my immortal

Когда заалели обступившие храм клены, а земли коснулись первые листья, Минхен понял, что больше ждать нельзя. Сезон дождей давным-давно был позади; устоявшаяся теплая, относительно безветренная погода – вопрос времени, в котором, судя по опыту вылазок, часто не везло. Сокращающийся световой день сейчас только на руку: меньше на дорогах обозов и вместе с ними – посторонних глаз, – но совсем скоро, с наступлением темноты, придет холод и покалывающий запах зимы. Опадут ягоды, в лесу станет меньше дичи. Нужно успеть преодолеть хотя бы половину намеченного пути, добраться до мелкой деревушки и переждать там противную слякоть да мешающие сугробы. С каждым днем Минхену казалось, будто у него совсем не осталось времени. И то, что он отрезан от новостей с юга, только подливало масло в огонь. Тэен не выглядит шокированной, когда Минхен объявляет о своем решении во время ужина, – лишь слегка расстроенной, но давно смирившейся с неизбежностью его ухода. Это не было секретом, это ждал и понимал каждый, но тело все равно кренится от объятий Тэн – несдержанных и крепких, а внутри – совестно от унылового джэхенового вздоха. – Через пять дней сюда прибудут повозки ремесленников, направляющихся в южную деревню. Мы отправим тебя с ними, – Тэен сложила пальцы в замок, смотря прямо на Минхена и не меняясь в лице. – Ты можешь отправиться раньше самостоятельно, но я не могу гарантировать безопасность, да и… Поездка на животных окупит то время и расстояние, которое ты мог бы пройти пешком. – Мы пока подготовим тебе еды на первое время и поищем одежду потеплее. Скоро холодает, – и Тэн по привычке подложила ему в тарелку рыбу. – Я приготовлю тебе мазь. Уверена, что она тебе пригодится. – Вы слишком… добры, – не сдержавшись, Минхен откашлялся в кулак, испытывая какое-то странное желание провалиться сквозь землю. – Я не думаю, что заслуживаю все это. Джэхен улыбнулся, тут же закачав головой: – Мы не можем отпустить тебя просто так. Считай это благодарностью за проделанную работу и привнесенное разнообразие… – Ах, тебе в жизни разнообразия не хватает?.. Наблюдая за несерьезной перепалкой, Минхен не может сдержать ясной, открытой улыбки. Внутри все подспудно саднит и подпекает: ему хочется дать обещание, что он вернется – в этот раз не мертвому господину, а храму, так быстро ставшему вторым домом, этим женщинам и юношам – самым бескорыстным, искренним и сплоченным. Не знавшим, что такое человеческая пагубность. Донхек молчит, опустив голову над тарелкой еще ниже, и лишь его глупая, бесцельная возня палочками по рису выдает, что что-то не так.

***

Дождь хлынул внезапно, в самый неподходящий момент – когда Минхен только-только начал разминаться, – крупный, тяжелый, вмиг намочивший волосы и одежду. Сквозь застывший в воздухе шум он пытался расслышать, что кричал Джэхен, но все напрасно; подхватив того под руку, он молча потащил его обратно в храм, кое-как обходя собирающиеся лужи. Прихожанки спешили снять с протянутых веревок когда-то сушащееся белье и оттащить под навесы оставленный сдуру инвентарь – Минхен убежал помогать им, а когда вернулся – старался не смотреться в зеркало: вся его одежда была перепачкана землей, а кожа – грязными разводами. Непогода только усиливалась, от ветра дрожали стекла. О тренировке за пределами стен не могло быть и речи. – Где Тэн и настоятельница? – перевернувшись, он уместил предплечья на краю бочки и уложил поверх подбородок, пытаясь сквозь плотный пар различить физиономию Джэхена. Тот почти полностью ушел под воду и, кажется, медитировал. Или просто делал вид, будто вокруг никого не существует. Они отмокали в бочках уже полтора часа, периодически меняя воду и помогая друг другу намылить волосы