my immortal

Вместе с паром от горячей воды исходит легкий запах морской соли, и, запрокидывая ногу над деревянной бочкой, касаясь пальцами водной глади, подернутой густой пенкой, Минхен готовится пройти все круги ада от боли. Однако соль не разъедает его недавно затянувшиеся раны и изнеженную от повязок кожу – лишь пощипывают утренние заусенцы, не до конца отгрызенные в период неконтролируемого беспокойства. Он опускается в воду медленно, сдерживая блаженный стон, привыкая, расслабляя мышцы и чувствуя, как спертый воздух расширяет его бронхи: ему кажется, что легкие изнутри покрылись испариной – до того жаркое онемение. – Не слишком горячо? – Тэн маячит совсем рядом, подготавливая еще одну бочку, но в этот раз с обычной водой. На ней нет кимоно, непослушные волосы собраны в высокий хвост, и обычно бледные щеки, ныне покрывшиеся румянцем, лоснятся от раскаленной влаги и пота – Минхен старается не смотреть в ее сторону, толком-то не разобравшись, что именно его напрягает: долгое отсутствие женщины или риск заметить лисий придаток. – То, что нужно, – и, прикрыв глаза, он опускается ниже, касаясь носом кромки воды и прижимая к животу похудевшие бедра. Его волосы зловещей тиной облепили плечи и щеки – точно заключили в гусеничный кокон. Солевая ванна – проделка Тэн, призванная прогреть и укрепить его кости, но для него самого – очередная возможность обо всем подумать. В сочиненной минхеновой реальности он отмокает в южных онсэнах* постоялых дворов, и воду ему разводит не кицунэ, а нормальная женщина. Впрочем, что значит «нормальная»? Косясь в сторону белых рук Тэн, что безостановочно перемешивали воду в соседней бочке, Минхен пытается отыскать более одной причины, почему та не может быть «нормальной». И ни к чему не приходит: за исключением божественной природы она лучше любой повстречавшейся ему некогда женщины. – Я добавила немного солодки, потому что слышала, как ты с утра чихал. Опять спал с открытым окном, негодник? Минхен не помнил своей матери, но был уверен: будь она жива, окажись она здесь, наверняка бы выдала что-то подобное. К его удивлению, после совместного ужина ничего не поменялось. Настоятельница все так же расхаживала в расписном кимоно и читала утренние молитвы прихожанам, ни разу не поддразнивая Минхена хвостом или возникшими из ниоткуда лисьими ушами; Тэн и Джэхен по-прежнему были рядом, и последний выглядел куда более расслабленным: теперь ему не нужно было подбирать слова, чтобы не раскрыть чьи-то тайны – он говорил обо всем открыто. Все, что тревожило Минхена – кошмар, где стая лис врывается в комнату и вспарывает ему живот, отчего первые две ночи он спал, прижимая к себе подушку, – но и тот продлился совсем недолго. Ему казалось, что жизнь вокруг должна поменяться. Но менялся он сам. Все стадии принятия сплавились в одну большую привычку, хотя Минхен не считал себя суеверным: он в меру чтил богов и, к собственному стыду, знал слишком мало молитв – только те, что обещали принести удачи в бою; он признавал лишь бестелесные души павших самураев, а кару – от чужого меча, а не божественного провидения. Он свыкся слишком быстро, потому что видел своими глазами и прочувствовал своей шкурой. Никто не поверит рассказам о кицунэ – у Минхена не было и соблазна разболтать об этом, стоит только покинуть стены храма. Кем он будет там, за пределами севера? Что ему нужно предпринять вначале? Идеи выстраивались аляповато, смелыми выдержками без гарантий, и каждый вечер Минхен только и делал, что пытался привести их в порядок. У него еще остались люди, которым он мог доверять больше, чем себе, и это не местные служители, но их разделяют огромные расстояния и сословные тяготы. Нет больше самурая из знаменитого рода Ли – есть оскорбленный безоружный ронин, которому нужно научиться выживать в новых условиях. Начать все с нуля – как тогда, в детстве, когда отец продал его семье покойного господина за мешочек золотых. – Госпожа Тэн, у меня есть просьба. От звука приближающихся шагов он забывается и полностью оборачивается, впервые смотря на женщину: та стояла в одной сорочке, от воды облепившей все тело, и, к счастью, за ее спиной не было видно хвоста. Она совершенно не стеснялась, и это чертовски успокаивало Минхена: Тэн не будет приставать к нему, выпрашивая пару серебряных, как это бывало на источниках. Подобная открытость считалась здесь нормой. – Подогреть воду? И, собравшись с духом, он начинает понемногу рубить под корень: – Не могли бы вы остричь мне волосы?

