my immortal

Воздух меняется с растаявшими у дома сугробами и назревающими почками – Донхек готов часами сидеть у покореженного окна, вдыхать приближающуюся весну через маленькие трещинки в раме, из которых они совсем недавно вытащили лоскутки ткани. Эти два с половиной месяца не прошли так сурово, как виделось в нескончаемых походах от деревни к деревне: на памяти хранились зимы более холодные и снежные, такие, что замерзшие ставни обжигали руки, а двери не открывались от прилипшего, навеянного вьюгой снега. Для Донхека однообразный, серый и безжизненный вид за окном – ежедневная каторга, испытание для терпения, которого у него никогда не было, поэтому преображающаяся природа подарила ему долгожданный прилив сил, щекам – свежие, яркие крапинки когда-то поблекших веснушек. Он перепрыгивает лужи, но позволяет мокрой траве обласкать голени. По тропе в гору взбирается Минхен – он уже видит его макушку с лохматым пучком отросших волос, через несколько минут – сгорбленную под тяжестью мешка спину. Он возвращается из маленького городка, раскинувшегося у самого подножия, до которого они в свое время не успели дойти: первым делом они наткнулись на старый, покосившийся домик то ли лесничего, то ли какого-то отшельника. Просьба пустить на огонек во время ливня обернулась покосившейся, сломанной дверью и почти полностью обглоданным животными телом старика, о котором все забыли – или который пережил всех, кому когда-то был дорог. Теперь его могилка, обложенная камнями, возвышалась грустным напоминанием на заднем дворе. Минхен поднимает голову, и когда их взгляды сталкиваются, Донхека предательски передергивает – то ли от лизнувшего шею студеного ветра, то ли от возникшего вновь ощущения незатянувшейся бездны между ними. Его затравленное, скомканное признание – несдержанная слабость – так и повисло между ними осечкой, которую никто не пытается исправлять. Минхен ведет себя как обычно: не боится разговоров и не прячет глаза, не шарахается, когда в момент передачи миски их руки случайно соприкасаются, – но все больше о чем-то задумывается, к вечеру уходя в лес и не всегда – тренируясь. Он есть, но его вдруг стало мало – Донхек оказался совершенно не готовым, но достаточно упрямым, чтобы впервые не идти за Минхеном следом. Он сказал все, что мог, и даже больше – сорвался, и никакой дух лисы не вытрясет эту жалость и ненависть к самому себе. – Жители уже убирают навесы и вскапывают землю, – шмыгнув носом, Минхен взваливает мешок на землю, пристраивая ближе к стенам. – Я уточнил, где мы находимся. Осталось совсем немного, неделя-две ходьбы. Будем выдвигаться на днях. – Ты купил все, что нужно? – и, легонько отодвинув край, Донхек заглянул внутрь, пытаясь что-то разглядеть. – Да, хотя торговаться не умею. С тобой это проворачивать намного легче. И Донхек, обещавший себе не попадать в ловушку этого несбыточного «с тобой», на последнем издыхании выпячивает грудь и улыбается, думая, что одержал победу. Над Минхеном, но не над собой.

***

Когда лодка мягко ударяется о прибрежные камни, и сквозь утренний туман проступают стены родного додзе, у Минхена замирает дыхание – теплые облака пара не оседают на розовеющих щеках; волнение проступает первыми редкими травинками, выбивающимися из-под земли. Донхек, покачивающийся от мерного биения волн, с силой вгоняет палку в вязкий песок и всматривается сквозь толщу, пытаясь ощупать взглядом дно. Жидкий лёд – немеют пятки, и Минхен, выбравшийся первым, дергается, словно в него ударила молния, оборачивается аккуратно – лишь бы не расплескать. – Залезай ко мне на спину, – после пережитых простуд, невкусных травяных настоек и бессонных ночей – тому, кто вряд ли заболеет. И Донхек залезает: руками – поперек шеи, прижать ноги, – и взволнованно шепчет о вещах, оставленных в лодке, пока не замечает торопливо приближающегося мужчину в распахнутом кимоно и широкополой шляпе. Сквозь позвоночный каркас и переплет натянутых мышц Донхек грудью чувствует, как участилось минхеново