my immortal

В глазах, смотрящих с неизменной задумчивостью, в руках, касающихся случайно или украдкой, несдержанно, либо занесенных в быстром и точном ударе, Донхек находит ответ на вопрос, который не решался задать напрямую: Минхен ничего не помнит. Колесо сансары, замершее на дни лихорадки, заскрежетало и сделало новый оборот – и больше не останавливалось; Донхек не в силах исправить что-либо – его мир, и только его, разделился на до и после. Он ничего не знает об этом самом «после» кроме того, что в нем тяжким грузом сядет на плечи новая тайна. Не одна на двоих с Минхеном, но с его кожей – дурацкие игры с мышечной памятью, надежды на затуманенное подсознание, в котором застрянут воспоминания о донхековом проколе. И не нужно будет никому признаваться. Его тесные, ирреально горячие объятия – место возвращения прояснившегося взгляда: Донхеку не повезло проснуться позже. Минхен убрал руки из-под его рубахи, но обхватил поверх – не разъединяясь, как-то неловко, но обессиленно; у него все еще температура, и конечности рефлекторно дергаются от отека и перепадов. Донхек, осознанно обнаглевший, привыкший по утрам долго нежиться в их подобии постели, убирая с чужого лба налипшие пряди и любуясь, не скрывая, чужой беззащитностью, физически ощутил, как к его горлу подставили несуществующий нож. Но Минхен не нажал на рукоять и не вогнал его глубже. Минхен просто спросил: «Ты согревал меня?», – и Донхек нервно сглотнул, непринужденно улыбаясь, моргая часто-часто от предательской рези в глазах. «Согревал. А как можно иначе?» Выздоровевший, быстро вернувший вес Минхен смотрит на него с благодарностью, и Донхек не уверен, имеет ли он право просить о большем. Тот и так отплатил ему с лихвой своим потерянным в болезни сознанием – так удобно, что сердце – в тряпки, и время лишилось привычного темпа. А теперь оно наверстывает, как ронин – потерянную силу и упущенные возможности, и нужно одуматься, протрезветь, чтобы ему соответствовать. Донхек вскрывает последние запасы колкостей, легенд и жадных прикосновений, чтобы выглядеть «как всегда». Рано или поздно к этому привыкаешь. Из его полуторавековой жизни он был человеком только четырнадцать лет, а в остальном отрезке – его подобием, справляющимся с ролью деревенского священнослужителя. И крепления маски до знакомства с Минхеном ему ни разу не жали. – Донхек, можно спросить у тебя кое-что? И Донхек, на корточках сидящий перед костром и помешивающий в котле суп, вздрагивает, не справляясь с хлынувшими подозрениями. – Конечно. Только не спрашивай, когда будет готово: ты сделал это минут пять назад. Он отходит, садится рядом с Минхеном, вытягивая ноги поближе к теплу. В последней деревне они смогли обзавестись еще одним одеялом, теплой одеждой и едой, и теперь ужины в разбитом лагере напоминали встречу давних приятелей. Этой сказке суждено жить до опустевшего мешка с припасами и снега, обратившегося не в слякоть, а мелкие сугробы. Следующее поселение должно стать последним. Минхен отложил в сторону ножны, которые так тщательно очищал от налипшей грязи, и повернулся вполоборота, смотря на Донхека с толикой сомнений. Видимо, долго думал над ответом и только теперь готовился услышать правду – это пугало еще больше. – Ты сказал, что помнишь свое прошлое, и поэтому принял обличье юноши. Значит, ты… не всегда был кицунэ? – Донхеку нравилось то, как уверенно, без приглушения и осечек Минхен наконец говорил о его истинной божественной личине. И совсем не нравилось, в какие болезненные тернии он забирался. Он рассматривает минхенов анфас – все такой же острый, как необдуманные слова и выдержанные дистанции, и делает тщетные попытки определиться. Донхек может бесконечно много и упрямо напарываться на его штыки – просто потому, что много и упрямо влюблен, но влюбляться – не значит безропотно доверять. Ему кажется, что он обязательно потеряет Минхена в тот самый момент, когда приоткроет дверцу шкафа. Того самого, в который заглядывать не любил и сам. – Пообещай мне кое-что, – и у него ничего не остается, кроме старых уловок. – Пообещай, что, что бы ты ни узнал, твое отношение ко мне не изменится. Минхен