***

Он вдыхает медленно и глубоко – так, что выпирают реберные дуги, и от наполненности кажется, что ноги вот-вот оторвутся от земли, и выдыхает на выпаде – резко, выплевывая из себя воздух одним залпом. Голова кружится от разницы вентиляции и работы, от которой его тело порядком отвыкло; Минхен придирчиво смотрит, как его вытянутая рука, сжимающая палку (в храмах деревянные мечи не водятся), неконтролируемо дрожит, только теперь полностью осознавая, в каком плачевном состоянии оказался. Это был первый раз, когда он на свой страх и риск вышел на улицу, не в силах больше терпеть давление четырех стен. Ему потребовалась пара дней, чтобы исследовать дозволенное устройство храма, и чуть меньше, чем вечность, чтобы привыкнуть к его обитателям. Джэхен согласился сразу, пусть и с толикой волнения, сопроводить его за пределы, и Минхену показалось, что тот давно ожидал этой просьбы. Или же его предупредила Тэен, чьей проницательности он не переставал удивляться. Наблюдая за тем, как та беседует с прихожанами, почти не выдерживая пауз, и иногда – продолжает их слова, Минхен постепенно начинал верить, что та знает все на свете. Или эмпатична настолько, что для постановки причины и верно подобранного утешения ей достаточно одного зоркого взгляда. Вместе с тем она продолжала пребывать в собственном мирке, запираясь в комнате или прогуливаясь в небольшом садике. В такие моменты ее было запрещено тревожить – Минхен уловил суть сразу, стоило Тэн, приметив знакомую фигуру, схватить его за рукав и отвести в противоположную сторону. Они спрятались на небольшой поляне, обступленной деревьями: Джэхен разместился в массивных переплетах корней, перебирая какие-то травы, а Минхен встал в тень, разминаясь. Он начинал с головы и постепенно переходил к конечностям, чувствуя, как пробуждаются спящие глубокие мышцы, приятно расправляются суставы; его впалые щеки зардели от прилившей крови. От каждого порыва ветра, пусть даже невесомого, Минхен слабо покачивался, не в силах выдержать равновесие в мягкой траве, и от внезапного параноидального страха, будто он вот-вот взлетит в небо, становился еще злее. Не одно тело пострадало: в нем скопилось слишком много эмоций и остаточных воспоминаний, звуков посторонних голосов, лязга перекрещенного оружия – они туманили рассудок, не позволяя полностью раскрыться и взять себя в руки; медитаций не хватало, чтобы очиститься. Минхен не доверяет новому себе – тот рожден от нескончаемого трудолюбия и самобичевания. Он заводит руку над собой, направляя палку параллельно земле, слегка приседает, отставляя ногу, и замирает в боевой позе на несколько секунд, растягиваясь, оценивая мышечную выносливость. Его плечо затекает слишком быстро, и в кончики пальцев втыкается мириада несуществующих иголочек. Все, что ему удается – выдержать ритм дыхания, сохранить его, сконцентрировавшись на актах вдоха-выдоха, но ему трудно – или не хочется – представить, что с ним будет, пробеги он несколько кругов вокруг храма. Джэхен позади него тихонько ойкает: укололся о шип, – и Минхен, нахмурившись, выпрямляется, отбрасывая палку в сторону. – Ты закончил? – невнятно: Джэхен раздраженно обсасывает палец, на котором то и дело собирались алые капли. – Еще нет. – Смотри не переусердствуй. Тэн мне голову оторвет, если ты себя опять покалечишь.