сердце. – Так и знал, что это ты. Умри ты по-настоящему – из земли бы выкопал. – Даже не удивитесь? – Слухи летят быстрее человеческих ног, – и Енхо, без труда захватив несколько мешков, а после передав их подбежавшему кохаю*, улыбнулся краешками губ, заинтересованно заглядывая Минхену за спину. – Нас ждёт интересный разговор. Но сейчас – располагайтесь. Впервые за эти месяцы Минхен чувствует себя по-настоящему в безопасности – в разряженном горном воздухе, от которого кружится голова, в месте, в котором провел закат детства и целую юность, где из своих – все, даже эти мальчишки, размахивающие деревянными мечами на заднем дворе. Его с додзе разделял почти десяток лет службы, а совсем недавно – километры долготы, пересекающей Японию с севера на юг; легкая проседь в висках и морщинки в уголках глаз наставника – по их меркам Енхо в самом расцвете сил, но тяжелые дни не спрашивают, когда отбирают молодость. – Минхен, где мы? И Донхек, в этом неприметном кимоно, с бледной северной кожей, с щеками против впадин на лицах учеников, моримых не голодом, но тренировками, кажется лишним, слишком чужим, слишком несвойственным этому месту, но Минхен не может представить себя здесь без него. Донхека могут не принять хозяева дома и будущие самураи, здешние леса, богатые другими травами и ягодами, изменившийся климат, но он не будет один – Минхен не простит себе, если хотя бы на секунду тот почувствует себя брошенным. У Минхена не будет дороги назад, когда донхековы глаза снова потеплеют, а пальцы застрянут в волосах, переплетая, обманутые притворным сном. Он убирает с его лба челку, завитую влагой уже отступившего тумана, и молится богам, чтобы эта близость была им – настоящим Минхеном, а не порывом детской исступленной радости при виде родных лиц. – Мы дома, – ему не вытянуть из приятной тишины что-то еще, но Донхеку, кажется, и этого достаточно: он расслабляет плечи, поддавшись протянутой руке. – Ничего не говори ему обо мне. «И не собирался», – Минхен спокойно кивает, окончательно обезоруживая вороватый, загнанный взгляд. Это не храм – здесь больше пространства и меньше людей, вместо бесперебойных голосов – звуки падающих тел и сбитое дыхание, вместо огорода на заднем дворе – огороженные площадки для катан и деревянных мечей. В молчании и подчинении – сила, Минхен впитывает до предела, когда сжимает руку стихшего, не привыкшего к подобной атмосфере Донхека. – Тебя так легко усмирить? – едва слышно – на ухо, и Минхен еле успевает увернуться от острого локтя, норовившего примять бок. – А себя в первые дни в храме помнишь? А ведь и правда: в какой-то степени они поменялись местами. Но если Минхен тогда чувствовал опасность в каждом заботливом жесте, то Донхек выглядел сбитым с толку: к нему здесь никак не относились, даже обычно любопытные мальцы не забывали о своем занятии, рассматривая незнакомцев, – несчетное множество риторических вопросов, с которыми Минхен выйдет один на один. Пока он лишь заходит в комнату первым, дав понять, что здесь безопасно. – Тот мужчина… – отвлекшись от раскладывания вещей, Минхен обернулся на Донхека, так и оставшегося скромно стоять у дверного проема. – У него красивое кимоно и расписные ножны. А еще он, по сравнению с остальными, самый старый. Он твой сэнсей*? – Да. Но когда-то он был моим сэмпаем*, а потом и товарищем, – от прилива воспоминаний он не может сдержать слабую улыбку. – Енхо – сын прежнего хозяина додзе. Когда тот умер, он перенял хозяйство и звание, но это случилось, когда я уже заканчивал обучение. Поэтому мы общаемся… довольно неформально. – Понятно, – и Минхен готов поспорить, что Донхек мало что понял: опять эти скучные разговоры об иерархии, – но старательно сделал вид, будто ничего нового не услышал. – Минхен, мне нужно отлить. – И что ты от меня хочешь? Чтобы я тебе подержал? – Святая Инари, за что мне все это?.. – нарочито громким раздраженным шепотом, и Донхек поворачивается к нему спиной, собираясь выйти. – Просто проведи меня до уборной.