удивленно приподнимает брови – и кивает после коротких раздумий, даже не подозревая, какую ответственность на себя навлек. – Я родился и рос обычным человеком. Деревенским мальчишкой, – Донхек ерзает на месте, пытаясь то ли удобно усесться, то ли успокоиться. – Я… не помню точно, в какой деревне – могу только предполагать. И не помню матери: скорее всего, она умерла, когда я родился. Но у меня точно был отец и много сестер… Минхен понимающе кивнул, вливая немного облегчения. – Произошел неурожайный год. На деревню стали совершаться набеги. Почти всех вырезали и обокрали, и я остался один, – он рассказывает об этом, кажется, второй раз в жизни, но голос нисколько не дрожит: долгие, тянущиеся резиной десятилетия все-таки помогали абстрагироваться. – Я очень голодал. В конце концов, дополз до храма и провел там несколько ночей. И дух лисы, обитавший там… в общем, он дождался агонии и вселился в мое тело. – Но ведь это хорошо? – и Минхен как ни в чем не бывало подсаживается ближе, подбадривающе толкая его в плечо собственным. – Он спас тебя от голодной, мучительной смерти. – Ты не понимаешь, – он мотает головой, раздраженно сцепляя пальцы, и вдруг оседает, почти съеживаясь. – Это был злой дух. Ослабевший, но озверевший от людской неблагодарности и никому не нужного кровопролития, – и Донхек резко оборачивается, хмуро смотря в глаза напротив. Родные, но совершенно не готовые. – Стать кицунэ – это тяжелее, чем родиться ею. Ты хорошо себя чувствовал в клетке? – Нет, – и посерьезневший, атакованный донхековой вспышкой Минхен звучит тише обычного. – Я тоже был в клетке. Только не в железной, а в лисьей. И я… первые месяцы совершенно не контролировал себя. Не слышал взывающий голос Инари. Не слышал предсмертные хрипы скота, который крал из деревень. Не слышал крики людей, которых съедал или сжигал заживо. Если бы не Тэен, меня бы загнали, как последнюю тварь, и убили бы. Вот и все. И, сдерживая всклокоченный в груди стон, Донхек встал и вернулся к котлу, чтобы вновь методично перемешивать похлебку. Пару раз неосторожно касаясь раскаленной кромки и не чувствуя боли. – Каждое обращение – это страх. Я очень боюсь сорваться, Минхен. Когда я только-только пришел в себя, мне хотелось умереть, – признание – неразборчиво в коленки. – И порой мне кажется, что было бы намного лучше, если бы никто в меня не вселялся, и я спокойно умер предназначенной смертью. Хотя Тэен научила меня контролировать себя, и все же… – Вот почему ты так редко обращаешься в лису. Даже когда охотишься, – минхеновы мысли вслух непрозрачны – Донхек теряется, не зная, что ответить, не чувствуя, какой ураган бушует у него внутри – и бушует ли; ему просто хочется покрыться непробиваемым панцирем, лишь бы не чувствовать затравленный взгляд, который он сам себе выдумал. Донхек не оборачивается, когда слышит звук приближающихся шагов. Он готов заслуженно опуститься на дно, но вместо этого – вздымает вверх, отрывает пятки от земли под силой чужой хватки. Минхен аккуратно встряхивает его, как набитую ватой куклу, прежде чем подхватить удобнее: одной рукой – под сгибом ног, другой – обнять за плечи, прижимая к себе. Как девчонку, которую собирается украсть из отчего дома. – Знаешь что? – и он демонстративно качает его в воздухе, прежде чем вместе усесться на прежнее место. – Я тебя не боюсь. – Что ты сказал? – Донхек даже не скрывает дрожи в голосе – он рассыпается, мертвецки сжимая ворот самурайского кимоно. – Мне все равно на твое прошлое. Важно то, что ты осознал произошедшее и принял свою вину, – Минхен загипнотизированно смотрит на огонь, лижущий дно нависшего котелка, когда подбирает слова. – Да и… Донхек, это был лис. Настоящий ты никогда бы такого не сделал, так что не перенимай на себя грехи, которые тебе не принадлежат. И Донхек, смакуя каждое слово, вбивая их постулатами в свою голову, впервые чувствует себя влюбленно-счастливым. – Минхен, пообещай еще кое-что, – и он точно знает, что Минхен это обещание исполнит. – Если я не совладаю с собой и совершу что-то непоправимое – убей меня. Он без страха встречает внимательный, тяжелый взгляд из-под опущенных ресниц. – Конечно.

