my immortal

Джено никогда не медлил. Если отец пьяным возвращался из города, спустив все деньги на те-хан бакучи*, и в отчаянии поднимал руку на мать – он бил первым, не задумываясь, пусть и огребал потом так, что не мог встать несколько дней. Когда деревенские мальчишки собирались у реки и дрались по очереди, мерились силой, привлекали внимание девчонок – он выходил первым, пусть даже против него выходили старшие. Стоило господской коннице показаться у ворот – он уже красовался в первых рядах, глотал пыль, всклокоченную копытами – еще немного, и точно попал бы под них. Маленькому искрометному желанию – или детской нетерпеливости – достаточно было возникнуть где-нибудь на краешке подсознания, присниться под утро, засесть в памяти после подслушанного разговора между взрослыми, чтобы Джено сорвался с места – да и чего, собственно, ждать у моря погоды? Он первым вышел из толпы, когда конвой покойного отца Ли Чанджуна вербовал юношей на обучение и службу: в те годы было не так много междоусобных войн, власть сегуна укрепилась – и все же, самураи не молодеют, а будущее остается размытым. Из всех принятых решений это – самое лучшее: Джено не жалел, оставив перекошенные, старенькие качели, подвешенные к хурмовым деревьям, наскучившие речные драки, комнату на втором этаже, из которой открывался вид на растянувшиеся рисовые поля. Он смотрел в глаза матери в последний раз, не боясь оставлять и ее: мертвецы пока не научились выбираться из своих земляных темниц. Джено открывает рот редко и невпопад, не может привыкнуть к внушаемой дисциплине, взращенный на воле и вседозволенности, и так часто получает нагоняи от сэмпаев, что товарищи по рангу втайне называют его мазохистом. В нем теплится мечта стать самураем – самым сильным, самым выносливым, таким, чтобы от одного только упоминания имени у врагов тряслись руки – таким, чтобы никто даже не думал перейти ему дорогу. Говорят, с четко поставленной целью жить становится куда проще – и Джено жил бы да поживал, выбери он изначально другую тактику – как все. Не становиться изгоем, а втянуть себя в узы братства. Не идти против системы. Страх воспитывает предубеждение. Джено размахивает деревянным мечом – один, и знает наверняка, что в разгар битвы никто не прикроет ему спину. Этот факт злит его настолько, что из раза в раз он уходит с тренировочного поля последним – или его затаскивают в додзе взволнованные кохаи. Ты просто не можешь ни о чем думать, когда смертельно устал. – Где твой напарник? Услышав за спиной незнакомый голос, он даже не оборачивается, продолжая тренировать выпады. – Я сам по себе. – Если ты постоянно будешь выигрывать у воздуха – ничему не научишься. Давай со мной? И кислотный комочек ненависти снова болит и рассасывается где-то под горлом. С Джемином потренироваться у них не получилось, но знатно подраться и вытерпеть последовавшую порку – вполне. Вспоминая этот день, Джено смеется: ничто так, кажется, не объединяет, как повиснуть на заборе с голыми красными задницами. Джемин не простой деревенский мальчишка – сын самурая, и за это им восхищаются так же, как завидуют – много и неприкрыто. За разницей в сословиях, мастерстве и дисциплине у них есть кое-что общее: они оба у себя на уме, но если у Джено это защитные механизмы против внешнего, незнакомого мира, то Джемин словно на шаг впереди – взрослый, заключенный в теле ребенка. Джено один против всех – у Джемина нет предвзятости к статусу и есть Минхен, с которым он сближается по счастливой случайности. Сэмпаи точно назло ставят их в пару, и Джемин только подливает масла в огонь, когда лезет с бесконечными разговорами и непрошенными советами. Джено кажется – лезет ему в мозг, пытается перекроить, что-то исправить, дополнить и убавить; он спускает их сближение – неумелое, незаметное, но все-таки