my immortal

«Это не обычный храм», – у Минхена больше не оставалось сомнений, когда уже через неделю он, небрежно запахнув гостевое кимоно, сидел у открытого окна и рассматривал развернувшийся горизонт. В этот день было особенно солнечно, и в комнату задувал свежий, слабо приторный аромат поздних цветов; ему стало так хорошо, что спросонья он поднялся и, не чувствуя тупой боли в ребрах, подошел ближе. За стеной – забытые остатки лета и долгожданная свобода, но им нельзя верить: первая обязательно сменится дождем и слякотью, а вторую отнимут наемники и подкупленные неравнодушные жители. Минхен просыпался от света факелов, маячивших на лесной кромке. Он просовывает ладонь под одежду и нащупывает присохшую, одеревеневшую от мази повязку: ощущение, словно он в корсете, и это намного приятнее мнимо разъезжающихся костей и вываливающихся органов. Это его не первый и не последний перелом, и кому как не Минхену знать, что лежать в постели ему еще до появления первых холодов. Ребра не срастаются так быстро, а раны не заживают бесследно. Он аккуратно приспускает пояс и рассматривает кожу, усеянную старыми белесоватыми шрамами и ни одним – новым. И кажется, что эти священные стены, странные люди, самодельные травяные лекарства затянули раны не только физические: наконец Минхен вспоминает о прошлом без учащенного сердцебиения, и в глазах не темнеет от горючей смеси злобы и обиды – воспоминания играют, переливаясь, как светло-голубая майолика над его головой. Его разум чист, как сегодняшнее небо. И ему нравится это чувство контроля: двигаться и реагировать, ощущая каждую клетку тела, знать, что оно принадлежит ему и согласованно подчиняется внутренним приказам; обуздывать эмоции и не позволять психосоматике сбивать с ног. Минхен представляет, как срубает голову, и эта фантазия настолько реалистична, что упавшие на лицо пряди воспринимаются брызнувшими каплями крови; теперь она не симптом, а ориентир. Он должен выжить и окончательно поправиться. Наблюдая за птицами, прыгающими с места на место, Минхен впервые строит планы, не позволяя подреберному кострищу вспыхнуть с новой силой. Джэхен не выглядит напуганным, когда видит его на ногах, но тень недовольства все же проскакивает на его лице; он оставляет поднос с завтраком у футона, не предлагая лечь обратно, и подходит ближе, становясь от Минхена сбоку – выглядывает на улицу следом. Пытаясь понять, что у того на уме, а для Минхена – безрезультатная попытка пробраться ему в голову. – Хочешь прогуляться? – А мне позволят? И Джэхен прыскает: ответ и так очевиден. В момент, когда его рука опускается на минхеново плечо, легко сжимая, и рот готовится выдать просьбу вернуться в постель, над горизонтом замельтешили неясные очертания. Оба замерли, напряженно всматриваясь, и первым отреагировал Джэхен: сжал рукав чужого кимоно, потянул на себя, прося отступить хотя бы на пару шагов. Минхену не хотелось отходить и вместе с тем – спорить, и потому он прильнул к стене, осторожно выглядывая в окно. На его глазах очертания превращались в вооруженных воинов и парочку городских – судя по одежде и отсутствующим ножнам. – Снова они? – следуя примеру, Джэхен занял позицию с противоположной стороны и раздраженно скривился. – Уже третий раз заявляются. А прошло-то сколько? Всего пара недель? – Кто это? – Минхен прищурился, пытаясь отыскать на одежде самураев какую-либо символику. – Люди, с которыми тебе лучше не сталкиваться. Они пришли по твою душу. Он по привычке опустил руку к поясу, собираясь сжать рукоять, но вместо этого его пальцы провалились в болезненную пустоту; у Минхена внутри колет от накрывшей безнадеги – снова, и лихорадочно выстраиваются последовательности действий: где спрятаться, как спрятать Джэхена или прикрыть его собой, как обмануть и выхватить чужую катану и как отделаться от чувства неполноценности из-за отсутствия собственной. Защитить. Не столько себя, сколько людей, которые выхаживали его, как ребенка. У этой необходимости никогда не было причин: Минхену кажется, что она течет в его жилах. Силы не равны, но его сердце не заходит в бешеном, и дыхание не перекрывает от паники: под его кожей – сплошная бездна, любовно выкроенная привитым смирением. От Джэхена не скрывается его напряжение: он вытягивает руку, стараясь дотянуться до Минхена, но расстояние оказывается непозволительным. «Смотри», – и вместо успокаивающих жестов кивает на фигуру, стоявшую на крыльце, у одной из высоких колонн. Волосы, собранные в высокий пучок, и дорогое, более расписное кимоно – это не Тэн; у Минхена открывается второе дыхание: кажется, он наконец-таки увидел настоятельницу