***

В очередном безымянном городе они на удивление еле-еле отыскивают ночлег: почти все постоялые дворы заполонили приезжие, а свободные комнаты горожан – докучливые родственники. Так бывало во время празднования Обона, но август уже давным-давно покинул их; расспросы ничего не дали: кто-то говорил о местных ежегодных гуляниях, кто-то – о приезде какого-то важного чиновника, и, наконец, о выступлении, проводимом местной школой гейш в честь долгожданного выпуска учениц. Лакомая информация для Донхека, потерянного во времени и пространстве. Вместо того чтобы покинуть город до темноты, он уговорил Минхена остаться на ночь – заблудиться в толпах и нескончаемых огнях, захлебнуться уличной музыкой. Позволить себе расслабиться на несколько часов. И теперь, бороздя узкие улицы, воруя с прилавков еду, он крепко сжимал чужую руку – лишь бы не потерять друг друга – пока та привычно сжимала рукоять катаны. Донхек в этой цепочке чувствовал себя лишним звеном. – Минхен, – и, протянув тому надкусанное с одной стороны яблоко, залитое карамелью, он заговорщически улыбнулся. – Ты когда-нибудь бывал на выступлении гейш? Тот спокойно сделал еще один укус – совсем рядом. У Донхека щеки розовеют цветущей сакурой. – Конечно. Меня даже хотели сделать покровителем. Еще немного, и яблоко оказалось бы на земле. Из-за внезапной остановки случайный прохожий пихнул Донхека в плечо, знатно выругавшись, но тут же отшатнулся, увидев, как недвусмысленно Минхен выдвинул меч на несколько сантиметров. – То есть ты… бывал на мидзуагэ*? – под гнетом дурацких картин, где Минхен лишает девственности юную, красивую майко*, он кое-как совладал с голосом. – И тебя… выбрали покровителем? – Нет, – неожиданно смущенное выражение лица Минхена и вовсе застает Донхека врасплох. – Выбрали, как и подобает, более пожилого и богатого. Да и, как оказалось впоследствии, меня приняли за моего господина… Донхек облегченно закрывает глаза. Пробежавшая мимо девочка выхватила из рук остатки сладости – почти мгновенная карма. Чем ближе к центру, тем ярче и звучнее лилась игра музыкантов; Донхек не заметил, как его тело поплыло по воздуху, и каждый шаг, каждый обход кого-то или чего-то – движения танца, понятного только ему. И даже пальцы Минхена, стискивающие его локоть сильнее, не возвращали в реальность болезненными уколами. Но еще ярче горели расписные стены окия*, не тронутые тенями величественных покатов крыш. Казалось, что к нему стекается весь город, на деле – только мужчины; красивые, ухоженные гейши и их помощницы приветствовали каждого, кто проходил мимо, и с поклонами принимали пожертвования. Донхек видел силуэты развлекающих и развлекающихся каждый раз, когда дверь отодвигалась, и всем нутром чувствовал, как там жарко, сладко и облачно – словно кто-то забросил бомбу с одурманивающим газом. В голове – живая музыка, которую никто не слышит, в теле – небывалая сила, сладкая нега, сдобренная голодом – то ли животным, то ли культурным. – Ты хочешь зайти? Минхен все это время следил за ним тем самым внимательным, доходящим до глубины взглядом – этого достаточно, чтобы у Донхека в груди все замерло, а после вновь заколотилось в сбитом ритме. «Ему не все равно». – Честно? – и он, словно утомившаяся девчонка, прижимается к его руке, бросая загадочный взгляд в сторону дома гейш. – Очень. Мне кажется, я сойду с ума, если мы туда не заскочим. Но сойдет с ума он уже внутри. Они представляются уважаемыми чиновниками из соседнего города: Донхек на ходу придумывает имена и накладывает иллюзии на их простую одежду, – и в сопровождении сикоми* входят в большой, освещенный полировкой и редким блеском драгоценностей зал. Многие подушки были заняты, у ног некоторых господ покоились открытые коробочки с рисовыми пирожными – представления майко либо закончились, либо подходили к концу, но это не убавляло всеобщего веселья. Минхен оказывается быстрее и прозорливее Донхека, сморенного запахами, когда за руку отводит его к свободному столику. – Не скучаете? – приторный женский голос, раздавшийся над