и спины, и что-то подсказывало Минхену: выйди они из купальни раньше – Тэн наверняка поймала бы их и затащила обратно, ссылаясь на «непрогретые кости». Она каким-то мистическим образом умела подобрать момент и не дать возможной болезни развиться – что простуде, что мелким порезам, оставленным далеко не стерильными предметами. И пора бы привыкнуть к подобной опеке, да только невозможно: он никогда не прислушивался к телу, если это не касалось физических нагрузок и боев. Минхену не хочется разнеживаться – его учили обратному. Он с напряжением рассматривает сморщенные подушечки пальцев – а ведь там были многолетние, твердые мозоли. – Я действительно похож на человека, который знает? – не прошло и зимы, как Джэхен ответил, нехотя приоткрывая один глаз. – Можешь сходить, посмотреть. Я собираюсь провести здесь целую вечность. – Оно и видно, – слабо усмехнувшись и схватившись за бортики, Минхен резко встал, разбрызгивая воду вокруг себя; Джэхен, спасаясь, с головой ушел вниз. Дождь не утихал. Разморенный и слегка коматозный, Минхен неспешно шел по коридору, беспорядочно зачесывая волосы – он все еще не мог привыкнуть к их длине – и отыскивая хоть одну живую душу. Из-за приоткрытых дверей он видел, как кто-то тихонько молился; женщины мыли овощи, болтая о чем-то своем. Дверь, ведущая в комнату настоятельницы, была плотно закрыта, и, осторожно приложившись виском, Минхен ничего не услышал. Он так и не постучался, осознав, что не сможет толком объяснить, почему вдруг захотел удостовериться в их целостности и сохранности. Для этого ведь нужна какая-то причина? Никто ему так и не сказал, что существуют чувства и взаимоотношения помимо бартерных. Завернув за угол, Минхен на мгновение приостановился, привлекаемый яркой полоской света с движущимися поверх тенями: в одной из маленьких молелен, еще толком не обставленной, горело множество свечей и смешивались требовательные детские голоса. – Донхек-а, ну пожалуйста! –Еще одну! Нам так страшно! – Донхек! Смущаясь от собственного любопытства, Минхен подкрался к дверному проему и заглянул в комнату. В нос ударил запах воска и фруктов. Окруженный детьми и маленькими подушечками, Донхек расположился на полу, в центре, слегка покачиваясь из стороны в сторону: в его руках мерно посапывал младенец. Минхен помнил, как Джэхен рассказывал ему, что в храм часто подбрасывали сирот, или бедные родители, кое-как сводящие концы с концами, сами просили забрать маленькие кричащие свертки, но не думал, что их было так много. Все они, плотно прижимаясь друг к другу, выпрашивали что-то у лиса, и лишь некоторые сдерживали слезы. Все окна были увешаны плотной тканью. Минхен прислушался: стук капель доходил еле-еле. Неужели они так боялись дождя? Донхек выглядел утомившимся – даже несмотря на играющие блики на его щеках. – Хорошо-хорошо, – и дети, добившись своего, радостно заерзали, обнимаясь с подушками. – Но только одну. Совсем коротенькую, но поучительную. Как вы думаете, хорошо ли это – врать другим? И ребятня в один голос запричитала «не-ет». – А почему? – Потому что нас накажет Инари! – пролепетал чей-то неуверенный голос. Остальные промямлили что-то невнятное, и Донхек от их растерянного вида по-доброму рассмеялся. Ничего не говоря, он взял малыша поудобнее, а другой, свободной рукой, поправил разложенный у ног свиток. – Тогда слушайте, – и, демонстративно откашлявшись, он принялся читать не своим голосом: – «В городе Осака жил врун. Он всегда врал, и все об этом знали. Поэтому ему никто не верил...» Услышав какое-то смешное слово, несколько детей в голос рассмеялись, и в них тут же полетели подзатыльники. – «Один раз он пошёл гулять в горы. Когда вернулся, сказал соседке: – Какую змею я