my immortal

Все казалось проще – где-то там, в самом начале, на главной площади, в узком коридоре, когда они встретились снова и взглянули друг другу в глаза – уже затем, чтобы запомнить и никогда не расставаться. Все казалось проще, когда он упивался сладким чувством удовлетворенности, уверенности в том, что так надо, и совсем немножечко – огорчением оттого, что его не понимают, и болью в онемевших ногах, усеянных синяками. Все перестало казаться проще, когда Минхена стало не хватать – на верандах, в укрытии веток, в воздухе, но его было слишком много – в голове, неизгладимыми, вечными образами, призраками случайных прикосновений, оставленных без ответа. Рассматривая Минхена, такого особенно красивого и бледного в предрассветном тумане, нелепо прижимающего к животу полупустой мешок, Донхек ловит себя на мысли, что один из его главных страхов – внезапно осознать, что их пути – это встречные полосы. Тэен говорила, что это нормально – привязываться к людям, любить и утешать их, потому что только через чистое и искреннее можно снискать уважение Инари. Божественные посланники, лишенные громоздких, беспринципных оков: кицунэ часто создавали семьи с теми, кто не был повергнут их тайнами, а люди – часто ложились в одну постель с теми, кто мог с легкостью обратиться и вспороть им животы. Донхека успокаивают рассказы настоятельницы об этих странных союзах и еще больше – то, как она безустанно перебирает его волосы, массируя пальцами нежную, чувствительную кожу до самого утра. Он не мог больше держать в себе этот ком жадного и бессмысленного, волнующего и болезненно тянущего. Он устал путаться и спотыкаться – об себя же, поэтому вместо прощаний и прощений в последнюю ночь распахивает перед Тэен душу. И та снова реагирует так, будто давно обо всем знала. Минхен поджимает к себе холодные ноги, сворачивается, как эмбрион, пытаясь сохранить тепло, и Донхек, лишенный сна, но сохранивший надежды, чувствует себя неправильным и жалким. Он бы не смог замерзнуть так же – только не тогда, когда колени горят от вчерашней грубой, ничего не значащей хватки. Подушечки, сдавливающие подбородок, случайное дыхание в лоб, тяжесть на плече – Донхек может сосчитать на пальцах каждое минхеново прикосновение. Так не касаются тех, кого любят, но, кажется, ему и этого достаточно. Тэен сказала, что первая влюбленность всегда яркая, безумная и бездумная – такая, что выбивает последний воздух, вздымает тело к небу, и что порой она заканчивается оторванными крыльями и стремительным падением. Что ему нужно быть готовым ко всему, быть готовым подняться, сколько бы костей он ни переломал, сколько бы литров крови ни потерял – не нужно бояться быть отвергнутым. Но когда его ладони – горячие, с нечеловеческой регуляцией – накрывают оледеневшие пятки, грея, слегка растирая, Донхек почти в ужасе следит за чужим выражением лица, готовясь убрать руки и остаться незамеченным. Боясь быть отвергнутым, так и не признавшись. Если Донхек – пожар, тлевший столетиями, готовый по щелчку пальцев обратиться в настоящее адское пламя, то Минхен – король выдуманного снежного королевства, недоступный, отсекающий. Они друг для друга – взаимный антидот, совершенно разные – у Донхека нет шансов, и он не может понять, злит ли его это, расстраивает или только раззадоривает. «Наверное, все сразу», – и он не ставит точку, вместо нее – загадочное многоточие до лучших, осознанных времен. Растирая чужие ступни без капли брезгливости, он почти не дышит – лишь тихонечко улыбается, рисуя в голове картины, где у них все хорошо, и Минхен не выставляет на него шипы, где он учится доверять и обнимать в ответ – крепко-крепко. – Ты давно проснулся? Увлеченный приготовлениями, Донхек не сразу замечает копошений за спиной и присевшего рядом Минхена. У того слегка опухшее, матовое лицо и в разные стороны торчат прядки отрастающей копны – хочется поправить, и Донхек непременно поправил бы, рискнул, если бы его пальцы не были перепачканы мелиссой, а день не начался с розовых, никому не нужных мечтаний. С каждым разом ему все сложнее и сложнее сдерживаться. Донхек давно принял тот факт, что весь он – в тактильности, в раздраженных поглаживаниями, дыхании и поцелуях рецепторах. Ему жаль, что этого не принимает сам Минхен. – Совсем недавно, – словно и не было этой бессонницы, длящейся часами, словно обессиленное тело не заходило в мелкой дрожи, пока пыталось приготовить завтрак. Донхек ему ни за что не признается, и дело не столько в том, что он хочет казаться сильным и «обычным», сколько в том, что он обязательно разозлится, стоит увидеть в минхеновых глазах беспокойство. Это беспокойство – плод выдуманной ответственности: Минхена лишь попросили взять его с собой, Донхек же рвался сам. Ему было бы в тысячу раз легче, если бы Минхен волновался о нем, как о ком-то дорогом. Протягивая небольшую чашку с ароматным варевом, Донхек украдкой рассматривает узловатые, мозолистые пальцы. Он делал это так часто и каждый раз – точно заново: никогда не привыкнет. – Попробуй, ты в храме точно такой не пил. И вместо обыденного «спасибо» или благодарного взгляда – запамятованный кивок. Но этого ему тоже достаточно.