***

Минхен заливает распаренный рис водой и быстро-быстро перемешивает палочками, прежде чем сделать несколько размашистых глотков. Трапеза в додзе отличалась от роскошных ужинов в храме кардинально: не еда должна стать мотивацией или наградой для воинов, – Донхек так и не смог сдержать разочарованной физиономии, стоило только глянуть на стол, а Минхен – улыбки, стоило только глянуть на Донхека. Дымная завеса – не от бесконечно горящих свеч или свежеприготовленного мяса, а от тонкой, длинной трубки в руке Енхо – мозолистой, загорелой, не сочетающейся. – Как зовут твоего спутника? – тот уже давно отужинал и теперь развалился на подушках, не церемонясь. – Донхек, – Минхен отложил палочки, наблюдая, как Донхек сконфуженно расправляется с остатками пресного риса. – Если бы не он, меня бы здесь не было. Донхек спас меня от казни, а его друзья вылечили мои раны. Минхен упустил тот момент, когда стал всячески избегать слово «люди». – Хикару, должно быть, нанял опытных наемников, чтобы перевести тебя на такое расстояние в целости и сохранности. И если Донхеку удалось расквитаться с ними в одиночку… – Енхо замолчал, выпуская маленькое облако горького дыма. – Твое боевое мастерство вызывает восхищение. Какому искусству ты обучался, Донхек? – Никакому. Я обычный служитель храма, не мне держать оружие, – резко выпрямившись, Донхек попытался сделать как можно более отрешенный вид, но оставшийся на щеке листик кинзы все испортил. – Не такими уж и опытными были те головорезы. Мне просто повезло. Удивление Енхо вмиг сменяется задумчивостью – Минхен не выдерживает: – Сэнсей, какие ходят слухи? И что известно о Хикару? – Ты знаешь, как умеют коверкать расстояния, – снова затяжка, и их окутывает плотным и едким. – Говорят о внезапном пожаре и неосторожности наемников, решивших выпустить тебя, дабы спасти от огня. Но находятся люди… которые утверждают, что тебя спасло само провидение, посланное Инари. «Лиса опалила лица грешников и на спине утащила пленника в лес». Где-то под боком нервно сглатывает Донхек. – Но, как ты понимаешь… – смакуя в тоне сэнсея выдержанный намек, Минхен понимает: он опрометчиво зарыл их обоих. – Это лишь слухи. Никто не будет верить в рассказы о кицунэ, пока не увидит ее собственными глазами. Даже если она будет последним, что он увидит. Они молча отпивают из чашек, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Минхен боковым зрением ловит каждое движение Енхо и не может найти себе оправданий, кроме одного: он мог недосказать, но никогда – нагло обмануть человека, который его воспитал. Его язык отсох бы в попытках выговорить придуманную легенду о Донхеке – и, незаметно сжимая чужую руку под столом, Минхен пытается касанием перелить именно это. Не замечая, как низко опустил голову Донхек, скрывая поджатые губы. – Что касается Хикару… он знает, что ты на свободе. – Значит, преимущества в неожиданности у нас не будет. – Именно так. И, к сожалению, пока вы добирались, он уже начал действовать. И прежде чем Минхен открыл рот, Енхо резко потушил трубку, с громким стуком кладя ее на стол. – Но для начала мы должны кое-что уточнить. Минхен, какую цель ты преследуешь здесь: найти товарищей или восстановить дух? У Минхена в голове постукивает переполненный храмовый содзу – начало отсчета с неизвестным лимитом, и ему бы привыкнуть, что все жизненно важные решения именно такие – быстрые и ограниченные. Он знает: что бы ни выбрал, осудит его только Донхек – и то, потому что не поймет поначалу, потому что не рассчитывает на несколько шагов вперед – ему нужно здесь и сейчас, да побыстрее; знает и впервые снимает панцирь, оголяет нервы, не играя того, кем не является. У Минхена внутри разбито и перемешано так, что не собрать, и не болит, потому что додзе подарило ему очередное плацебо. Которое он обязательно потеряет за пределами, в лабиринтах проселочных дорог. – Я не смогу предстать перед товарищами, пока не верну силы. Они необходимы мне, чтобы очистить имя господина и исполнить долг самурая. – Я правильно понимаю, что это может быть наша последняя встреча? И когда Минхен молча кивает, твердо смотря в глаза наставнику, Донхек несдержанно бросает палочки и вскакивает, озлобленно смотря то на одного, то на другого; пламя факелов будто взорвалось, смертельными языками облизывая связку лучин, но не перекидываясь. – Неужели это так обязательно – убивать себя? – не говорит – шипит, как раскаленное масло, и Минхен всерьез думает, что обожжется, когда хватает его за оголенную лодыжку. – Донхек! – Зачем все так усложнять? – и он отпихивает руку, чтобы развернуться к Енхо. Спокойное, непоколебимое лицо мужчины сработало парализатором: Донхек присмирел, не скрывая безнадежной, давно затаившейся грусти. – Может, хотя бы вы как-то повлияете на него? Объясните, что это не единственный исход? Что есть люди, которым он дорог?! – Донхек, выйди! Донхек не уверен, отчего ему больнее: от угрожающей минхеновой хватки, пронзившей руку, или оттого, что Минхен так упрямо отказывался его выслушать. Когда ставни бьются друг об друга, и быстрый топот стихает в коридоре, Минхен