ухом, выводит из подобия транса моментально: Донхек понимает по тону, что перед ними лиса – не кицунэ, а хитрая, подбирающая удобный момент женщина. Она присаживается рядом и непринужденно облокачивается о минхеново плечо. Неброский макияж, аккуратное, но ненарядное кимоно, собранные волосы, лишенные украшений – еще одна сикоми, по-видимому, только-только готовящаяся перейти на следующую ступень и сейчас – оттачивающая все, чему ее научили, под строгим наблюдением старшей. Совсем молоденькая и безумно красивая, свежая – Донхек морщит нос то ли от разившей опасности, то ли от ревности. Он понимает: ей не нужен Минхен, она не имеет права лечь с ним в одну постель – ей нужны деньги и чужое одобрение, гарантия попечительства не от клиента – от окия, в котором она живет, но вот ее маленькая ухоженная ручка поглаживает ладонь, изможденную ветром и рукоятью катаны, а у Донхека внутри рвет и мечет – еще немного, и пламя свеч перекинется на дорогие портьеры. – Мы прибыли только что. Не успели соскучиться. – Ох, надеюсь, вам и не придется. Еще никто не выходил из нашего окия недовольным. Вы приехали издалека?.. Минхен – первый человек, способный врать с безмятежным лицом и совершенно не меняться; он придумывает не так искусно и играючи, и все же – придумывает, не оставляя девушку проигнорированной. С вялой отдачей, словно никак не может попросить ее не докучать и уйти, и Донхек злорадствовал бы, шелохнись минхенова рука, отодвинься его тело или опустись его взгляд; он позволяет касаться себя кому угодно, но только не тому, кто изо дня в день смотрит на него голодными, тоскующими глазами. И даже не скрывает. Донхек закрывает глаза и пытается вспомнить успокаивающий голос Тэн – его личная панацея. Донхек молится, чтобы она не дала сбой. – Совсем скоро выйдут наши лучшие гейши. Между прочим, многие знатные господа съезжаются сюда, чтобы насладиться их выступлениями, – сикоми мило накрывает ладонью свою налитую щеку, пряча краткую, надменную улыбку. – Вы не останетесь равнодушными. Я вам обещаю. – Посмотрим, сдержите ли вы свое обещание. Когда она подносит ко рту Минхена угощение, Донхек не выдерживает и, схватившись за живот, отлучается, на ходу стирая с убранств несколько необузданных маленьких огоньков.

***

Под боком случается взрыв. Минхену не нужны пронзительные взгляды и бьющее под дых «Ты в порядке?», когда за долгие недели путешествия он научился чувствовать, когда Донхек не в порядке. Долгие недели – недостаточно для того, чтобы знать друг друга, как облупленных, но хватит, чтобы укрепить взаимную эмпатию. Минхен для Донхека более очевидный – раскрытым лежит на тарелочке, преследуемый суженными лисьими зрачками даже тогда, когда прячет лицо под одеялом; Донхек для Минхена теперь не ребенок, и оттого – больше вопросов, больше видимых противоречий, больше догадок, в которые не хочется верить, но от которых хочется напиться. Минхен обязательно напился бы, если бы мог. Он думает, что это дружеская ревность. Привязанность далеко не человеческая – животная, на какую способна скрытая донхекова личина. Думает и почти поддается, жертвуя личными границами, когда сикоми как бы невзначай пробирается и гладит пальцами под широким рукавом кимоно: он никогда не позволял будущим гейшам трогать себя – только общаться и созерцать на расстоянии. Минхен смотрит вслед Донхеку, наверняка совравшему о скрутившем желудке, и жалеет, что наемники в свое время не выкололи ему глаза. – Мне нужно удостовериться, что с моим другом все в порядке. Девушка заливисто смеется и сжимает его локоть крепче. – Думаете, он без вас не справится? Донхек со своими возможностями, перечеркнувшими грань реального, без Минхена прекрасно справится. Минхен, привыкший к божественной благосклонности, наличию козыря в рукаве, старается не думать, что было бы с ним, лишись он Донхека в одночасье. Мерный удар в гонг и воцарившаяся следом тишина заставляют отвлечься от дрянных мыслей. Донхек все еще в уборной, но вряд ли скоро вернется: приваливший народ не только занял все столики, но