сейчас видел! Громадную, толщиной с бочку, а длиной с эту улицу. Соседка только плечами пожала: – Сам знаешь, что змей длиной с эту улицу не бывает. – Нет, змея в самом деле была очень длинная. Ну, не с улицу, так с переулок. – Где же это виданы змеи длиной с переулок? – Ну, не с переулок, так с эту сосну. – С эту сосну? Не может быть! – Ну, постой, на этот раз я тебе скажу правду. Змея была такая, как мостик через нашу речку. – И этого не может быть. – Ну ладно, сейчас я тебе скажу самую настоящую правду. Змея была длиной с бочку. – Ах, вот как! Змея была толщиной с бочку и длиной с бочку? Так, верно, это и была не змея, а бочка.» Дети снова рассмеялись – Донхек внимательно взглянул на каждого, выжидая, когда сможет начать говорить снова. Минхен никогда бы не поверил, что тот может быть таким чутким и мягким, и вместе с тем – неожиданно зрелым, уверенным в каждом своем слове; Донхек не дурачится, оголяя тень своей вечной полубожественной жизни. И она… совсем не отпугивает. – Все просто: врать не стоит хотя бы потому, что можно запутаться и выставить себя посмешищем. Вам же не хочется выглядеть глупо? – и, добившись от мелких очередного послушного «нет», Донхек довольно кивнул, мол, то-то же. Маленькая девочка, не секунду отвлекшаяся, заметила придвинувшуюся тень и обернулась, указывая на Минхена. – Дядя! – и, видя расползающуюся беззубую улыбку, а после – чувствуя на себе многочисленные взгляды, он понял, что прятаться уже не было смысла. Его вина: сам не заметил, как почти полностью возник на пороге. Донхек замирает, и младенец в его руках сквозь сон тянет ручки, хватаясь за ворот кимоно. Больше не было путей отступления – ни у него, ни у Минхена, и это превращало ситуацию в одну сплошную неловкость. – Дядя Минхен, расскажите сказку! – и кто-то из озорников схватил его за подол, требуя обратить на себя внимание. Он никогда не умел управляться с детьми – возможно, из-за того, что редко общался с ними, или боялся их крикливой неугомонности; в их деревне были и маленькие наглые воришки, и сыновья ремесленников, боявшиеся поднять взгляд. Куда проще обходиться было с теми, кто выбегал встречать их на дорогу; с теми, кто смотрел на них с восхищением и опаской одновременно. Будущие самураи, если повезет, а если нет – защитники родных домов. Минхен всегда давал потрогать им гриву своей лошади, а некоторых даже сажал в седло, пока его люди грузили зерно из амбаров. Сейчас у него нет лошади, а недолюбленный ребенок – вот, перед ним. Нужно что-то сделать и перестать, наконец, смотреть на него сверху вниз. На помощь ему приходит Донхек: – Минхен, посидишь с нами? Иди сюда, не стой столбом. Дети, хихикая, провожают его пытливыми взглядами. Поправив кимоно, Минхен присел рядом с лисом, как вдруг тут же почувствовал легкое похлопывание по бедру. – Минхен, можешь, пожалуйста… – и Донхек, скривившись, кивком указал на малыша, которого придерживал все это время. – У меня руки затекли. Очень-очень. У него нет права выбора: тот уже протягивает ему сонного ребенка, – и есть совесть, которая не позволит отказаться. Минхен мешкает, но принимает младенца, осторожно укладывая маленькую головку на локтевой сгиб. Среди жиденьких темных волос он заметил шелушащуюся кожу – там, где когда-то ярко был выражен родничок, но все равно не смог понять, сколько ребенку месяцев. Тот открывает глазки и смотрит на него невидяще – так, как обычно смотрят котята. И – о боги – молчит, решив деловито засунуть большой палец в рот, – он даже не представляет, какое облегчение подарил тому, в чьих руках находился. – Ты боишься детей? Донхек, разминавший плечо, наблюдал за этой немой сценой с неподдельным интересом. – А ты, кажется, с ними ладишь? – стараясь