***

Холодный ночной воздух лижет оголенные пятки – она снова забыла прикрыть окно, обманутая дневным зноем. Тэен открывает глаза моментально, и господствующая на небе луна отражается в ее радужках аккуратными светлыми дужками; она проворочалась в полудреме несколько часов и совсем не отдохнула. Стараясь не потревожить спящую Тэн под боком, она осторожно убрала ее руку со своей талии и села, смешно поежившись. Те, чья сущность кровно переплетена с огнем, порой особенно невнимательны к непогоде: только сейчас Тэен ощутила, насколько замерзли ее конечности. Она накидывает на плечи кимоно – такое же продутое и неприятное, как слегка онемевшие пальцы, и тихо встает, босыми ногами приближаясь к распахнутому окну. Касается рамы и – замирает, о чем-то задумавшись. Возможно, она была недостаточно хорошей настоятельницей, перекроившей постулаты кицунэ под себя и теперь – позорно избегающая света. Она сделала множество ошибок в прошлом и приняла их, но не могла понять, совершает ли она их до сих пор; одна из ее главных – материнская привязанность к братьям и сестрам, которым рано или поздно придется вспорхнуть из-под ее крыла. Они – семья, но при этом – те, кто скован долгом и обязанностями, их природа – помогать тем, кто вопрошает, и выравнивать баланс. Была ли она достаточно строгой? Или, напротив, не слишком ли часто она закрывала глаза на чужие промахи? Ее взгляд касается тонкого запястья, кисти, длинных ногтей – те не раз карали, окропляясь горячим кармином. Тэен сложно доверять себе, но она не может отыскать в себе истинную причину, по которой не может доверять остальным. Она должна научиться отпускать. – Опять не спится? Знакомые руки обхватывают и слегка сжимают, точно норовя приподнять над землей, но Тэен лениво играет плечами, противясь. Тэн звучит сонной и обеспокоенной. – Просто замерзла. – Ты в последние дни сама не своя, – и та трется лбом о тэенову макушку, словно устраиваясь поудобнее. Это опасно: свежи в памяти случаи, когда Тэн внезапно засыпала стоя. Закрыв окно поплотнее, Тэен разомкнула объятия и обернулась, пытаясь выдавить подобие улыбки. – Просто… много думаю, – и, плетясь к футонам и на ходу скидывая с себя кимоно, она прикусила губу, думая, что добавить. – Мне кажется, грядут перемены, но я не знаю, насколько готова к ним. Устроившись на прежнее место, Тэн протянула руки, вынуждая улечься рядом. – Если ты будешь продолжать игнорировать отдых, то точно не подготовишься. Давай решать проблемы по мере их поступления, – и, коротко чмокнув ее в лоб, она перешла на шепот: – Наловить тебе завтра чего-нибудь вкусного в лесу? Но Тэен, тихо рассмеявшись, ничего не ответила.

***

– Сюда? – Да, можешь оставить у калитки. Положив мешок в указанное место, Минхен выпрямился и смахнул капли пота со лба: сегодня было не так жарко, как раньше – осень постепенно вспоминала о своем предназначении, – но работы оказалось больше обычного. Прихожане избавлялись от сорняков и подготавливали землю к первым заморозкам, и, приметив несколько сгорбленных над грядками спин, Минхен не смог пройти мимо. Окончательно выздоровев, ему как никогда хотелось движения. Эти люди не выглядели фанатиками – лишь очень благодарными и безропотными; никто не признал в Минхене сбежавшего пленника благодаря коротко состриженным волосам, беспорядочно зачесанным назад, и более презентабельному виду. Не придумав себе оправдания, он больше всего боялся услышать вопрос о его цели здесь, о том, как он попал в храм, но, благо, все были слишком увлечены огородом, чтобы беседовать по душам. – Я сложила сюда все остатки, – дряблая, перепачканная в земле женщина, широко улыбаясь, протянула ему очередной мешок. – Вынеси, пожалуйста, и можешь быть свободен. Спасибо за помощь, мальчик. Наверное, без катаны и собранного пучка волос он перестал выглядеть на свои двадцать семь. Джэхен, шествующий за ним хвостиком, повел его к компостной яме. Кувшин с водой, покрывшийся влагой от конвекции, выглядел очень соблазнительно, но Минхен не решился попросить отпить немного. – Ты в курсе, что сегодня заканчивается наказание Донхека? На мгновение Минхен, вытряхивающий мешок, замер, покосившись в сторону сидевшего на корточках Джэхена. Тот явно не собирался помогать, лишь заинтересованно наблюдая. – И? – Я подумал, что… ну, может, тебе захочется его отблагодарить? А хотелось ли? Минхен прислушивается к себе, не находя никакого отклика; жить в мире, редко делящимся на черное и белое, оказывается трудно: никто наверняка не скажет, прав ты был или нет, или есть ли смысл в том или ином поступке. И никто не подтвердит, что этот Донхек – его реальное спасение, последний оплот безопасности в праздничный вечер, а самому Донхеку – что тогда нельзя было поступить иначе. Он мог спастись сам, как и планировал. А мог и не спастись. В любом случае, он жив и здоров, его не держат насильно – судьба словно дала ему второй шанс. Избегать Донхека – как минимум глупо: они должны увидеться и все прояснить. – Когда? – Минхен небрежно сложил мешок и протянул его Джэхену. – После ужина. Я забегу за тобой, – и, вспомнив что-то, тот довольно усмехнулся. – Знаешь, я рад, что ты пойдешь с нами. Этот паршивец молился за тебя столько времени… Не будь с ним таким хмурым, ладно? Минхен резко остановился, неверяще смотря в спину Джэхену. – Молился? – Конечно, – совершенно спокойно и правдоподобно. – Он не просто просил прощения, но и молился, чтобы твои раны затянулись как можно скорее. Так что твой боевой настрой – не только заслуга Тэн. – Разве в это можно поверить? – и Минхен машинально дотронулся до того места, где нащупывалось некогда сломанное ребро. – Минхен, ты живешь в храме, возведенном кицунэ, и все еще чему-то удивляешься?