усаживается обратно на подушку. Его потряхивает от злобы и стыда: сцена, устроенная Донхеком, была недопустима в стенах додзе – наверняка все разбуженные юданся* собрались у окон, чтобы подслушать. – Простите, сэнсей, – он низко склоняет голову, не решаясь взглянуть на Енхо. – Я поговорю с ним о правилах приличия. Такого больше не повторится. Тихий, не свойственный воину красивый смех смущает Минхена еще больше. – Успокойся, Минхен. Я умею отличать оскорбления от выплеснутых переживаний, – мужчина тянется к кюсу*, чтобы разлить остатки чая. – Донхек напоминает муданся*: такой же горящий, эмоциональный и страдающий от незнания. И все же… – на секунду задумавшись, наставник оценивающе осмотрел Минхена с ног до головы. – Я не могу и не хочу его переделывать – он впитает все сам, если потребуется. И, как бы это удивительно ни звучало, в его словах есть смысл, и ты это знаешь. Минхен, отпивая из чашки, ничего не отвечает. – Ты можешь перейти к другому хозяину. Можешь жить для себя. Можешь остановить диверсию, получить помилование и открыть свое додзе. У тебя есть множество вариантов и одна-единственная жизнь, – сделав акцент на последних словах, Енхо вновь откинулся на подушки, расслабляясь. – Решать тебе. Я уверен, что ты выберешь с умом и так, чтобы не жалеть, потому что ты рос под моим крылом. Он не может сдержать пристыженную улыбку сквозь боль: слушать такое – нестерпимо, не находить аргументов против – почти губительно; Минхен чувствует себя обманутым – собою же, и заставляет как ни в чем не бывало попрощаться с сэнсеем. – Мы начнем тренировки с завтрашнего утра, но я даю тебе распоряжения уже сейчас, – Минхен замирает. – Как только ты выйдешь в коридор, ты не смеешь разговаривать с кем-либо, кроме меня. Забери свои вещи и уйди в комнату, в которой жил прежде. – Мне нужно объяснить это Донхеку… иначе он снова поставит под угрозу дисциплину. – Я поговорю с ним. Ты должен на время забыть обо всем, что произошло с тобой за этот год. И о Донхеке тоже. И Минхен забывает, когда в последний раз смотрит на свернувшееся, забившееся в одеяле тело, даже не подозревая, сколько слез впитала ткань под ним.

***

Это странное, непривычное утро – с футоном на прогретом солнечной стороной полу и без сопящего Минхена рядом – гаранта безопасности и забытого на время одиночества. Странно, непривычно и трудно – Донхек сонно рассматривает комнату, такую бесхозную и опустелую без второго постельного и минхеновых вещей, и что-то подсказывает ему, что это не совсем конец – только его начало. Если можно назвать концом неопределенное время новой жизни – в чужой стороне, в чужом доме, в чужих постулатах и без Минхена. Донхеку, кажется, можно. Он не разбирается в поясах – белых и цветных, – в направлениях боевых искусств, в Пути Воина, зажигающем души мальчишек озарением, в часах и видах тренировок, свидетелем которых становится ненароком. Донхек лишь зарубил на носу, что чем меньше он показывается на людях, тем меньше смуты вносит в неокрепшие сознания, и что перед тем, как выйти или зайти в додзе, нужно поклониться, никогда не поворачиваясь задницей – ему хватило парочки осуждающих взглядов и совета от одного из кохаев. Наблюдая из окна за тем, как юнцы размахивают деревянными мечами, а когда стоит хорошая погода – валяют друг друга на землю, Донхек недовольно морщится: чем девочки хуже? Умей он обращаться так же искусно, как Тэн – обратился бы в девятилетнюю кроху, способную раскидать всю эту свору. И снова получил бы нагоняй от Минхена. Синяки с руки сошли меньше, чем за сутки, но воспоминания о том, как цепко и непримиримо сомкнулись на ней пальцы того, от кого он ожидал меньше всего, по-прежнему висели невысказанной обидой. Где-то там, среди оружия, рассекающего воздух, отбивающихся друг от друга будущих воинов, в огромном зале, поделенном на стороны света, возвращается к жизни и его Минхен. Только сколько бы Донхек ни проводил времени у окна, сколько бы коридоров ни оббегал и сколько бы раз ни выходил на улицу, он его так и не увидел. Минхен исчез, как исчез и Енхо с того злополучного ужина: заботливые сэмпаи твердят, что они здесь, в додзе, просто разминулись, но сейчас их нельзя тревожить, потом – что они отправились в горы, туда, где сознание Минхена обязательно прояснится, а засевшая в сердце гниль смоется холодной, дикой водой. Их след обрывается у рудника – Донхек, принявший облик лисы, еще долго чихает от пыльцы незнакомых цветов, пока возвращается обратно. Донхек скучает. Осознание приходит так просто – без отрицаний, без попыток переиграть, и все равно – тошно, и хочется то ли лезть на стену, то ли разбежаться так быстро, насколько это вообще возможно – только бы отлипло и больше не пекло ссадины. Джэхен беспрестанно называл его злопамятным, но эта черта на Минхене – с перебоями и яркими искрами неполадок: перед сном, накручивая себя, Донхек начинает искренне верить, что не было никакой боли, свирепого взгляда, приказывающего заткнуться, и разочарования – в их беспросветном зрачковом дне. Если бы Минхен сейчас зашел в комнату, он бы простил его, не выпрашивая извинений.