сближение – до примитивного уровня ощущений и наугад брошенных слов. Он учился понимать людей кулаками – так воспитывало его неуважение к отцу, уличные драки, творящееся в деревне насилие, – когда книги, наставления военных и чужие ошибки учили Джемина прежде всего орудовать словом. Джемин учился понимать Джено – тот для него был сложнее навязанной в детстве арифметики. Ночью, когда кошмары вырывали из сладкой неги и не давали впасть в нее заново, Джено на цыпочках сбегал на улицу, какая бы погода ни стояла. Падал на траву или голую землю, раскрывал руки – обнимал небо, любовался им – темным, безграничным, усеянным звездами, прикрытым облачной ватой, залитой светом зрелой луны. Два попавшихся огонька он ассоциировал с отцовскими глазами – и тут же возражал самому себе: такие, как его отец, попадают прямиком в Ад, не задерживаясь. И тогда он чувствовал себя в безопасности, чувствовал себя свободным и понятым: он не должен никому ничего доказывать, тишине хватит его широких объятий – она не будет просить большего. Однажды, одоленный дремотой и невероятно свежим июльским ветерком, он не заметил, как зашелестела трава от чьих-то шагов, и как в его ночное свидание вписался кто-то третий. Джемин упал рядом с ним наказанием, злой шуткой, вернувшимся за всю причиненную боль бумерангом – Джено в приступе возмущения задыхается, но упрямо молчит. Джемин молчит – тоже, мнет сочную зелень спиной, впитывает ее краску собственной сорочкой, и смотрит туда же, куда и Джено – в бесконечное, неопознанное пространство. – Ты, кстати, вообще не умеешь прятаться. И тогда Джено впервые медлит за всю осознанную жизнь. Перекатывается, вжимает Джемина в землю, замахивается – и не может ударить, потому что в мгновение понимает: у него нет никого ближе. Нет живой противоположности, в которой он отыскал бы себя – чертов абсурд. Джемин умнее его на целую энциклопедию, искуснее на несколько отцовских советов, но сейчас он – здесь, под ним, тоже измучен бессонницей и тоже нарушает правила, тайком выбираясь из додзе в неположенное время. Джемин видит и чувствует что-то, до чего Джено еще не дорос, оно спрятано под стопками их различий – явных и навязанных, и этого оказывается вполне достаточно, чтобы начать друг за друга держаться. Они, на самом деле, не небо и земля – что-то между. Линия горизонта. Джено принимает это интуитивно, когда постепенно открывается и не встречает любое сказанное Джемином слово в штыки. У того, оказывается, жизнь тоже не сахар: Джемин никогда не был уверен, что хочет пойти по стопам праотцов, не ощущал отдачи и удовольствия, вечно подвешенный в поиске себя – будто его послали на каторгу за преступление, которое он не совершал. Джемин не понимал смирения, навеянное иерархией – он верил в иллюзию выбора, одномоментно смотрел и вверх, и вниз, и это поражало Джено, привыкшего считать, что его судьбу кто-то давным-давно предрешил. Но не заставляло чувствовать себя не на своем месте: ему по-прежнему нравится держать меч в руках, нравится тренироваться и медитировать, даже вечные поклоны и дни по расписанию – начинают нравиться. – Если ты хочешь сбежать, я тебе помогу, – когда им исполняется шестнадцать, и сэмпаи разрешают после утренних разминок заниматься своими делами, они часто прогуливаются по лесу – охотятся, собирают ягоды, тренируются в стрельбе из лука, но чаще всего – разговаривают. Джено вытянулся, расширился в плечах, у него начинает пробиваться щетина – Минхен, периодически составляющий им компанию, сравнивает его с медведем и честно признается, что схватился бы за катану, встреться они в сумерках. Джемин по сравнению с ним выглядит нескладнее и оттого – как будто потерянным, апатичным – это врезается в голову Джено то ли назойливым страхом, то ли подозрением, в которое он до последнего отказывался