и толпился у стен и входа, в предвкушении скрестив руки. Хозяйка окия, заняв местечко чуть правее от сцены, выпрямилась, сдержанно улыбаясь. – Те, кого вы так ждали! Поприветствуйте моих талантливых учениц и отблагодарите их щедрых покровителей, благодаря которым наша школа продолжает существовать и обучать девушек нелегкому ремеслу. Когда в тишине прорезались первые мотивы кото*, а по полу пробежала вибрация барабанов, Минхен вспомнил, что нужно дышать. Три девушки одна за другой вышли в свет, и та, что в центре, моментально захватила внимание своими волнистыми, кое-как заколотые гребнем, более светлыми, чем у остальных, волосами, и веснушками, пробивающимися сквозь тонкий слой талька. Лицо хозяйки окия на мгновение исказилось в испуганной гримасе, но после разгладилось – годы привычки; что-то было не так – напряжение плотной пеленой повисло среди завсегдатаев, но никто не посмел ничего сказать. Музыка продолжала ненавязчиво нарастать, призванная дополнять и украшать, а не перебивать танец гейш. Все затаили дыхание, ожидая продолжения. Удар в ладоши – самозванка будто очнулась, приподнимая голову и открывая глаза. Ее взгляд не бегает в поиске, а смотрит прямо на него – и подозрения оправдываются; он сжимает края маленького столика до побелевших костяшек, пугая рядом сидевшую сикоми – та даже не подозревает, сколько волнения и негодования остались запертыми под каменной маской. Минхен открывает рот, силясь позвать Донхека, убедить его – или ее? – оставить эту глупую, опасную затею, но сдается, когда три цветастых кимоно сдвигаются в выверенных движениях. Прыжок, поклон, вихрь развевающейся ткани – словно они тренировались вместе несколько лет, жили под одной крышей, ели из одной тарелки; удар запястьем о предплечье и в унисон – раскрывшийся веер, тут же рассекающий воздух со свистом, и чем громче, быстрее музыка, тем движения резче и завораживающе. В буйстве красок и стилей Донхек, расцветая, захлопывает очередной капкан – для Минхена больше не существует ни метафоричного леса, ни стен окия и разинувших рот чиновников, ни раскрытых во вдохе легких; гребень от тяжести волос отбрасывается в чью-то голову, и в животном восторге блестят глаза – пощечина канонам обучения, а Минхен боится представить, каким еще Донхек может быть. И кто из всех запомнившихся Донхеков – настоящий. Его танец перестал быть прикрытием, но стал оскорблением – нет больше сдерживающих кандалов, смирения с общим ритмом. Раскованные движения Донхека – плохой пример для остальных: он не хочет казаться лучше гейш – он хочет, чтобы они раскрылись, запомнились чем-то нестандартным, но не потерявшим свойственного очарования. Словно закостенелые ценители не обгладывали его злобными взглядами, а сквозь стихающие мотивы не проступали едкие ругательства. У Минхена в груди разгорается пожар. – Да что здесь, черт подери, происходит! – один из меценатов вскакивает из-за стола, размахивая руками, но тут же трусливо пятится, когда сложенный, точно выпущенный веер разбивает тарелку у его ног. Донхек прикладывает пальцы к губам, словно дуло пистолета, и смотрит таким свирепым, разъедающим взглядом, что Минхену становится не по себе. В зале раздается последний удар гонга. Потерянные гейши, не зная, что делать, спускаются со сцены и, будто в трансе, идут к столикам, чтобы собрать пожертвования. Все, кроме Донхека: он отпрыгивает в сторону и теряется за портьерами. – Ловите девку! Несколько мужчин вскакивают и выбегают в коридор. Поспевающий за ними Минхен давит в себе желание отрубить им ноги. Донхек справится, заметет следы, не позволит себя поймать какой-то своре богатеньких мерзавцев; Донхек – не человек, он опаснее и хитрее существующих полководцев, и валяющееся на земле кимоно у входа, в котором он кружился несколько минут назад – тому подтверждение. Минхена отпускает тревога: в его представлении Донхек в обличии лисы уже пересек половину города, – но не отпускает увиденное в окия. Среди десятков мужчин и женщин, сидевших там, лишь для него танец имел определенный смысл.