***

Каменные выступы не дают водопаду обрушиться смертоносным шквалом – разбивают, позволяя ответвлениями точить острые края. Минхен ловит одно из них затылком, после – выступающими остистыми отростками, когда под тяжестью брызг кренит голову вниз. В первые секунды его охватывает паника: еще немного, и водопад проломит позвоночник, сдвинет с места, и весь он полетит камнем вниз – в пенный, шипящий водоворот. Нужно привыкнуть. Позволить старому, накинутому для приличия кимоно намокнуть и прилипнуть намертво – срастись с кожей. Вытерпеть и выждать, когда холод превратится в онемение, а онемение – в отрубленные органы чувств, ощущение, будто нет больше бренной оболочки – будущая звезда на ночном небе, комочек сознания, сконцентрированный в богом забытом месте. Минхен забывает и о смертельной опасности, в которой пребывает до сих пор, и о Енхо, заботливо охраняющем его вещи, пообещавшем, что не сдвинется с места, сколько бы часов медитации ни потребовалось. Под зажмуренные веки не пробивается и далекий огонек: наставник развел и поддерживал костер, согревая верхнюю одежду, в любой момент готовый принять ледяное тело в тепло. Минхен забывает все – от него ничего не осталось. Мысли текут вялыми смоляными дорожками, в них бронзой переливается прошлое, смешанное с настоящим. Он смотрит на них немым зрителем, не разбирая, где правда, а где ложь, и не испытывает ничего – ни волнения, ни любви, ни ностальгии. Они просто есть – и Минхен их принимает, позволяя наслаиваться друг на друга, скрепляться и твердеть – больше никаких тревог и резких откатов назад, позорной дрожи от картинок, туманящих рассудок. Минхен чувствует себя так, словно перерождается заново, в новом теле, но со старым, вклиненным в каждую клетку опытом; дай ему еще немного времени, и он вспомнит, кем был в прошлой жизни. И даже не расстроится, если окажется майским жуком. Загадывать наперед – непозволительная роскошь для того, кто не привык действовать за себя. У Минхена за спиной несколько месяцев вольной жизни и первый осознанный план – маленькая гордость, в которой он не уверен: нет кого-то, кто сказал бы, что он мыслит в верном ключе. Есть Донхек – его настоящее, всегда рядом и иногда – даже слишком, когда пробирается если не в постель, то в редкие сны; Донхек – не господин и не наставник, но Минхен заносит его в незнакомый – третий – вид авторитета, потому что не прислушиваться не может. Появление Донхека парадоксально и невероятно хотя бы потому, что он не человек. И именно по этой причине он начинает доверять ему больше, чем себе. Жить, не заботясь о чувствах других, намного проще, когда знаешь, что совсем скоро тебя не станет – мертвецам все равно, что о них думают. Но Минхен чувствует себя больше живым, чем мертвым, когда подолгу рассматривает веснушки, не слушая, о чем ему говорят, и наоборот – слишком зацикливается на глупой болтовне, не замечая ничего вокруг. Он вспоминает бархат кожи, который ощутил, прикоснувшись к груди Донхека, и забывает, что эта рука рано или поздно должна будет направить катану в стернум хозяина – если его не убьют раньше. У Минхена есть тысяча и одна причина если не ответить, то хотя бы утонуть в этом чувстве – для себя же, потому что он не уверен, что это когда-нибудь повторится. И он утонул бы – напоследок. Но чтобы «напоследок» и для Донхека – никогда. Он доберется до Хикару и зарубит его в честном поединке – или зарубят его. Это то, в чем Минхен непреклонен: он отомстит любой ценой, прибегнув к любым средствам, и если нужно будет пойти по головам – он пойдет, ни на секунду не колеблясь, – но его судьба – все еще воля случая, удачи и самурайского кодекса, допускающего крайности. Он может отдать Донхеку всего себя, но никогда не гарантирует стабильности; отсчет времени над его головой стартовал в тот момент, когда они встретились взглядами на главной площади. Минхен дергает плечами и медленно поднимает голову, чувствуя, как сильный поток воды почти ровной линией