верить. Поэтому однажды, скрывшись от чужих глаз за пышными кустами, он произносит: – Помогу. Но следом не пойду. Джемин жует кислую травинку, удобнее укладывает голову на скрещенные руки и выглядит так, как будто ожидал услышать что-то подобное. Представлял этот разговор и все пути отступления – от этого места, от судьбы, от Джено. Слушал себя и выбирал – и пришел к чему-то, ухватился. – Я не хочу уходить один. Не хочу расставаться, – но когда он говорит, его голос непривычно тихий и отрешенный – Джемина, всегда находящегося на шаг впереди, кто-то схватил за ворот и потянул обратно. – Я думаю… Я хочу стать тем, кем должен, чтобы поступить на службу вместе с тобой. Защищать и уметь защищаться. Как думаешь, мы могли бы… продержаться немного дольше? Никто никогда не держался за Джено так, как это делал Джемин. Они выпускаются – вместе, принимают присягу – вместе, встают с первыми лучами солнца, замыкают конвой наравне. У Минхена появляется Чанджун, юркий, вечно влезающий в приключения; они с Минхеном – огонь и вода, Джено думает, что их связь – воля престарелого господина, и эти вылазки на охоту, вечера в библиотеке, поездки в прилегающие города – неискреннее, навязанное, пока не присматривается внимательнее. Ни Минхена, ни Чанджуна он, оказывается, толком не знает. У Минхена появляется Чанджун, и на плоту безопасного и привычного остаются только двое. Они скрепляются намертво, ассимилируются: Джено – иногда – становится рассудительнее, Джемин – иногда – свирепее. Без выношенных чувств и признаний, без сомнений и страха – они никогда не говорят, кем друг для друга являются (Джено кажется, что всем). Ничего не усложняют. Из всех возможных этот – лучший расклад. Поэтому когда Джено открывает глаза и видит рядом с собой свернувшегося, прикорнувшего на его плече Джемина, он не удивляется, но вдруг чувствует смесь спонтанного и контрастного: облегчение – ломающим шквалом, замершим взглядом и страхом, что если моргнет – картинка исчезнет, растает припорошившим снегом, и горечь – оттого, что когда-то подумал, будто они никогда больше не встретятся. Будто он потерял Джемина навсегда – как так могло случиться? Он осторожно дотрагивается до его волос, убирает отросшую прядку за ухо. Джемин моментально просыпается: у него всегда был тревожный, чуткий сон. Они смотрят друг на друга долго, молча, почти не дыша, и у каждого в голове – океан нескончаемого, бьющегося штормовым предупреждением, опускающиеся на зрачковое дно переживания, которые так и останутся лежать там – невысказанными, но понятыми. – Больше никогда так не делай, – у Джено сухой, хриплый голос – он тут же откашливается и морщится от боли во всем теле. Джемин не отвечает ничего – лишь по-своему загадочно улыбается. «Ничего не обещаю». Эта ситуация – одна из тех, что в прошлом, и тех, что ждут в будущем; они друг от друга требуют только одно: всегда возвращаться. И пока что этому негласному правилу следуют. Джемин оттертый, свежий, перевязанный – вернулся совсем недавно, и Джено хочется так много спросить, но отчего-то он медлит: если псы Хикару обходились с ним плохо – он собственноручно вернется и прирежет каждого, – а когда решается, Джемин накрывает его губы своими – требовательно, крепко, словно запечатывая. Они не двигаются – просто чувствуют друг друга. И совсем не чувствуют время. – Простите, я… – дверь резко отодвигается, и Донхек, прижимающий к груди бутылечки с мазью, замирает, хлопая глазами. – А, тогда… попозже зайду. Он убегает так же быстро и внезапно, как появляется – Джемин не сдерживает смешка, отстраняясь. У Джено внутри закипает, он хмурится и невесело смотрит на дверь, так и оставшуюся открытой нараспашку. – А это еще кто такой? Джемин медленно потирает затылок, смотря туда же, куда и Джено. – Мне бы и самому хотелось узнать.

