Да кто он, черт возьми, вообще такой? Добившись своего, тот улыбнулся и кивнул, осторожно опускаясь на колени. – Мы думали, ты еще не пришел в себя, – кивает, смотря на расплывшиеся капли жира в миске, которую аккуратно ставит на пол. – Но тебе в любом случае пока нельзя питаться чем-то… более сытным. – Кто ты? Словно не ожидая подобного вопроса, юноша удивленно смотрит на Минхена, а после недолгой паузы продолжает: – Меня зовут Джэхен, – и он пододвигается еще ближе, задумчиво поглаживая подбородок. – Слушай, тебе нужно немного приподняться. Позволь помочь: тебе нельзя напрягаться… – замечая отрицательное покачивание Минхена, тот вздыхает и моментально серьезнеет. – Я отвечу на все твои вопросы, но сначала тебе нужно поесть. Ты гость и вдобавок ко всему – раненый, а мне поручили заботиться о тебе. Давай не будем создавать друг другу проблем. Минхен внимательно всматривается в чужое лицо, надеясь отыскать там одну-единственную причину не верить – и проигрывает: Джэхен удивительно стойко выдерживает его взгляд, отвечая толикой мольбы. Не так выглядит человек, желающий отравить. Вряд ли отныне его тактика должна значительно поменяться: Минхену по-прежнему нужно набираться сил, чтобы разобраться с незаконченными делами, но до этого – узнать, где он все-таки находится, кто все эти люди и что за наваждение вытащило его из клетки. Он помнит, как похудели его руки, и ему страшно представить, что произошло с его телом, насколько оно отощало и высохло, и эта похлебка – капля в море, но все же его часть. А, значит, нужно играть по правилам хозяев этого дома и позволить коснуться себя человеку пусть и безобидному, но малознакомому. Джэхен облегченно выдыхает, когда слышит тихое «ладно», и, наклонившись, аккуратно подкладывает руку под его шею, приподнимая, а другой – поднося тарелку с бульоном к губам. Неспешно глотая, Минхен блаженно прикрывает глаза: кажется, это самое вкусное, что он когда-либо пробовал. – Если тебя это немного успокоит, то Тэн вообще укладывала твою голову к себе на колени, как ребенка, – и Минхен резко открывает глаза, борясь с приступом кашля; Джэхен тут же отставляет миску и сквозь смех извиняется. – Кто такая Тэн? – вытирая губы ладонью, он напряженно следит за тем, как юноша перебирает в руках пустую посуду. Тот снова молчит, засмотревшись на складки одеяла и, по всей видимости, подбирая слова. – Очень хорошая и заботливая… женщина, – он осекается, и это не уходит от внимания Минхена. – Считай, правая рука настоятельницы этого храма. Она помогает раненым и бедным, принимает странствующих. Спускается в город к женщинам, продает им снадобья из трав, а еще кормит стариков. Не забудь, кстати, извиниться, когда вы увидитесь: ты ударил ее, пока бредил, поэтому теперь тебя кормлю я. Вспомнив свою отмашку вслепую, Минхен почувствовал легкий укол вины и шумно вздохнул, соглашаясь. – Ты сказал «этого храма»… – Мы находимся в северном храме богини Инари. Возможно, ты слышал о нем, когда был… в заточении, – Джэхен медленно перевел взгляд, ожидая реакции. – Мы не так далеко от города, в котором тебя должны были казнить три дня назад. Все звуки вокруг – щебет птиц, пробивающийся из маленького окна, обволакивающий голос Джэхена и даже его собственное сердцебиение – превращаются в отдаленный гул; Минхен закрывает глаза, вдумываясь в услышанное, смакуя каждое слово. Инари. Три дня назад. Могло ли случиться так, что из лап смерти его вытащила слуга богини, в чьем снисхождении молили бездетные женщины и обедневшие крестьяне? В их деревне не было храма, но почти в каждом доме висели картины с лисицей, облаченной в кимоно, или с женщиной с тенью лисицы. Минхен ни разу не молился ей – просто потому, что не был женщиной и не вел своего хозяйства; сейчас же он тот, кто живет местью и собирает вложить ее в клинок, чья участь уже предрешена и отложена, покуда предатель еще дышит. Минхен – мертвец с отсрочкой, так почему его спасло провидение? Почему подослало тех, кто заботится о нем больше, чем родной отец и наставник? Неужели дорога, которую он избрал, оказалась верной? Суждено ли ему спасти кого-то ценой собственной… – Тебе нужно отдыхать. Я пойду, – в себя его приводит голос Джэхена, давно успевшего встать на ноги и уже направляющегося в сторону выхода. – Меня спасла лиса, – резко выпаливает Минхен ему вслед, и тот замирает в дверном проеме. – Ты недоговариваешь, Джэхен. Кто такая Тэн на самом деле? Кто ваша хозяйка?.. – Слушай, – и тот прерывает его, нервно отбивая костяшками по деревянной панели, – об этом тебе лучше поговорить с настоятельницей храма. Боюсь, я бессилен сейчас, – и, вспомнив что-то, он напоследок добавил: – Когда я был на твоем месте, знаешь, что сказала Тэн, увидев мое недовольство? «Если не нравятся мои ответы – не задавай вопросы».