храма. Вот-вот услышит ее голос. Поймет, что в ней такого сакрально важного, и почему все эти люди – а люди ли? – прислушиваются к ней. Он всматривается в ее прямую спину и слегка запрокинутую голову и ни к чему не приходит: женщина выглядит совершенно обычной. Пока не слышит ее властный, рассерженный голос. – Вы снова пришли сюда. Снова ступили на священную землю с оружием в руках. Вытоптали цветы, посаженные и выращенные прихожанами. Прервали утренние молитвы топотом и грязной бранью. Назовите мне хоть одну причину, по которой я должна принять вас. Она отличалась от скромных настоятелей храма, коих он встречал раньше: те предпочитали и вовсе молчать, изредка нарушая тишину какими-нибудь мудреными нравоучениями. Эта женщина – огонь, принявший телесную форму, призванный не сжигать заживо, но ранить словами подобно горящим стрелам; она звучит в голове Минхена эхом – и он загорается тоже, спичка за спичкой, и прилив странной энергии ускоряет его кровь – он злится, но не знает, на что именно. Толпа людей попятилась, и кто-то из них от страха выставил вилы – плечо настоятельницы нервно дернулось. И отчего-то Минхен находил им оправдание: страшно представить, каким взглядом та одаривает смельчаков. – Это дело государственной важности! Мы разыскиваем… изменника, – выкрикнул кто-то неуверенно, и женщина встрепенулась, делая шаг вперед. Мужчины оттеснились в противоположном направлении. – Ответ был дан вам еще в первый день. Я позволила вашему человеку зайти в храм и осмотреть комнаты моих людей, – живая сталь, от которой Минхен не может сдержать восхищения. – Наш огород. Земли в округе. Молельни. Вы все видели собственными глазами. Так почему вы продолжаете тревожить нас? Почему не позволяете отдаваться молитвам за плодородие ваших же земель? – она взмахнула рукой, затыкая самурая из первых рядов. – Если вы хотите найти изменника – взгляните друг на друга. Каждый из вас – изменник, забывший нормы приличия. Убирайтесь. Не гневите ни меня, ни нашу богиню. Она обернулась, складывая руки под грудью, и Минхен впервые увидел ее лицо – совсем молодое, но настолько уставшее, что этого не скрывает яркий грим. Она сделала несколько плавных шагов, а после приостановилась; толпа, глупо озираясь, неспешно поплелась обратно к дороге, и совсем скоро их силуэты исчезли вдали. Минхен почувствовал себя опустошенным: неведомая сила, заставившая его взбодриться, внезапно пропала, и тело стало казаться ватным и непослушным. – Вот она… наша настоятельница. До них доносится удар ставней: выбежавшая Тэн протягивает к женщине руки и, воровато оглядываясь, приобнимает ее за плечи, ладонями поглаживая по спине сквозь плотную ткань кимоно. – Тэен, я бы на твоем месте выпотрошила им животы, – мягкий голос помощницы звучит совсем тихо, не так, как у настоятельницы, и, ошарашенный от смысла, Минхен задумывается, не послышалось ли ему. – Спасибо за совет, но, боюсь, нас не так поймут, – и Тэен улыбается, позволяя себе размякнуть в объятиях. Минхен наблюдает за ними, не веря: настоятельница больше не выглядит такой устрашающей, как прежде. Не по годам умная, но импульсивная женщина, на которую взвалилась куча всего. Но сейчас она не внушает дикий ужас – она открывается и доверяет, имея самую важную опору: чью-то преданность. Минхен смотрит на Джэхена, думая, что увидит то же самое, но внезапно сталкивается с застывшей обидой и… завистью? Тот нервно покусывает губы, резко опустив глаза в пол, и зачем-то перебирает в руках складку рубахи. Что бы это ни было, он не хочет влезать. Не его дело. Хлопок двери заставляет обоих вздрогнуть от неожиданности. – Они очень… дороги мне, – но Джэхен сам решает рассказать, задумчиво смотря в минхеновы глаза. Долго. Так, будто тот способен решить все его проблемы. – Мою деревню сожгли… я очень долго скитался по лесу и голодал. Тэн нашла меня, когда от бессилия я не мог двигаться, и выходила. А Тэен позволила мне остаться здесь и служить храму… – он отходит назад, прислоняясь головой к стене и грузно выдыхая. – Они доказали, что я чего-то стою, и что в жизни есть смысл. Обе. Они заменили мне… все. И внезапно он мотает головой, отгоняя какую-то мысль. Минхену не по себе: он не понимает, откуда в этой благодарности, чистой и нежной, взялась плохо скрытая боль. Почему он смотрел на них так, словно его предали. И почему выглядел так, будто ему было… мало. – Пойдем. Бульон уже совсем остыл, – и Джэхен слабо улыбнулся, отходя к футону. – Джэхен. – А? И Минхен, неторопливо семенящий следом, поджал губы. – Спасибо, что рассказал. Слышать его привычный короткий смешок оказывается приятнее серьезных разговоров.