не двигаться лишний раз, Минхен все же повернул голову, замечая, как лис закатывает глаза с по-детски приоткрытым ртом. – Тэн думает, что, раз уж я младше всех, то найду с ними общий язык, – он бегло рассматривает каждого, и уголки его губ вздрагивают – черты лица смягчаются, наливаясь. – Но они слушаются меня только тогда, когда идет дождь. Боятся – жуть. Был ли он расстроен этим? Минхен внимательнее всматривается в донхеков профиль, пытаясь разглядеть в нем что-то, что напоминало бы добрую грусть – и находит. – Но ты уже делаешь успехи, – и он кивает в сторону подозрительно молчаливых детей: те наглейшим образом подслушивали взрослые разговоры. – Просто придумывай сказки поинтереснее, и тогда точно завоюешь их сердца. У Донхека розовеют кончики ушей – эта маленькая особенность в моменты смущения или злобы дробит и растапливает лед, накопленный воспитанием и опытом. У Минхена оседает предчувствие скорого взрыва – и тот случается, когда, встрепенувшись, мальчишка улыбается особенно приторно и выдает: – Кто там хотел послушать сказку от дяди Минхена? Он вам сейчас расскажет та-акую! Ну просто нечто! – Донхек делает вид, будто не замечает, как опасливо тянется к нему чужая рука. – Забудьте все, что я вам до этого рассказывал. Дядя Минхен пришел спасти ситуацию. Никогда такого не было и вот… Он растерянно смотрит на загоревшиеся ребяческие лица – и сходу выдает всплывшие моменты из жизни. Как жаль, что они не были просто сказками.

***

– А можно я пойду с Минхеном? Вопрос, отправленный вдогонку, заставляет их обернуться. Донхек напоминает свалившегося с ветки воробья с этими щеками, подернутыми неизменным легким румянцем, и непослушными волосами – встреться они раньше на улицах города, Минхен ни за что бы ни подумал, что перед ним стоит верный прислужник храма. Джэхен подозрительно щурится и тут же получает приятельский толчок в плечо. – Да ладно тебе, – и, улыбаясь как ни в чем не бывало, лис аккуратно обошел его. – Я тоже умею прикрывать. Или ты мне не доверяешь? – Тэен велела сопровождать мне и Тэн, – он даже не пытался скрыть сомнения в голосе. Оказывается, когда о тебе говорят в третьем лице, становится как-то не по себе. – Потому что я принимал наказание в то время, – неожиданно посерьезневший Донхек выглядит поразительно. И в какой-то степени даже опасно, когда прикрывает глаза и запрокидывает голову, смотря презрительно, наплевав на всякую разницу в росте и положениях. – Джэхен, я не хуже Тэн. Может, я не так же искусно пускаю пыль в глаза, но сожгу каждого, кто не так посмотрит на Минхена. Последний ошарашенно косится, прокручивая в голове услышанное и силясь различить шутливый тон – и натыкается на Донхека, которого видел впервые. И он никогда, кажется, не привыкнет к этому урагану, обретшему вдруг человечье обличие. Джэхен, сдаваясь, поднимает руки и отступает на шаг, обреченно качая головой. – Я предупрежу Тэен. Будьте осторожны, – и, уже собираясь откланяться, он кидает напоследок: – Если что-то случится – разгребать тебе, Донхек. Но тот даже не слушает, подхватывая Минхена под локоть. Это был первый раз, когда они остались с Донхеком наедине за пределами храма, и Минхен не уверен в том, что чувствует: тот слишком выделяется на фоне раскосого дерева, под которым обычно сидели Джехен или Тэн; в его пальцах, переплетаясь, мелькают поздние цветы – он плетет венок, не отвлекаясь, старательно, будто это спасет безвозвратно ушедшее лето, и на Минхена, кажется, вовсе не смотрит. Но не смотреть в ожидании подвоха не может сам Минхен – разминка выходит какой-то никудышной. Он вытаскивает подол рубашки из-за пояса, расправляет ее, вгоняя дневную прохладу под ткань. Ладонь, сжимавшая когда-то палку, приятно