***

Но настоятельница храма не пришла к нему ни вечером, ни на следующий день. Джэхен продолжал кормить его, попутно рассказывая бессвязные истории о городе, северных традициях, о том, какая рыба водится в местных реках и какая именитая школа гейш располагается чуть южнее – туда стекаются все здешние сеньоры. «Хочет отвлечь», – и Минхен позволяет, не сильно вникая в суть: он перестал пытать вопросами еще в первый день окончательного пробуждения, поняв, что ничего не добьется. Выдержка и принципиальность Джэхена в какой-то степени вызывали у него восхищение. Минхен не уверен, что хочет сблизиться с ним: в этом ворохе непрошенных рассказов легко потеряться и еще легче – упустить что-то важное, замаскированные личные факты, – но он признает, что без Джэхена ему было бы тяжко. И, может, дело даже не в том, что тот оставался его единственной ниточкой-связью с внешним миром, или что опираться на его руку стало совсем привычно: Минхен не выдержал бы тишины, которую не может прервать, и полного ощущения неизвестности. Джэхен – его подобие стабильности, минутная стрелка часов и немое обещание, что все будет в порядке. Или, хотя бы, напоминать этот самый порядок. Поэтому, когда дверь приоткрыла женщина, прижимающая к груди небольшой кувшин, Минхен растерялся. Та улыбнулась и подошла к футону – будто пролетела: до того беззвучно и мягко, – а когда кратко поздоровалась, у него больше не осталось сомнений. – Вас зовут Тэн, – наблюдая за тем, как та опускается рядом, Минхен не выдержал и приподнял голову, собираясь привстать на локти. – Вижу, твоя голова прояснилась окончательно, – но, заметив минхеновы попытки, женщина зацокала и резко надавила на его плечо, заставляя лечь обратно. – А нет. Забудь, что я сказала. Что он ожидал увидеть? Распушенный хвост, вываливающийся из-под подола кимоно? Ненормальный фосфорический блеск в лисьих глазах? Минхен рассматривает ее так откровенно и бестактно, что учитель за такое наверняка выпорол бы, но все равно не может понять, откуда это шальное чувство игры. Если Джэхен напрягал своей странной одеждой, то Тэн – своими странными чертами: ни у кого Минхен не видел такой формы носа и головы, такого разреза и оттенка кожи. Лицо, которому не нужен макияж, от которого веет свежестью и вечной молодостью. Природа невероятна со своими сочетаниями и прихотями, но ее ли это рук дело? Тэн на него будто и не смотрит: сначала ставит кувшин у изголовья, привычным жестом откидывает волосы на спину, заворачивает выбившиеся пряди за ухо. Отточено, слажено – Минхен не уверен, когда его стратегическое наблюдение перешло в любование, и оттого не замечает, как женские руки стягивают одеяло на бедра, а после разматывают пояс гостевого халата. – Что вы делаете? – он едва напрягается, когда замечает края эластичной ткани, обмотанной поперек его торса. – А ты как думаешь? Собираюсь доломать тебе кости, само собой, – и, не сдержав смешка, Тэн принимается аккуратно снимать сдавливающую повязку. – Я нанесу тебе мазь. Только не рассчитывай на ее чудодейственную силу: продолжай отдыхать и меньше двигайся. Его грудь и живот были облеплены засохшими травинками и нитями, напоминающими остатки тины, и первым делом Тэн, обмочив тряпку водой из кувшина, убрала их, едва касаясь поврежденных участков. На коже расцветали желтые кляксы – остатки старых, рассасывающихся гематом; зудели шрамы и ребра, избавленные от фиксирующего давления. Минхен сглатывает, когда видит впавший живот с едва проявляющимися линиями пресса, то, как выпирают крылья тазобедренных и смещаются кости на вдохе. Он кусает губы до боли от накрывшей волны отчаяния, такой острой и яркой, что хочется тихонечко взвыть: Минхен не привык чувствовать так много. – Я должен изв- ах! – и он запинается, стоит ледяной темно-зеленой жиже коснуться ложбинки под грудиной. Тэн снова не сдерживается, и в этот раз ее заговорщический смех успокаивает, помогая отвлечься. – Ты только что искупил свою вину сполна, – и она быстро, но по-прежнему легко растирает мазь по торсу. – Все нормально: ты бредил, а еще не понимал, где находишься и кто тебя трогает. Я удивлена, как ты еще не вцепился мне в волосы. Окончательно привыкнув к холоду, Минхен открывает глаза и бесцельно пялится в потолок, позволяя женским рукам заботиться о его ранах. Ему не хочется торопиться, но еще больше не хочется сохранять неведение; еще пара дней неподвижности, и он точно сойдет с ума. Дождавшись, когда мазь слегка подсохнет, а сама Тэн начнет молча накладывать новую повязку, он спрашивает: – Когда я смогу поговорить с настоятельницей храма? И, даже не смотря на Минхена, та отвечает: – Когда она поймет, что ты способен принимать решения. Он не пугается этому вновь возникшему подчинению: для Минхена, чья жизнь была посвящена служению другому человеку, то стало родным, отчасти необходимым условием. Только его... недостаточно.