проходит вдоль затылка и макушки, а когда бьет в лоб – внутри все воспламеняется и тут же гаснет в простом принятии: он боится. Не людей. Не смерти. Минхен чертовски боится сблизиться и умереть у Донхека на глазах. И еще больше – его потерять. Когда в шее начинает болезненно клокотать от нехватки кислорода, Минхен снова склоняется, удерживая равновесие чистым наитием. «Так будет лучше для нас обоих», – на свою колкость и возведенные стены, но у этого оправдания давно истек срок годности. «Или не будет?» Минхен перестает думать, зацикливаясь на скатывающихся каплях. Будь его воля, в следующей жизни он был бы горным водопадом.

***

Минхен не помнит, как они добрались до додзе – в себя его привела боль в онемевшем, налившемся свинцом языке: сэмпаи старательно отпаивали его горячим чаем. Чувствительность возвращалась постепенно и вместе с ней – тяжесть естественного притяжения, будто выбитую шквалом воды душу Минхена насильно возвращали обратно в клетку из кожи и костей. Опираясь о плечо незнакомого ученика и позволяя конечностям лихорадочно трястись, разгоняя кровь, он ловит себя на том, что никогда не был настолько отдохнувшим и приятно опустевшим. Енхо не ошибся, когда сказал, что самый лучший способ вытряхнуть грязь – выпасть из временной ленты и забыть, кто ты на самом деле. – Спи столько, сколько потребуется, – слышится в отдалении, и Минхен не успевает повернуть голову, чтобы посмотреть уходящему наставнику вслед: тот оказывается проворнее. Или Минхен – медленнее, будучи в заложниках неожиданно мягкого футона. Он столько часов провел сидя, что теперь, распластавшись на матрасе, долго терпел головокружение и мнимое состояние полета – ногти болезненно впились в побелевшие подушечки оттого, как сильно Минхен, спасаясь, сжимал края одеяла. В пытках бесчисленных микроскопических иголочек он мается до поздней ночи, так и не провалившись в сон. И сквозь шум в ушах он не различает, как осторожно сдвигается затворка, и как кто-то неуверенно переминается с ноги на ногу, прежде чем проникнуть в комнату. – Минхен, это ты? Голос доносится лишь тогда, когда его обладатель наклоняется непозволительно близко. Минхен открывает глаза и цепенеет при виде едва различимой тени, и если бы он не видел Донхека в полутьмах столько раз, то наверняка попытался бы ударить. – Какого?.. Тебе нельзя здесь находиться. – А тебе – со мной разговаривать. Вот и договорились. Едва сдерживая тяжкий вздох, Минхен с силой прикусывает губу: вот так за жалкую минуту они нарушили целых два условия. – Я знаю, куда вы ходили, – но он не успевает выговорить Донхеку все, что о нем думает. Наверняка тот подмазался к одному из сэмпаев или, того хуже, прижал его к стенке, выпытывая правду – немыслимая дерзость, за которую их, по-хорошему, уже давным-давно должны были выпереть на улицу или высечь. – Ты даже в темноте бледный. Ладонь Донхека – раскаленная кочерга, чем дольше держит – тем глубже и уродливее будет клеймо; Минхен резко вздрагивает от неожиданного прикосновения, но тут же расслабляется, томимый холодом: казалось, что даже кости превратились в куски льда. Если бы они могли развести костер прямо посреди комнаты, он бы не сдержался и выпросил у Донхека пару искорок. – На тебе нет живого места, – и когда ладонь ласково спускается к щеке, и линия челюсти впивается в нежную мякоть, Минхен не замечает, как приподнимает голову, боясь лишиться спасительного тепла. Не замечает, как дрожит неожиданно потухший, томно затянутый голос Донхека, который больше не смел двигаться – лишь его кадык дергался в очередном нервном глотке. Между ними повисает не молчание – ожидание чего-то родственного взрыву, чего-то, что нельзя будет вернуть или забыть – прокатится с травмами, несовместимыми с жизнью. Минхен думает, что его разорвет на куски моментально. – Тебе лучше уйти. Нельзя, чтобы нас видели вместе. И его почти разрывает, когда Донхек резко убирает руку, чтобы сдернуть одеяло и улечься рядом, прижимаясь. – Ты думаешь, я