пульсирует. – Минхен! Подойди сюда! Подумав, что что-то случилось, он поторопился к лису, предварительно быстро осмотревшись вокруг. – Что такое? – Посиди со мной, – и Донхек кидает на него короткий, ничего не выражающий взгляд, тут же возвращаясь к венку. – Ты все равно стоишь и ничего не делаешь. Поудобнее устраиваясь среди коряг, отставляя руки так, чтобы не запачкать их в слегка влажной земле, Минхен искренне не понимает, почему не может злиться на Донхека, почему каждый его необдуманный моветон заканчивается тем, что он просто слушается, не в силах схватить мальчишку за шкирку и хорошенько потрясти. Даже Джено, с которым он рос вместе, не позволял себе так разговаривать с ним. Так вот, что это значит – быть в должниках? – Донхек, что вы имели в виду под «прикрывать»? – выдержав небольшую паузу, Минхен все же решается задать вопрос, мучивший его со времен их странной перетасовки. – Все просто: выпускать тебя из храма, когда лес очесывают все еще не утихомирившиеся крестьяне, довольно опасно. Поэтому в дело вступают наши способности… а в случае с Джэхеном – амулет, сделанный Тэн. Но у него сила не безграничная. – Ваши способности? Донхек все же отвлекается, смотря на него с приподнятой бровью. – Так ты ничего не знаешь? – и, прокашлявшись, начинает объяснять тем же голосом, каким выступал перед детьми: – Способности кицунэ грубо можно разделить на огонь и иллюзии. Благодаря иллюзиям Тэн скрывала тебя на улице. Скорее всего, меняла твое лицо… А амулет Джэхена скрашивал звуки, убирал тени. В общем, если кому-то угораздило пройти мимо, то его неплохо так одурачили. Минхену сложно разложить это в голове. Куда проще ему вспоминать жар, опаляющий разбитое лицо, и жалкие попытки наемников потушить пламя, разъедающее их форму. – А ты… – и он облизывает пересохшие губы, подбирая слова. – Ты лучше владеешь огнем? Горделиво выпрямленная спина и легкая ехидная улыбка, коснувшаяся чужих губ, становятся его ответом. В Донхеке есть что-то феминное – Минхен рассматривает, не моргая, тонкую линию челюсти, гладкую, лишенную неровностей, поцелованную солнцем кожу, дрожащие от сосредоточенности ресницы. В Донхеке что-то от Тэн и что-то – от настоятельницы: они все – идеальные дети божественного промысла, запретный плод, который наверняка растерзали бы, окажись они в бедном, захолустном районе. Донхек медленно поднимает взгляд – и механизм хронометра ломается, время замирает на несколько болезненных минут. – На всех картинах кицунэ изображены женщинами, – Минхен не слышит своего голоса: тот спал, как пробитое судно. – Тэн и Тэен… тоже женщины. Но ты… – Мужчина, – его голос такой же тихий и слегка хриплый. Донхек плохо скрывает конфуз – или делает это намеренно, обнажая Минхену свои слабые точки. – И женщина. Я отдаю дань прошлому, потому что помню его, – он рассматривает свои пальцы – небольшие, перепачканные цветочным соком – и вдруг слабо улыбается. – Другие его не помнят. А я – да, потому что молод. Он нежно затягивает последний узел, поправляет парочку выбившихся соцветий. Минхен, вышедший из-под крыла мудрого и проницательного наставника, чувствует себя самым глупым человеком на земле. – Минхен, – еще тише, и губы снова растягиваются в широком и насмешливом. – А ты хотел бы, чтобы я был женщиной? Донхек опускает ему на голову венок и долго любуется – непозволительная близость, сжигающая кровь; Минхен не дышит, растерянный, запутанный – Донхек высасывает слишком много одним присутствием, одним взглядом, деланным видом, будто мира вокруг не существует. Будто не замечает, что Минхен распадается. – Мне все равно, – собирая себя по крупицам, он находит силы, чтобы снять венок, ежась от фантомного ощущения заползающих за