***

В условиях постоянных лишений и усиливающегося холода его сдавшие нервы – вопрос времени, но они путешествуют уже месяц, а Донхек, вроде как, привык. Его мотивация – Минхен, как ни в чем не бывало пробирающийся сквозь коряги, высыпающийся на мокрой земле и умывающий лицо из ближайшей лужи. Если не хочешь отставать – можешь перетерпеть отсутствие футона и набитого доверху брюха. Благо, с его способностями они не теряли время, пока кипятили воду. Им везло встречать маленькие деревушки, отрезанные от всего мира. За плечами – множество ролей: они успели побыть и самураями, и ремесленниками, и монахами, и заблудившимися лесниками, – и это, пожалуй, было единственным развлечением. На день притвориться кем-то, пожить жизнью без мести, обязанностей и несчастного сердца. Спать не на грязных листьях – хотя бы на голом полу, и есть домашнюю еду, подаренную местным жителем или украденную нетерпеливым, соскучившимся Донхеком. В такие моменты лицо Минхена преображается: он выглядит свободным, увлеченным и расслабленным, выдернутым из своих мрачных грез, – и если бы Донхек умел переделывать карту мира, он бы напичкал поселениями каждый метр японской земли. Теперь они шли уже две недели, а лес никак не кончался; проселочная дорога чуть в стороне проваливалась в тартарары. Растягивали остатки еды, как могли, и больше не подшучивали друг над другом, когда засыпали под звуки урчащих желудков. Донхек считает себя использованным и обделенным: помимо мучительной неровной дороги он тратит природные силы на то, чтобы разжигать костры, искать травы и кислые ягоды, греть онемевшие от холода руки Минхена, которому порой жизненно необходимо пожертвовать временем ради тренировки. Донхек действительно делает много – и хочет получить что-то взамен. Они разбивают лагерь на ночь – снова, и застилают землю опустевшими мешками, которые когда-то были набиты едой. Донхек окончательно сдается: ему надоело казаться сильным, и ему не хватает чертовой ласки. Неужели он ее все еще не заслужил? – Я добуду нам еды, но, боюсь, она тебе не понравится. – Знаешь, я такой голодный, что готов сдирать кору с деревьев. Зубами, – Минхен даже не оборачивается, продолжая собирать ветки для костра. Когда он вываливает на землю с десяток лесных полевок, Минхен по-прежнему не ведет бровью, а у самого Донхека нет сил как-то ехидничать на тему любимой еды кицунэ. У него, кажется, вообще ничего не осталось, и особенно – совести, когда с ядовитым «нанизывай их сам» он укладывается на мешок и прячет лицо в ладони, на несколько минут оставаясь наедине с личной темнотой. Где нет голода, ронинов и подаренного одиночества. Совсем скоро Минхен падает следом, вытягивает руки, сжимающие палки с нанизанными на них грызунами. Донхек первым чувствует запах крови, подпаленной шерсти – кое-кто неаккуратно содрал шкуру – и увядающей зелени, и ему хочется взвыть – прямо в землю, биться об нее лбом. Или любоваться минхеновой линией челюсти с этого открытого нового ракурса, пользуясь тем, что тот слишком увлечен готовкой. Ему очень-очень грустно – от этого никуда не деться, Донхек не привык не получать любви так долго и так беспричинно. Ему страшно одичать с кем-то, но, кажется, это уже запущенный процесс: он не контролирует себя и свое тело, когда резко сдвигается вперед, бьет по чужим локтям своим плечом – Минхен почти выронил палки в костер – и обхватывает его поперек, вжимаясь лицом в живот. Носом и щекой чувствуя, как разом напрягается минхенов пресс, и как вопреки месяцам, проведенным вдвоем, в страхе резонирует сердце. Донхек зажмуривает глаза. – Я не вспорю тебе живот, не беспокойся, – но, если бы на Минхене было одно кимоно, он бы растормошил его складки и вылизал кожу. И в этом их разница: любая другая женщина – или мужчина – о таком даже не подумали бы. – Что ты делаешь? – Минхен выворачивает руку, поджаривая полевок с других боков – и это его единственное движение. Донхек чувствует, как тот старается лишний раз не вдыхать. – Я просто хочу этого. Разве нужна какая-то причина? Донхек не знает, сколько еще выдержит. Лежать вот так, поверх точеного бедра, обнимая его и пряча лицо в складках его одежды, одновременно