***

Часть храма, куда ему запрещалось входить. Не сказать, что Минхен страдал от излишнего любопытства: он давно свыкся с мыслью, что чужие скелеты – не его стезя, и выполнял просьбы не лезть охотно, – и все же он не мог не цепляться взглядом за росписи на стенах, доселе не виданных, и за замершее в воздухе пламя – в этот раз факелы были по-настоящему неподвижными, и свет гармонично заливал коридор от начала до конца. Перед небольшой дверью собрались все известные Минхену кицунэ, и, наверное, он чувствовал себя более-менее комфортно только благодаря Джэхену – еще одному человеку, вкусившему тайну и теперь приятельски растрепывающему его копну. Тэен без длинных стрелок, ярко-красных губ и беловатой от пудры кожи выглядела намного моложе – едва ли старше его самого. Это был первый раз, когда Минхен видел ее без грима. – О, Минхен, ты тоже здесь? – и приятно-удивленный голос Тэн обволакивает его как в первый раз, заставляя расслабленно опустить плечи. Он молча кивает. От нависшего молчания становится не по себе: никто так и не притронулся к двери, предпочтя бесцельно в нее всматриваться; Тэен закрыла глаза, словно там, под веками – внутренний циферблат, и стрелка отсчитывает последние секунды. Минхен, отчего-то уверенный, что мешает какому-то важному ритуалу, неловко переступил ногами, собираясь развернуться, однако незнакомый приглушенный голос заставил его остановиться: – А вы мясо приготовили? Я без мяса не выйду. Тэн, скажи, что ты услышала мои молитвы! – Гаденыш, – и, смеясь, та резко толкнула дверь, тут же принимая в объятия лохматое, скукожившееся нечто. Так просто и по-семейному, что Минхен окончательно впал в ступор. – Ты совсем из ума выжил? Как такие вещи можно произносить в молельне? Он рассматривает выставленные запястья с выпирающими костяшками, впалые от усталости и обезвоживания щеки, усеянные веснушками, давно не причесанные, торчащие в разные стороны прядки и не понимает, как среди повстречавшихся людей и несчетного множества событий Донхек отыскал его. – Инари наверняка любит жареных крыс не меньше меня, она меня поймет… – и, потирая лоб о женское плечо, он блаженно улыбнулся. – Хоть кто-то… меня… поймет… И почему его мир слился с миром мальчишки, перед глазами которого сменилось не одно поколение. – О, не нужно тут строить великого мученика! Ты знаешь, что ты заслужил, – и Джэхен обнял его сзади, ненадолго зависая от взгляда Тэн. Лис, что вытащил его из клетки и укротил огонь, а после стоически вытерпел наказание, молясь о нем несколько недель, выглядел совсем ребенком, и Минхен был уверен: его бесовской прыти хватит, чтобы сводить с ума целые деревни. – О-ох, ладно, выпустите меня, – и Донхек принялся неохотно трястись из стороны в сторону, выпутываясь из объятий. – У меня такое ощущение, что прошла еще одна сотня лет. Я совершенно выпал. Вы же расскажете за ужином последние новости, а? И… Они встретились взглядами – и Донхек резко замолчал. У Минхена внутри обвалились стеклянные стены: он видел этого парня тогда, у клетки, и потом – в спасении от нескончаемых кошмаров. Тэен откашлялась, впервые подавая голос: – Минхен все знает, – ее губы расцветают в двоякой улыбке, – а теперь тебе предстоит все узнать о нем. У поступков есть свои последствия, и иногда они отражаются в людях. У Донхека предательски горят щеки – это не ускользает от внимательного Минхена; нужно сказать что-то, поддержать или выдавить злосчастное приветствие, но слова лишь бегущей строкой проносятся в голове – он не в силах вытащить ни одно из них. Неловкость – самое незнакомое и подспудное чувство, накрывающее беспощадной лавиной – Минхен не знает совершенно, как найти укрытие. Он впервые упрекает себя за немногословность. Первым сдается Донхек: резко отворачивается, обдумывая что-то, на деле – сжевывая и без того шершавые губы; сдается и дарит Минхену несколько спасительных секунд космического беззвучия – без лишних обрывков мыслей в черепной коробке. Он вдыхает полной грудью – и почти заходится кашлем, когда цепкие руки обхватывают его поперек, с силой сжимая, и лоб больно ударяется об его ключицу. Минхен панически хватает мальчишку за плечи, пытаясь оттолкнуть, но донхекова привычка – или порыв? – оказывается сильнее защитных рефлексов. – Я… так устал, – звучит, как чистосердечное, и от сбивчивого, подавленного голоса Минхен словно хватил обухом по затылку. – Мы обязательно поговорим, но потом, ладно? Я очень рад, что ты жив и все такое… Ну, я пошел. И, избегая лица Минхена, тот расцепляет одинокие объятия, чтобы оббежать и скрыться с громогласным повторяющимся «Кушать!». Больше всего Минхена поражает то, как растерянно смотрят ему вслед остальные служители храма. – И что это было? – Джэхен, прикрывая глупую улыбку, почесал переносицу. – Донхек смутился, очевидно, – странно растягивая гласные, Тэен пожала плечами: это была всего лишь догадка. Ее лицо спустя столько времени наконец прояснилось. – Нужно накормить его желудок и любопытство. Пойдемте. Из подобия сна наяву Минхена выдергивает чья-то рука, привычно сжавшая плечо. – Это было просто, да? – неожиданно подхватив его под локоть, Тэн медленно повела его по коридору. – Тебе даже не пришлось ничего говорить. Но Минхену, кажется, не было просто.