настолько тупой, что не проверил другие комнаты? Все спят, Минхен. Все, кроме тебя: ты весь дрожишь, – но Минхен чувствует лишь жар, мягко обволакивающий его сбоку, и легкое копошение на животе. Донхек расправился со слабым узлом его ночного халата. Он заставляет себя поверить, что это сон – неправильная картинка, посланная переохлажденной головой; тепло чужого тела – нагретое пространство под одеялом, донхековы прикосновения – неконтролируемые импульсы запущенных рецепторов, напряжение между ними – последствие частого дыхания и плотно закрытого окна. Минхен отказывается принимать реальность, пока Донхек не взбирается на него сверху и не оставляет новый ожог – на его шее от выдоха, на животе – от тесного касания кожи к коже. Пара секунд, и Минхен, шипя, окончательно растает. – Донхек… – Закрой глаза. И он закрывает, но, как оказывается, не ради видимых различий. Ради последней сорванной цепи, когда-то сдерживающей животный голод в человеческом теле. – Знаешь… я так соскучился. Лишь когда на шею оседает пророненный судорожный выдох, а горячая грудь скользит ниже, Минхен понимает, насколько Донхеку страшно. Чувствует – сбитый ритм через сантиметры реберного каркаса, мелкую дрожь в движениях – пробных, настороженных, будто он в любой момент ждет, когда его грубо отпихнут. У Минхена в голове красным кричит сигнал об опасности: он поднимает отяжелевшие руки и слабо впивается в донхековы плечи, оголенные из-за спущенного кимоно, но не давит – просто потому, что не готов снова видеть Донхека фатально разбитым. Никто не даст ему третий шанс. Донхек кончиком носа проводит от уха до плеча, затягиваясь – запоминает запах, золотыми нитями вышивает в памяти, и Минхен ощущает себя так же, как на медитации под водопадом – легким, бессознательным, навсегда потерявшимся в пространстве. На натянутой поверх ключицы коже алеет мелкий укус, тут же зализанный, зацелованный – Минхен не чувствует боли, не чувствует даже влажные донхековы губы, сминающиеся в беспорядочных и собственнических, но гнется оттого, как внизу живота все давит и жжется – точно ему всадили туда катану. Он открывает глаза. – Что ты делаешь?.. У Донхека мягкие, волнистые волосы, не высушенные солнцем – Минхен проникает в них пятерней, пропускает между пальцами, стягивая, пытаясь оттянуть голову от своей груди, но Донхек понимает иначе – по-животному, его раззадоривает и злит одновременно. Он клыками зажимает мягкий бок, но не прокусывает, не терзает, заставляя лежать смирно – лишь предупреждает. Для тела, изнеженного водой и усталостью, согретого нетерпеливыми поцелуями – ярко и остро. Донхек не заводит – он присваивает. Минхен жалеет, что не может вспомнить ни одной молитвы. – Донхек. – В чем твоя проблема? – но ему не легче, когда Донхек вздергивает голову и рычит, меняет ласку на усмирение – сжимает ладонью бедро, грубо оттягивает ногу, чтобы уместиться между, плотно прижаться грудью, надавив на член. – Я знаю, что это ничего не изменит. Ты можешь хотя бы сейчас перестать думать? «Это ничего не изменит». Словно не было обид и незаконченных разговоров, и Донхек свыкся с фактом, что за него никогда не возьмут такую ответственность. Минхену нечего предъявить, кроме проглоченного языка и вспыхнувшей темной злобы – он сдерживается, чтобы не зажать донхекову шею, не опрокинуть и подмять под себя, заставляя пожалеть о сказанном. Он ничего не может, кроме как травить себя гнилым отчаянием: Донхек оказался умнее, когда отрекся от обещаний, брошенных на ветер. Будь его воля, в следующей жизни он был бы горным водопадом, но сейчас он сдается и просто плывет по течению, и если Минхен – сорвавшийся с ветки листок, то Донхек – затерянная в дебрях река, до которой никто так и не добрался. Минхен отключается, когда чувствует влажную дорожку от пупка до пробивающихся жестких волос, собственным членом – упирающийся подбородок. Без стеснения, страха и вскруженной головы – хотеть Донхека, хотеть его на себе, податливого, мягкого