ворот насекомых. Минхен впутывает смятые стебельки в донхековы волосы – неумело, несмело, и цветочное творение съезжает тому на ухо; Донхек заливисто смеется, не выдерживая и поправляя самостоятельно. Его нос весь перепачкан в желтой пыльце. – Минхен, что будет дальше? Ему и самому хотелось бы знать. От холодного ветра в затекших конечностях покалывает – засиделся; он встает на ноги, вытягивается, явственно ощущая, как просыпаются остывшие мышцы, и от щекочущей дрожи хочется согнуться. Впереди – поле, перед Минхеном – будущее, покрытое мраком, и отголоски необещанной вечности, которая прервется – только позволь кому-то пронзить себя катаной. Он хочет подарить Донхеку уверенность в завтрашнем дне, но еще больше не хочет его обманывать. Минхен держится, пока в нем горит, истекая, ворох злобы от оскорбленной чести и обид на судьбу – то, в чем ему совершенно не хочется марать кого-то, кто забирает детские страхи своими поучительными сказками. – Я отправлюсь на юг. Найду оружие, в которое вложу душу. Встречусь с наставником. Попытаюсь отыскать друзей, – план, доведенный до автоматизма; его голос звучит сухо и стойко – Минхену проще жить с ориентирами. – Отомщу за своего господина. – А ты… вернешься? Минхен оборачивается. Украшенный цветами, спрятанный среди старых коряг, Донхек – грустный и брошенный мальчик, для которого не находится ответа.

***

В их последний ужин Тэн украсила комнату свечами и атласными лентами – опасное сочетание, не будь огонь порабощен местными обитателями. Кажется, будто они говорят обо всем на свете – Минхен забывает о переполненной тарелке, когда настоятельница просит рассказать о южных традициях, а Джэхен – о том, каково было служить уважаемому господину. Увидятся ли они еще? Он не загадывает наперед, но пытается запомнить как можно больше фрагментов – прокручивать в памяти эти спокойные, восстанавливающие дни, чтобы заснуть… чтобы помнить: в северной столице есть те, кто всегда готов принять его. И знание о ком он отныне обязан хранить в секрете. – А ты много где бывал? – это был первый раз, когда Донхек, отвлекшись от перемешивания салата, подает голос. Он выглядит вдохновленным и улыбается – вроде – как обычно, но ест меньше, чем сам Минхен. Его руки едва заметно подрагивают, когда он протягивает Джэхену миску с бульоном – это врезается особенно отчетливо, и в минхеновой голове закручивается вихрь сомнений: прощаться с Донхеком будет особенно тяжело. Он не собирался распаляться, но сказать лису то же самое, что он собирался сказать остальным, – сродни мелкому предательству. Не сказать ему ничего – необратимо растоптать то построенное эфемерное и важное, понятное только им двоим. Минхен снова опускает взгляд на чужую тарелку, и возникшая идея заставляет его в нетерпении переплести пальцы. – Я расскажу тебе про несколько мест, но с одним условием: ты должен съесть все. Где-то сбоку раздается поощряющий голос Тэен: видимо, не один Минхен обеспокоился внезапной голодовкой того, кто ел больше остальных. В комнате повисает недолгая тишина; Донхек часто-часто моргает, а после недоверчиво берет в руку палочки, подносит ко рту комочек риса. – На юге очень развита система онсэнов. Я был почти во всех, – Минхен выдает первое, что приходит в голову, и на секунду задумывается. – Они немного отличаются друг от друга, начиная устройством и заканчивая добавками. В некоторых постоялых дворах есть отдельные купальни, куда хозяева засыпают добытую соль или местные растения. Но бывали случаи, когда они подмешивали снотворное и обворовывали приезжих, поэтому туда ходят лишь те, кто приехал не один. Донхек начинает есть быстрее, почти не отводя взгляда. – Тебя так легко заставить замолчать? – Джэхен не