***

Обещанный разговор не наступает ни к ночи, ни на следующий день: Донхек для Минхена бесследно исчез – об этом говорят нисколько не удивленные лица старших в ответ на его вопросы. «Да он был тут только что», «О, он отсыпается у себя в комнате: столько дней ведь провел сидя», «Он помогает Тэн собирать травы, думаю, они забрались далеко в лес», – в какой-то момент ему стало казаться, что мальчишка избегает его намеренно – или сама Инари не хочет, чтобы они встретились вновь. В условиях небольшого, ныне изученного вдоль и поперек храма это было поразительно… и раздражающе неимоверно. Вечер ушел на то, чтобы собраться с мыслями и представить в голове их разговор – пережить эмоции заранее, сжевать их, дабы не повторить позорное молчание. Минхену трудно рисовать образ Донхека: в памяти отпечатались лишь веснушки да ребяческий голос, – и его тянет обратно, в прошлое, остановить время и рассмотреть заново, изучить каждую деталь – быть во всеоружии. Не зависать, когда он повернется в профиль. Не терять нить рассуждений, когда тот уберет со лба мешающую челку. И когда Минхен чувствует нарастающую уверенность, когда он принимает необходимость отблагодарить, свыкается с ней, ожидание встречи становится почти невыносимым. Проходя мимо молелен, он каждый раз уныло цокает: может, стоит помолиться, чтобы Донхек хотя бы на пару минут перестал шататься туда-сюда? Его отвлекают тренировки и медитации. Просыпаться становится легче, как и крепко, без дрожи, сжимать палку; боль в мышцах и зудящая отечность под вечер – его главные награды. Он почти не обращает внимания на сидящих Джэхена или Тэн, наверняка наблюдающих за ним украдкой, не отвлекается на шелест, застывший в кронах, и подобная сосредоточенность, просыпающаяся гармония с собой заставляют испытать какой-то детский трепет. Минхен давно не чувствовал себя так… облегченно. У него действительно может получиться? Он пристраивает палку у законного места – под одиноким кедром, и разминает огрубевшие от мозолей пальцы, растирает ладони; Джэхен протягивает ему кувшин, но вместо того, чтобы отпить, Минхен обливается, одним резким движением смахивая воду, перемешанную с потом. – Балда, – Джэхен хочет дать ему подзатыльник, но вовремя одумывается: несмотря ни на что, перед ним стоял воин. – Хочешь простудиться? Возвращайся в храм, пока тебя никто не увидел. И, не смея ничего сказать против, Минхен решил пропустить ужин и сразу вернуться к себе в покои. По дороге он неожиданно свернул в небольшой садик, где мерно постукивал содзу – то, благодаря чему он засыпал по ночам. Но, стоило завернуть за угол и взобраться по невысокой лесенке, как он замер: прямо перед ним, у края площадки, сидел Донхек, склонившийся над вытянутыми ногами. Обе его голени были покрыты беспорядочными круглыми синяками, которые он осторожно обрабатывал уже известной зеленоватой мазью. Почуяв чье-то присутствие, мальчишка обернулся, и глаза его округлились. «Такой… ребенок». – Я могу присесть? Но тот не отвечает сразу: глупо моргает, обдумывая услышанное, а когда понимает – часто-часто кивает, отодвигаясь чуть в сторону. Минхен утягивает пояс штанов и медленно опускается