***

Тэн причитает его совсем недолго: по ее удовлетворенному выражению лица Минхен заключил, что втайне та рада его быстрому выздоровлению. Продолжая обрабатывать тело мазью и фиксировать корпус повязками, она впервые за эти дни нарушает тишину аккуратными вопросами о его прошлом – и натыкается на глухую стену: ему все еще сложно говорить об этом. «Меня подставили», – единственное, на что хватает жалкого, несостоявшегося доверия, и Тэн, норовившая что-то добавить, неожиданно умолкает. – Сегодня вечером… мы будем ужинать все вместе, – подхватывая пустую тарелку, она тут же разворачивается и удаляется к выходу, избегая возможности поддразнить удивленного Минхена. – Настоятельница хочет тебя видеть. Объятый лучами заходящего солнца, Минхен слегка подрагивает от волнения, борясь с самим собой: он должен выглядеть статно и непоколебимо – так, как всегда, как учил его Енхо, и не поддаваться эмоциям – минутным, ненадежным порывам. Но совсем скоро он увидится с настоятельницей храма, которая должна рассеять все его сомнения и растолковать видения о лисе, вытащившей его из клетки; она откроет причину, почему он здесь – одним рывком вытащит из тумана, в котором он лавировал все эти недели. Минхену жизненно необходимо чувствовать опору под ногами, а еще – уверенность в происходящем. В себе. И немного – в будущем, которое он собирается перекроить собственными руками. Забираясь пальцами в длинные, замасленные волосы, небрежно зачесывая их назад, он уныло думает о горячих источниках. И о подаренной господином ленте, коей он всегда завязывал непослушные пряди: сейчас та наверняка разорвана и затоптана наемниками или деревенскими. Он чувствует себя таким же – разорванным и затоптанным, когда Джэхен приходит без подноса, в простоватом кимоно, и вместо умилительных баек подзывает к себе. В лабиринте коридоров это чувство обостряется, но мигом оттесняется рабочей привычкой озираться и запоминать дорогу; на стенах – плакаты с богами и богинями, и свет, несмотря на факелы, тусклый и мягкий. Минхен замечает, как странно застыло пламя, поедающее древесину, и как неторопливо то обугливалось – будто они борются вечно. В комнате едва пахнет благовониями и сильно – пищей, только-только снятой с огня; в животе нетерпеливо крутит от вида мяса, которого он не ел с месяц, и Минхен не сразу цепляется за эту странность: мясо – на столе у богослужителей? Он как-то сконфуженно рассматривает собравшихся. Новых лиц, помимо настоятельницы, с которой он еще ни разу не общался лично, не наблюдалось. – Чего стоишь? Присаживайся, – и Тэн как ни в чем не бывало похлопала по подушке рядом с собой, слегка отодвигаясь в противоположную сторону. Тэен, слабо улыбаясь, смотрит на него неотрывно – Минхен чувствует это физически, когда подминает под себя ноги и выпрямляет спину, и не отвечает ей – та и так дошла до самого дна. Нет никакого стола с яствами, нет Джэхена и Тэн, тлеющих палочек благовоний – есть он один, лежащий на ладони настоятельницы совершенно раскрытый, лишенный всякой возможности придумывать свои правила. Никто не притрагивается к еде, пока Тэен не берет в руку палочки. – Мы вкушаем, чтобы продолжать вершить дела во славу богини, – и, подцепив тонкий кусочек мяса, она замерла на мгновение. – Помните об этом. Минхен, не стесняйся и ешь столько, сколько сможешь: к тебе это относится тоже. Завороженный, он послушно взял в рот комочек риса и, не прожевав, проглотил. За время нескончаемого восстановления его желудок, кажется, сжался настолько, что этого было достаточно, но Минхен не мог остановиться и уж тем более дать отпор Тэн, подкладывающей ему в тарелку овощи и подливающей какой-то отвар, слабо напоминавший чай. – Я… – Потом, – и внезапно Тэен откинулась назад, отставив руку и положив голову на плечо, совершенно не обращая внимания на закашлявшегося Джэхена. – Не будем нарушать идиллию болтовней. Мясо остынет. Но Тэн, будто не услышав, начала рассказывать об утренней службе и о том, что творится на рынках в городе. Среди