упускает возможности подшутить, за что получает пинок под столом. – Еще… Недалеко от поместья, где я жил, есть потухший вулкан, который часто называют просто «проклятой горой». Несколько столетий назад он постоянно извергался и сжигал ближайшие деревни. Это списывали на божью кару, – следуемый примеру, Минхен машинально взял чашку и отпил немного. – Сейчас через него пролегает путь в соседний город, а в лесах у подножия часто скрываются злостные должники. Мы часто бились там. Закинув в рот последние кусочки мяса, Донхек размашисто вытер губы и выпалил: – А реки… У вас много рек? – Конечно. Особенно на Кюсю их много, они бурные. Питают рисовые поля. На них путешествуют… однажды я видел, как на плоту проводили свадебную церемонию, – сидящая сбоку Тэн со вздохом мечтательно прикрыла глаза. – Главное, выждать момент, когда течение будет не таким сильным. За непринужденными рассказами они не замечают, как на улице смеркается. Джэхен спешит убрать со стола пустые тарелки, пока Тэн, заливая кипятком корни пиона, просит Минхена задержаться. – Возьми, это поможет уснуть, – она протягивает ему слегка запотевшую чашку. – До рассвета осталось не так много времени, тебе нужно успеть отдохнуть. Со скромным «спасибо» он принимает снадобье и возвращается к себе в комнату. Время здесь замерло так же, как пламя факелов. Минхен рассматривает уже такие знакомые, родные стены и совершенно не представляет, что творится за их пределами; жизнь не остановилась в ожидании, когда он поправится, – она пошла своим чередом, и теперь ему нужно вклиниться обратно. И ему остается только догадываться, получит ли он гостеприимство. У двери покоился в ожидании первых лучей солнца дорожный мешок. Как только чашка оказалась выпита, а рука коснулась пояса, норовя снять кимоно, позади раздался негромкий стук. – Я могу войти? – Тэен замерла на пороге – все такая же уставшая, без грима, но в этот раз – с нескрываемой тревогой. – Конечно. Она присела на футон, а он – прямо на пол, перед ней, перебирая в руках складки ткани в ожидании предстоящих новостей. Тэен наблюдает за ним с какой-то материнской любовью – Минхен более чем уверен: она заставляет себя высказать то, что вынашивала долгое время. – Хочу, чтобы ты знал: я люблю Донхека, как младшего брата, и не держу на него зла, каким бы непослушным он ни был, – она начинает издалека. – Он выдержал наказание, на которое обрек себя, и теперь ничего никому не обязан. Поэтому мое решение… или, точнее, моя просьба… она связана с волей фатума, а не с личными побуждениями. Тэен набирает побольше воздуха – и Минхен напрягается всем телом. – Я хочу, чтобы ты взял Донхека с собой. – Зачем? – не зная больше, что сказать, Минхен откинулся назад, на выставленные руки, пытаясь унять загнанное сердце. – Потому что вы неразделимы с тех пор, как он вытащил тебя, – Тэен не говорит – чеканит, и каждое слово клеймом выжигается у него под кожей. – Он должен помочь тебе, быть с тобой до самого конца, потому что уже начал это. Я не смогу жить, зная, что он сломлен. И я не смогу удержать его здесь: рано или поздно он сорвется и уйдет. Так пусть лучше он сделает это с тобой. «– Минхен, что будет дальше?» «– А ты… вернешься?» У Минхена перед глазами калейдоскопом крутятся их воспоминания на двоих – короткие встречи и неловкие, двоякие разговоры, молчаливые обещания, спрятанные под невзаимными объятиями. В его представлениях мести Донхек – все равно что одинокий просвет среди сгущающихся туч – невписывающийся, почти ирреальный, пусть он и не так прост, пусть и у него есть вторая сторона медали – та, что танцует нещадным языком пламени. Минхен готов был принять расплату за свое пребывание здесь, но она не должна была стать чьей-то