мало и непозволительно много – он теряется в своих скачущих намерениях, в желании объять необъятное. Минхен никогда не ответит, потому что Донхек – не человек. Потому что юношеская оболочка – его любимая, комфортная, а еще – нефертильная. Потому что для Минхена не существует ничего, кроме мести и жертвенности, о которых его никто не просил. Донхеку нужно все отпустить, и каждый раз, когда он решается, Минхен протягивает ему плацебо. В этот раз им становится ладонь, опустившаяся в засаленную, беспорядочную копну, и пальцы, кончиками доставшие до кожи на затылке. Минхен не гладит – просто накрывает, а Донхека – кроет, и весь он – в этом слабом жесте заботы, один на миллион. – Кажется, они готовы? – Минхен не совсем уверен: он жарил грызунов впервые. – Давай попробуем. – Мы можем полежать так… еще немного? И когда кроткий смех ласкает его уши, а рука начинает неловко поглаживать его по выступающим шейным, Донхек слепо верит, что что-то может поменяться. Но на следующий день, когда они чудесным образом натыкаются на водоем, и Донхек спешит снять с себя всю одежду, Минхен не останавливает его, предупреждая, что для купаний слишком холодно. Донхек обнимает себя за голые плечи, оборачиваясь в надежде, что Минхен рассматривает его тело, но тот сидит, отвернувшись, и бережно начищает клинок. Круг замыкается.

***

Иногда Донхек просыпается позже Минхена, и в такие моменты первое, что он видит, когда открывает глаза – разгоряченное, танцующее в воздухе тело, размахивающее мечом или замирающее – с ним же. Он может часами наблюдать за тренирующимся ронином, ни разу не потревожив его скрежетом посуды или треском ломающихся под ногами веток – Донхек лежит, не шевелясь, и подобная безропотность, ему не свойственная, вызывала вопросы у обоих. Наверное, он никогда не перестанет возвышать воинов над остальными сословиями, не избавится от безграничного уважения к ним. Наверное, именно поэтому он не заметил, как глупо и бесповоротно влюбился. Минхен подходит, чтобы отпить немного из фляги – Донхек зависает, наблюдая, как стекают капельки пота вдоль острых скул. Он возмужал за этот месяц, окреп, стал выносливее, и забавный хвостик на макушке никак не вписывался в образ феникса, восставшего из пепла. Донхек старается усмирять фантазию, когда задумывается, насколько увеличился бы прогресс, окажись Минхен в родной школе, обучайся он в других условиях, под присмотром наставника. В общем-то, если все пойдет по плану, он увидит это собственными глазами. – Ты выглядишь… напряженным, – Донхек вздрагивает, когда, испив, Минхен небрежно закручивает крышку и отбрасывает флягу на мешок. – У меня есть просьба. Ему не послышалось? Утренняя сонливость испаряется моментально; удивленно хлопая глазами, Донхек резво присаживается и еле сдерживается, чтобы не ущипнуть себя за бок: это был первый раз, когда Минхен собирался что-то серьезно попросить у него. – Какая? И тот вымученно вздыхает, чешет затылок, решаясь. – Ты можешь… напасть на меня? – А? Наблюдая за чужой растерянностью, Минхен часто-часто качает головой, поясняя: – У тебя нечеловеческая реакция и скорость, а мне нужно научиться контролировать ситуацию. Я буду без меча. Твоя задача – застать меня врасплох. – То есть ты буквально позволяешь мне наконец-то надрать тебе задницу? – Это еще кто кому надерет, – под ехидный смешок Минхен хмурится, добавляя: – Я думал, что не буду бить в полную силу, но, кажется, от тебя того же не дождешься. – Даже не пытайся, – Донхек вскакивает на ноги и демонстративно разминается, приятно щелкая позвонками. – Смысл от тренировки, если мы будем сдерживаться? Я не могу упустить такую возможность. Прежде чем отойти к более-менее расчищенному месту, Минхен снимает ножны и кладет их к остальным вещам. – Что я такого тебе сделал, а? «Появился в моей жизни», – но вместо ответа Донхек лишь загадочно помалкивает, неожиданно ныряя в кусты. Он мог бы обратиться, чтобы передвигаться еще быстрее и бесшумнее – маленькому, легкому телу куда проще юркать в щели и карабкаться по деревьям, – но противники Минхена – люди, не кицунэ, и в ход у них идут не острые клыки, а кулаки – как минимум. Наблюдать за озирающимся, притихшим