этих людей, радушных и неразлучных, Минхен ощущает себя сбежавшей на борт крысой: он не понимает и половины из разговора, не может съесть столько, сколько хочет, и вставить слово тогда, когда посчитает нужным – он чужак с кладезем секретов и грехов. И отношение к нему должно быть соответствующим, но почему-то Джэхен постоянно интересуется, все ли у него хорошо, Тэн – подкармливает, а Тэен – лукаво поглядывает без просвечивающегося раздражения. Здесь странно все, начиная от поведения служителей храма и заканчивая освещением. Но здесь ни разу не одиноко. Минхен откладывает палочки и размашисто отпивает, блаженно прикрывая глаза. – Теперь мы можем поговорить. Тэен принимает прежнюю позу и укладывает ладони на колени, приподнимает голову, смотря отчасти свысока, и продолжает: – Не пойми меня неправильно, Минхен, но не ты один оказался в затруднительном положении, – и она кивает Джэхену, чтобы тот начал потихоньку убирать посуду. – Я охраняю тебя и вру людям, потому что следую року. Но я не могу продолжать делать это, не зная наверняка, что за человек оказался под крылом моего подопечного, – и улыбка на ее лице просела, превратившись в болезненный отголосок – при виде этого у Минхена сжалось в груди. – Предлагаю тебе обмен. Тайна на тайну. – Что вы хотите узнать? – и, кажется, ответ ему известен. – Я хочу узнать, как ты здесь оказался. И справедливы ли те обвинения, что выдвигают против тебя. Джэхен, уносивший поднос, застыл на пороге. Минхен знал, что этот момент рано или поздно наступит, и винить тех, кто принял в дом человека совершенно незнакомого, униженного репутацией не воина, а убийцы и предателя – чистое безумие; он знал и не чувствовал ничего, пока не открыл потрепанную коробку с воспоминаниями. Жить ими, дышать – благодаря им, но пересказать вслух, произвести в памяти каждую деталь, испытать каждую эмоцию заново, строить мосты из мыслей оказывается непосильно. Минхен не смотрит на Тэен, потому что боится не справиться: он не скроет боль, как обычно. Не сдержит мольбу. Не в этот раз. Пусть для Тэен он и остается совершенно прозрачным. Легкая тяжесть на плече отвлекает его от внутренней борьбы: Тэн ободряюще сжала его плечо и улыбнулась как-то печально, с немым «это все, что я могу». Но даже этого хватает, чтобы начать рушить стену. – Меня зовут Минхен, и я принадлежу роду Ли, что известен на юге. Меня привезли сюда, в северную столицу, намереваясь лишить жизни за то, чего я не делал. Тэен одобрительно кивнула, кажется, слегка расслабившись в теле, и лишь взгляд ее немигающих глаз напряженно ощупывал минхеново лицо. – Моим господином был Чанджун Ли, которого я знал всю жизнь: его отец выкупил меня у моего отца, и мы росли вместе. Я был его правой рукой и, пожалуй, самым близким человеком во дворе, поэтому он доверял мне охрану и сбор налогов с деревень, – его губы дрогнули от фантомного запаха сена и лошадей. – Я был верным подданным господина Чанджуна, а он сам – верным подданным сегуна. Поэтому у него были враги – те, кто помнил и чтил времена правления императоров. Забыв о поручении, Джэхен уселся на одну из подушек и принялся слушать вместе со всеми. – Самый могущественный из них, помимо досаждений моему господину, планировал устроить переворот. Я и еще несколько самураев приглядывали за ним, отправляли шпионов, и, видимо, от него это не ускользнуло. Он пригласил меня, моих людей в лес, где, разумеется, устроил засаду, и во время боя… – Минхен умолк, потянулся за чашкой и отпил немного остывшего варева, – один из его подчиненных сказал, что часть самураев отправилась в наше поместье. Где, разумеется, была охрана, но ее было… недостаточно. Недостаточно. Как же Минхен ненавидит это слово. – Как же это… низко, – едва слышно прошептала Тэн, сжимая его плечо сильнее. – Я не успел. Когда мы вернулись, женщины уже оплакивали господина, – пауза. – И сразу после нас появился конвой в сопровождении некоторых деревенских, которые указывали в нашу сторону. Нас окружили и арестовали. Часть моих