жизнью – очередным грузом ответственности, с которым он боится не справиться. Как тогда. «Может, я не так же искусно пускаю пыль в глаза, но сожгу каждого, кто не так посмотрит на Минхена.» Но правда в том, что на Донхека тоже могут посмотреть не так. И Минхен, помимо своих целей, помимо сжирающего чувства долга, должен изрешетить каждого, кто посягнет на мальчишку. Они будут нужны друг другу больше, чем если бы их разделяло мучительное расстояние. У Тэен красивые, проницательные глаза, но они смотрят так пытливо и так сдавливающе, что Минхену становится нечем дышать. Он медленно кивает – и подписывает себе смертный приговор не кровью, но потом, пропитавшим кимоно. – Вы говорили с Донхеком об этом? – Нет, – и оставленная приоткрытой дверь распахивается еще шире, – не говорила. Один-единственный факел, освещающий комнату, с треском загорается. Донхек, стоявший на пороге, усыпанный цветами от распустившегося венка, растирает желтыми пальцами глаза, в которых застыла влага. – Я хотел попрощаться с Минхеном… но, кажется, мне придется попрощаться с тобой, Тэен, – и он запоздало скрывает дрогнувший голос непринужденной улыбкой.

***

Подол его кимоно тут же намокает от росы и приземистого тумана. Минхен помогает загрузить в телегу вещи – свои и Донхека, пока Тэн потеплее запахивает одежду последнего: столь ранним утром было еще совсем холодно. Несмотря на обещанное успокаивающее действие пиона, ему удалось заснуть только за час перед подъемом. Лицо у Донхека бледное, и под осоловелыми глазами расцветала синева – кажется, тот и вовсе не пытался ложиться, проведя ночь в покоях Тэен. – Не могу поверить, что это реальность, – Тэн ласково гладит лиса по голове, из последних сил сдерживаясь, чтобы не выдать всклокоченную грусть. – Мы провели так много времени вместе… Знаешь, как тяжело будет отвыкнуть? – Эй, не говори так, как будто мы больше не увидимся, – и Донхек подхватывает ее руку, отчаянно сжимая ладонь в собственной: он уже давно перестал прятать накатывающиеся слезы. Но ни разу не сказал, что хочет остаться. – Это путешествие должно хорошо на тебе сказаться, – джэхеновы руки оплетают его талию сзади, мерно покачивая из стороны в сторону. – Только попробуй не вернуться, Донхек. – Никогда бы не подумал, что ты будешь по мне скучать, – и он впервые смеется, размазывая соленую влагу по щекам. – О, я тебя из-под земли достану. Переговорив с парочкой ремесленников, Минхен вернулся к служителям храма. – Они ждут нас, – и, оставив Донхека попрощаться с остальными, он подошел к настоятельнице, что все это время держалась чуть поодаль. Тэен улыбнулась и сделала шаг навстречу, раскрываясь для объятий. У него в груди предательски тянет – до невыносимого, и вместе с тем мнимый глоток свободы пробуждает спавшие крылья: перед Минхеном – обломки сломанного цикла, кандалов кодекса, которому он больше не принадлежит, дороги, ведущие прямиком в неизвестность. Ему подарили вторую жизнь и вместе с ней – возможность перекроить ее собственными руками. В промежуточном положении есть свои плюсы, и главный из них – серая мораль. – Минхен, – настоятельница окликает его, когда он помогает Донхеку взобраться в повозку. Минхен замирает, чувствуя легкую женскую руку, опустившуюся на плечо. – Запомни кое-что, – и она наклоняется к его уху, выдавая прописную истину: – Кицунэ, прежде всего, лисы, а не люди. Он кивает, послушно запоминая каждое слово: может, сейчас он ничего и не понял, но обязательно поймет в будущем. Когда телега трогается с места, он обещает себе не оборачиваться – и сдается, потому что не может выдержать донхековых слез. Джэхен машет им рукой, выкрикивая что-то неразборное, и вскоре их силуэты растворяются в утренней дымке.