Минхеном оказывается смешно – поначалу Донхек, спрятавшись, сдавливает рот ладонью, не в силах сдвинуться с места. Когда ему все же удается вернуть серьезность, он осторожно наклоняется и подбирает парочку камней. Бросок – и в соседних кустах слышится копошение, листья наперебой бьются друг об друга; Минхен тут же оборачивается, слегка присаживаясь, и осторожно подкрадывается. Донхек следит за каждым его шагом, рассчитывая расстояние, прислушиваясь к внутреннему голосу, и когда тот кричит – резко подпрыгивает, отталкиваясь от дерева, и налетает на Минхена сбоку. Тот успевает заметить и сделать шаг назад, уклоняясь от приближающегося кулака. Он пытается ударить в ответ – и Донхек мигом уворачивается, сгибается вниз и ныряет под выставленную руку, чтобы вмазать Минхену по челюсти – снизу-вверх, в прыжке. Минхен падает – и Донхек не сдерживает довольного смешка: все же, драться с людьми проще простого, – ровно до того момента, пока тот не группируется и не сбивает его с ног грубой подножкой. Они несколько минут лежат на земле, тупо смотря друг на друга. У Минхена рассечена губа, и кровь мерным потоком пачкает землю – у Донхека все внутри сжимается. Ему тоже становится больно, но совсем по другой причине. – Может, передохнем? – Мы только начали. – Ты свою физиономию видел? Давай остановим кровь и продолжим. Минхен криво улыбается одним уголком рта и перекатывается на спину, раскрывая руки. – Это было… неплохо, – он затуманенным взглядом рассматривает пасмурное небо, проглядывающее через поредевшие кроны. – Надеюсь, мы не убьем друг друга раньше, чем я сделаю себе харакири. Донхеку очень хочется его ударить. Снова.

***

Минхен заболевает с первыми заморозками, когда от листьев остается лишь черная, гнилая каша, а несколько слоев мешков, старой одежды и тряпок не защищают от холода отвердевающей земли. Они больше не умываются росой – ждут, когда растает на ладонях мелкий иней, и Донхеку все чаще приходится растирать чужие ладони – их маленькая бессловесная традиция. Но даже она не спасает. Минхен заболевает с первыми заморозками и всячески отрицает это. Он не делает перевалы, даже когда начинает задыхаться от кашля и одышки, а ноги путаются от жара – то приливающего, то сходящего на нет. Донхек может ругаться сколько угодно, но все, чего он добивается – выпитого горячего снадобья в одной из деревень-остановок и сон до полудня: он накидывает на закрытые глаза Минхена легкий кусочек ткани, пытаясь обмануть его внутренние часы и спасти от пробивающегося света. Его пальцы позеленели от бесчисленного количества сорванных редких трав, а кожа под нижними веками – посинела от бессонных ночей: Донхек не может уснуть в унисон мокрому кашлю. Они просят рыбака перекинуть их на другую сторону реки, и на середине пути в старенькой лодке открывается плохо заштопанная пробоина. Они успевают вычерпнуть ледяную воду ковшами, мисками и собственными руками, избежав путешествия до дна, но это было лишь началом конца. Донхек в ужасе смотрит, как Минхен трясущимися, негнущимися руками снимает с себя обувь и вытряхивает из нее воду. Он заболевает сильнее – и однажды, когда они пробирались через колючие дебри, падает и не поднимается. Тут же подскочивший Донхек переворачивает Минхена на спину и еле сдерживает визг: тот трясется в лихорадке, липкий от пота, и стеклянными, нездоровыми глазами смотрит куда-то вверх, почти не моргая. Изможденный и такой… непривычно слабый. Донхек готов задушить его, но вместо этого оттаскивает вглубь леса в поисках подходящего места для привала. Укладывает его на все имеющиеся вещи и плотно кутает в тоненькое одеяло, которым они пользовались по очереди, и сверху – своим монашеским-дорожным кимоно, оставшись в одной рубахе и штанах. Минхен разлепляет глаза и, кажется, пытается сфокусировать на нем взгляд. – Мне так… жарко. Я весь горю. Сними. Донхек. – Ты должен пропотеть, – и Донхек направляет всю злобу и обиду в самый нежный и заботливый голос, на какой только способен – успокаивая, и зачесывает мокрые, налипшие на лоб волосы. Разведя костер и вырыв ямку так, чтобы горячий воздух шел к ногам уснувшего беспокойным сном – или потерявшего