рядом, выдерживая необходимое расстояние. – Что с ними? – и кивает, непонимающе рассматривая поджарые ноги. Донхек, то ли заметив это, то ли стыдясь своих болячек, попытался натянуть ткань ниже, но та все равно съезжала с коленей. – Моя расплата, – и, закатывая глаза, он зачерпнул еще немного мази. – Элемент наказания, так сказать. Нужно было сидеть на кучке иссохших бобов, пока молился. У меня же жизнь, знаешь, сахарная… – но, поймав себя на нытье, он осекся и дернул плечом, мол, «все в порядке». У Минхена от этого фальшивого горделивого вида на губах появляется улыбка, но сердце наливается свинцовой тяжестью: от ответственен за каждую отметину. Донхек отставляет глиняный горшочек с мазью и, небрежно стряхнув ту с рук, поворачивается, впервые смотря на Минхена прямо, не моргая. Образ ребенка рушится, не успев окончательно сформироваться. – Я жду. – Чего? – Когда ты скажешь мне «спасибо». Долго и испытующе – Минхен ощупывает взглядом едва заметные ямочки от широкой, наглой улыбки, и его прежняя благодарность испаряется от донхекового стремления обыграть. Все идет не так, как должно было, и пора бы перестать удивляться: ему с трудом удавалось выстраивать отношения с кем-то кроме соратников – что уж говорить о кицунэ. Да только все равно не свыкнуться. А с мнимым ощущением лисьего превосходства – и подавно. – Посмотрим, на сколько тебя хватит, – ответив как можно безучастнее, он приподнялся, намереваясь уйти, как вдруг Донхек схватил его за рукав и резко дернул вниз, растягивая возмущенно-удивленное «Подожди-и!». В его руку стреляет слабая боль, и ушную раковину щекочет нарочито громкий выдох – Минхен каменеет, сдерживаясь, чтобы не повернуть голову: Донхек по-хозяйски уложил подбородок на его плечо, сжал предплечье в переплете собственных и сейчас наверняка смотрел на него… т а к. С этим странным фосфорическим блеском. Плутовски. Будто играет. В его голове прорастает когда-то брошенное предположение: Донхек – вечно голодный и истосковавшийся по тактильному теплу. – Тэн мне рассказала… о тебе. Минхен ни за что не поддастся правилам этой игры. – И знаешь… – Донхек замялся, прикрывая глаза, и, ослабив хватку, сменил подбородок щекой, теперь смотря куда-то под ноги. – Я теперь уверен: то, что я тогда сделал, было правильно. В смысле… у меня и до этого сомнений не было, но сейчас… да. Клетка или плаха – это не те места, где ты должен закончить. – Почему ты спас меня? Прямо в цель: Донхек отшатнулся, мигом разрывая их неумелое полуобъятие – раскрываясь, и застывшее недоверие в его глазах, закусанная губа кажутся каким-то неправильным маревом. Между их бедрами не было и пяти сантиметров – теперь они сидели на расстоянии вытянутой руки, и если лис не ожидал подобного вопроса в лоб, то сам Минхен – таких резких изменений. – Это прозвучит… глупо, – и Донхек принялся рассматривать пальцы с таким интересом, будто видел их впервые. – Ты не поймешь. Давай как-нибудь… попозже объясню, – и он встал, отряхиваясь. – Мне нужно помочь Тэн. До скорого. Смотря вслед быстро семенящему мальчишке, Минхен пришел к одной простой истине: у обитателей этого храма тайн больше, чем у самого старого чиновника.