***

В комнате горит одна-единственная свеча. Минхен тихо прикрывает дверь и снимает обувь, прежде чем ступить на холодный пол – осторожно, стараясь не задеть разложенные вещи. Как он и думал: Донхек здесь, сидит к нему спиной, обхватив себя за плечи – сжимая встопорщенные рукава украденного по дороге кимоно. Донхек здесь, сидит к нему спиной, и длинные, не испорченные ветром и погоней волосы струятся по ее спине, едва доставая до поясницы. Впервые Минхен не может приблизиться, потому что совершенно не знает, как себя вести. – Ты долго стоять будешь? Голос почти не изменился – все такой же тенорный, медовый, с этими ребяческими нотками – Донхек не пытается говорить томно. Она оборачивается, и в слабом свете Минхен может пересчитать каждую веснушку – те рассыпались на щеках, лоснящихся от естественного кожного сала – больше никакого грима. На лицо он дал бы ей не больше пятнадцати, если бы за сложенными руками не проглядывала складка подмятой груди, а ткань не натянулась на красивых, упитанных бедрах. Минхен не смотрит ей в глаза. Он почти уверен: там – огонь, дикая неукротимость и чуждое право делать все, что вздумается. То, что Минхен не терпит, и то, с чем он не умеет бороться, кроме как клинком. Он совершит харакири раньше, если к этой тонкой, с проглядывающимися мышцами шее прикоснется острый конец катаны. Руки падают на колени, и только сейчас Минхен замечает, как загнанно и сбивчиво дышит Донхек – так, будто она оказалась здесь на минуту-две раньше. Расслабляя пояс, он все-таки подходит к футонам, садится на один из них, кивая головой. – Ты ничего не хочешь мне сказать? – как можно строже. – Что это было, Донхек? – Тебе понравилось? За окном гудит ветер, и первые тяжелые капли барабанят по крыше выстрелами без предупреждения. Минхен не знает, что хуже – они или Донхек, преисполненная надеждой, поддавшаяся вперед – точно набросится. Если бы он мог, то вычеркнул бы из памяти все пойманные акценты и ее голос, оборвавшийся в конце. Минхен – не бог, но в его власти – целый мир, эпоха, заключенная в Донхеке. Разрушить или вдохнуть жизнь. Ее танец – сотни просмотренных выступлений и попыток повторить у себя в комнате, где вместо зеркала – тень, нечеловеческая грация, говорящая языком тела, отыскавшая в нем выход; никто никогда не называл Минхена самовлюбленным, переоценивающим свои силы самураем, но он верит, что эта рискованная проделка – для него одного. Они сколь угодно могут собачиться, привирать и подкалывать друг друга, но у него не поворачивается язык сказать, что этот танец ничего для него не значил. И когда он говорит об этом, дождь льет с новой силой – еще немного, и пробьет крышу. Прежде чем пламя свечи, дрогнув, потухло, Минхен заметил, как крупно вздрогнуло женское тело перед ним. У нее холодная, липкая то ли от страха, то ли от сырости рука – он чувствует это собственной. Донхек пододвигается ближе, их коленки соприкасаются, и от шепота, раздавшегося совсем рядом, у Минхена по спине пробегают мурашки. – Таким я нравлюсь тебе больше? Донхек тянет его к себе, отодвигает ворот и укладывает раскрытую ладонь себе на грудь – горячую и напряженную. Минхен дышит так же часто, как бьется донхеково сердце, сквозь боль в тянущем животе и прилив неконтролируемого жара. – У меня появится шанс, если я буду выглядеть так? – Донхек… – Или ты все равно не будешь замечать меня? Он опускает руку ниже – к талии, обнимает и резко прижимает к себе; кимоно спадает с плеч, оголяя худые плечи, трясущиеся в надрывном и сдавленном. У Минхена мокнет ткань на груди от слез, которым больше негде прятаться – Донхек совсем обессилел, пытаясь играть кого-то, но не себя. Приложив губы к чужой макушке, магнетизируя убитым взглядом дальний угол, скрытый темнотой, Минхен откладывает разговор до лучших времен.