сознание? – Минхена, он уповает на удачу и уходит в лес за очередными травами. Уроки Тэн не прошли даром, и Донхек даже не знает, кого благодарить больше: себя – за то, что не поленился и начал учить в свое время, или наставницу – за то, что предложила обучить травничеству. Это сложно: почти вся зелень давным-давно отмерла, и приходится копаться в размокшей кашице. Донхек натыкается на кусты поздних ягод и отдирает немного коры дуба, надеясь, что хотя бы это как-то поможет. И упрямо отгоняет мысли, что не поможет ничего. Беспокойный, обрывочный сон сменяется глухим криком и приступом кашля – Минхен просыпается ближе к ночи, все такой же горячий, но не дрожащий, с онемевшим телом – словно чья-то невидимая рука перерезала все периферические нервы. Вымачивая и настаивая кору вперемешку с иссохшими, бедными листьями и травами, Донхек виновато рассматривает его румяное лицо: нужно было заставить его остановиться раньше, вылечить еще до их дурацкой переправы, проверить лодку – сделать что угодно в размытом «когда-то», лишь бы не видеть сейчас, как постепенно тает самый дорогой человек. Мысли об упущенном душат реальнее, чем чьи-то руки. Может быть, собственные. – Ты должен выпить, – он присаживается совсем рядом, одной рукой приподнимая Минхена за шею, как маленького ребенка, и подводя к его губам поколотую у краев миску. От варева исходит ароматный пар, оседающий на лицах испариной, но Минхен не вздрагивает и не морщится, когда только-только снятая с огня жидкость касается языка, стекает по раздраженной глотке. У него мелко дрожат ресницы и в уголках глаз скапливаются слезы – Донхек грустно любуется, борясь с порывом накрыть их языком, слизывая. Едва ли Минхен запомнит его животную ласку, и все же… Миска пустеет. Минхен закрывает глаза, не в силах сказать что-либо, и обмякает. Донхек еще долго сидит рядом, приобнимая одной рукой и другой – гладя по алым щекам, рассказывая сказки, как когда-то – детям, и ему все равно, слушают его или нет. Он просыпается часа через два от громкого, загнанного дыхания: Минхена опять лихорадит во сне; одеяло вместе с кимоно сползло вниз от беспорядочной возни. Донхек тянется к его руке и шипит оттого, какая она холодная. – Ты замерз? – вопрос в пустоту; Донхек прикусывает губу от брошенной глупости и, чтобы отвлечься, машинально начинает растирать минхеновы ладони. Но он не может растереть все тело, вдруг превратившееся в сплошной кусок льда. Скорее всего, утром он пожалеет. Или получит от Минхена, который чудесным образом придет в себя. Но сейчас у Донхека в голове ветром гуляет четкое осознание, что ему нужно согреть Минхена – как умеет и не важно, как долго. Он расслабляет пояс штанов и вытаскивает из них мешающий подол рубашки, ложится рядом и запускает минхеновы руки себе под одежду – кожа к коже; его тело гнется, как растопленная глина, от холодных покалываний, но Донхек терпит, прижимая и прижимаясь. Чувствуя, как сбитое дыхание впритык опаляет его шею. Его фантазии разбиваются о реальность: Донхек мог сколько угодно представлять их такими – тесными и раскрытыми, до невозможности близкими, но сейчас это – вынужденная мера, не обоюдное, не чувственное и не навсегда. И он, вроде, снова должен довольствоваться хоть чем-то, пользоваться, пока есть возможность, но у него ничего не осталось, кроме океана боли вместо крови; Донхек накрывает их одеялом почти с головой, наивно веря, что там, под жалким сантиметром ткани, у них появится мир на двоих. Но он снова выступает единственным создателем. – Какой же ты… У него не находится слов – те иссекают, стоит взгляду упасть на бледное, затянутое болезненно-крепким сном лицо. Вслед за ними – сдерживающие тормоза и всякая уверенность в том, что он вылечится от собственного недуга, когда Донхек касается губами влажного лба, пробуя на вкус растворенную соль. А затем еще и еще – чуть левее, над бровью, в висок и вдоль скул; он может – хочет – расцеловать его всего, сожрать, чтобы никогда никому не достался, но проигрывает, останавливаясь в запретной близости от губ. Зная, что возненавидит себя, если воспользуется и поцелует его там – бессознательного и доверившегося. – Слепой. Слепой и тупой, Минхен.