и тесного, хотеть его под кожей – слиться с ним и знать его без слов. Минхен выдыхает резко, когда смоченные слюной губы замыкаются на его члене плотным кольцом, не двигаясь – пробуя, привыкая. И низко, утробно стонет, когда язык размашисто гладит, напрягается, оттягивая крайнюю плоть. Минхен жмурится до разбегающихся вспышек, сжимает губы в тонкую бледную линию. Донхек громко сопит и не может справиться с дыханием, делает неумело, не берет глубоко – Минхен вздрагивает каждый раз, когда чувствует его зубы, и предостерегающе сжимает его волосы, останавливая. Донхек делает это в первый раз, и Минхена кроет: так его не доводила ни одна элитная юдзе. В глазах темно, и нужно ослабить хватку, расслабиться, успокоить Донхека, поглаживая по голове, убирая налипшие пряди, но он давит языком так хорошо, что невыносимо – хочется больше, чтобы согрел глоткой, горячо и скользко. Минхен плохо сдерживается, сжимает копну, давит на макушку, прижимая лицом к паху, прогибается в пояснице – и не понимает, как выжил после стольких месяцев без кого-либо. И почему все еще терпит, растягивая, когда казалось, что он кончит от одного только прикосновения чужих губ. Но Донхек резко выпускает плоть, тычется лбом в напряженный пресс – часто-часто дышит, стискивая зубы, морщится оттого, как все онемело. Минхен гладит его виски и нижнюю челюсть, пальцем проводит по липким, опухшим, наверняка карминовым губам – и хрипло: – Поднимись выше. – Я сам, – но Донхек вертит головой, невнятно отрезает, вновь раздраженный, психующий, потому что не смог, оказался недостаточно хорошим. Минхену хочется его крепко обнять – и он обнимает, когда вновь чувствует тяжесть на себе, прижимает обеими руками, надавливая и разминая затекшую донхекову спину. Они не сильно разнились в пропорциях, но сейчас, в окутавшей темноте, в опасности быть пойманными, Донхек кажется ему маленьким, хрупким, как ребенок, и он не трогал бы его лишний раз, если бы не чувствовал ладонь на своем члене. Вверх-вниз – у Минхена поперек гортани встает воздух. Донхек двигает рукой бережно, медленно, но плотно сомкнув пальцы – то давление, которое нужно, до вакуума в черепной коробке, до перевернутых теней перед глазами; Минхен целует вспотевший лоб, когда поддается, толкается в руку, не прося о большем – ему достаточно слышать Донхека, растворять на языке его соль, слизанную с губ. Ему достаточно того, что Донхек рядом – двадцать восьмая весна без него кажется смертельной, двадцать семь до нее – нереальными. Донхек что-то шепчет на ухо, когда белые вспышки выбивают все мысли из головы, и мир вокруг замирает на несколько секунд. У Минхена внутри растапливает лед окситоцин и клокочет безысходность оттого, что он не может растянуть эти секунды на сладкую вечность. Его руки вспороли ни один живот, передушили ни одно горло, оставили ни одну гематому, но им не чужда нежность – Минхен выкладывает всего себя в объятия до первых предрассветных лучей. Именно с ними Донхек уходит, тихо прикрыв за собой дверь, но он все равно просыпается – раскроенный, выжатый, дереализованный: может, ему это просто приснилось? Ногти расчесывают стянутую пленкой кожу на животе – под ними комкается когда-то размазанная сперма. Значит, все-таки не приснилось. Он поднимается на ноги – заторможенный и обессиленный, приближается к окну; вся спина болезненно тянет от синяков, оставленных стихией. На хмуром светло-сером небе нет ни единого облака – страшная пустота, и впускать свежий воздух в комнату не хочется: засосет через окно. Минхен любуется туманом, почти гладким пластом укрывшим землю, и моментально реагирует, когда тот расступается, вздымаясь мелкими вихрями. К додзе приближались двое, с запачканной одеждой и болтающимися ножнами, прикрепленными впопыхах; один из них, зажимая бок, опирался о товарища, еле переставляя ногами. Они поднимают головы, заслышав крики дежуривших у входа кохаев, и Минхен, не веря, кулаком ударяет о стену: в раненном самурае он узнал Джено.