товарищей тут же совершили сеппуку. Но Тэен, словно знавшая эту историю, нисколько не изменилась в лице – лишь спокойно спросила: – Почему ты не сделал так же, Минхен? – Потому что я решил отомстить, – и он обхватил собственное запястье, пытаясь снять тремор – не от волнения, а от злобы. – Я не могу умереть, зная, что этот ублюдок еще дышит, а честь моего господина так очернена. – Но почему деревенские указывали на вас? – Джэхен нахмурился. – И как ваши враги смогли так быстро скрыться? – Стоит сказать, что мой господин… был довольно принципиальным. Он не изменял величину налогов в голодные и бездетные сезоны. Да и, собственно, не мог: люди сегуна могли прийти и забрать все сами, да еще и с наценкой. Поэтому не все деревенские его хаяли, а мне не раз приходилось подавлять бунты, – Минхен пожал плечами. – Я не знаю. Может, их подкупили или запугали. А враги… может, спрятались в домах предателей. Не могу сказать точно: мне надели повязку и увезли оттуда сразу же после ареста. Тэен громко выдохнула, неожиданно опустив взгляд на остатки ужина, и о чем-то задумалась. – Я думал, что смогу сбежать, но за мной смотрели очень… хорошо. Все, что оставалось – воспользоваться моментом, когда меня выпустят из клетки, чтобы казнить, – и Минхен придвинулся вперед, к настоятельнице. – Но у лисы были свои планы. Если, конечно, мне не предвиделось. Бесстыжая напористость. Ее улыбка – учтивая фальсификация; Тэен смотрит на него испытующе и надменно, с приподнятой бровью, совершенно не двигаясь, но Минхен, кажется, полностью распался: он перестал ощущать свое тело – как и тогда, вместо него – пульсирующий комок энергии, рожденной в безграничной злобе, – и если бы он даже хотел отступить, то не смог бы. Настоятельница отодвигает край своего расписного кимоно, обнажая худосочное плечо, а после – изгиб полуприкрытой груди и талии; Тэн не успевает остановить ее, когда та доходит до фабулы – большого пушистого хвоста, прильнувшего к голому бедру. – Тебе не показалось. Джэхен, вновь собиравший посуду на поднос, роняет чашку, но, кажется, не от удивления. – Это были… вы? – Минхен не узнает свой голос: тот вмиг стал приглушенным и сиплым. – Нет. Это был мой подопечный, как я тебе уже говорила, – настоятельница, поежившись, торопливо закуталась обратно. – Но ты не увидишь его еще неделю: он наказан. – Мальчик столько времени сидит в молельне и просит прощения. Ты такая жестокая, Тэен! – и, упрятав половину лица за широкий рукав, Тэн посмеялась. – Будем честны, Донхек – та еще заноза в заднице, – закончив с осколками, Джэхен решительно поднялся на ноги. – Он отбывает наказание заслуженно. – Ты проводил с ним больше всего времени! – И именно поэтому я так говорю, Тэн. Минхен опустился обратно на подушку, совершенно обессилев, и Тэен, приметив его сомнения, покачала головой. – Все не так просто, юноша. Мы служим богине и не имеем права вмешиваться в ход людской истории, – и ее лицо как-то разом осунулось, а проступившая грусть раскрыла засевшую усталость. – У Донхека должны были быть веские причины, чтобы переступить это правило. Он рассказал мне все, что видел и слышал, и его слова – подтверждение твоей искренности, Минхен. Но я сужу по фактам без отягощающих обстоятельств. Она поднялась на ноги, и Тэн – вслед за ней, поправляя ворот одежды. – Минхен, ты находишься в храме, основанном кицунэ. Все, что происходит в нем, отличается от происходящего в городе и от того, что происходило в твоем родном доме, – и она снова улыбнулась – слегка вымученно. – Здесь много людей, обретших успокоение и ночлег, и занятий, где потребовалась бы твоя помощь. Восстанавливайся и занимайся, чем хочешь, пока не решишь покинуть нас, дабы исполнить свой долг. Но у меня будет одна-единственная просьба: сообщай о каждом своем шаге Джэхену или Тэн и, пожалуйста, не покидай пределы храма, особенно днем. Когда будет необходимо, мы поможем тебе незаметно скрыться. И лишь у двери, обернувшись на поникшего, задумавшегося Минхена, она добавила: – Это моя тайна.