***

Ноги заплетаются, перед глазами мелькают вспышками коридоры, отблески света на паркете – Донхек бежит, не зная, куда и зачем – лишь бы подальше от свербящей внутри неловкости. Это оказалось в тысячу раз хуже, чем когда он случайно зашел в комнату Тэен без стука: тогда он хотя бы знал, сколько всего она пережила с Тэн и как долго они жили вместе. О Джемине и Джено он не знал ничего, кроме имен и теперь – что они, кажется, больше, чем друзья и боевые товарищи. Наверное, стоило догадаться еще тогда, когда Джемин, очнувшись, тут же велел отвести его в нужную комнату. Донхек все-таки спотыкается и падает, не удержавшись, растирает ладони о стыки между досками и больно ударяется коленками. Успевает вскочить и побежать дальше, на волю, прежде чем несколько учеников, заслышав шум, выглянули в коридор в поисках его источника. И он даже не знает, отчего ему не по себе: оттого ли, что эта связь – очевидный секрет, в который он ввязался так нагло и неосторожно, или оттого, что в нем разгоралась бессмысленная зависть. Он бы хотел что-то такое с Минхеном – чтобы держаться неразлучниками, и после боя лечить тело мазями, душу – проникновенными, теплыми поцелуями. Знать, за что и кого сражаешься, и помнить, что дома тебя всегда ждут. После той вылазки и изнуряющего возвращения с короткими перевалами он с Минхеном почти не виделся: тот лечил себя сам и прежде всего – крепким и долгим сном. Донхек не выходит из додзе – вылетает, забыв поклониться, неуважительно повернувшись спиной, и тут же спрыгивает голыми пятками на влажную после дождя землю, садится на корточки и опускает пощипывающие ладони в холодную, примятую каплями траву. Он бы обязательно опустил туда лицо, а еще лучше – сбежал бы в лес, обратился бы в лису и опустошил голову от ненужных, саднящих мыслей, охотясь на просыпающихся грызунов, но ему не везет встретить Минхена именно здесь и сейчас – осоловелого, растрепанного, со спущенным верхом кимоно. Минхен отводит руку, вслушивается в хруст костей и морщится от боли в растянутых мышцах – и Донхек готов поклясться, что он не видел ничего – и никого – красивее. Еще немного, и он точно расплачется. – Все в порядке? – Минхен проводит по нему взглядом сверху вниз, приподняв бровь, изо всех сил сдерживая усмешку, и Донхек, осознав, в каком положении находится, тут же выпрямляется, наспех вытирая ладони об одежду. Ему очень-очень хочется уметь возвращать время вспять. Или стирать у людей воспоминания: он бы обязательно стер у Минхена все моменты, когда выглядел глупо. Минхен отворачивается и кладет ладонь на поврежденное плечо – результат неудачно отраженного удара. Он мучается с ним уже несколько дней и примерно столько же пытается смириться с тем фактом, что Енхо запретил какие-либо тренировки до полного выздоровления. Донхек выжимает из себя максимум возможностей, забредает в дальние уголки леса и неизведанные степи за ценными травами, не спит толком, карауля дурно пахнущее варево в котле – и сдерживается, чтобы не прибить Минхена. Слегка. Потому что втайне тот наверняка разминается с деревянной катаной, спуская все его усилия в никуда. Минхен садится на крыльцо, тянется к наполовину пустой бутылочке и выливает немного темно-зеленой массы на ладонь, принимаясь растирать. Донхек приближается к нему крадучись, точно нашкодивший – или собирающийся нашкодить – ребенок и, дождавшись, когда тот попытается дотянуться до лопатки, выпаливает: – Давай помогу? Минхен слегка подпрыгивает от неожиданности, но кивает. Донхек собирает остатки мази между его слипшимися пальцами, другой рукой – откидывает выбившиеся из хвоста волосы, открывая больше пространства. Будь сейчас лето, парад одуванчиков под окном, он бы плел ему венки и косы – разумеется, пока тот спит… – Если продолжишь стоять и пялиться, то я сам, – в этот раз Минхен не сдерживается, звучит насмешливо и – ловит, обезоруживает; Донхек сглатывает и задерживает дыхание, касаясь холодными пальцами облюбованной солнцем кожи. У них такой контраст впервые – и впервые Донхек, отвечающий за тепло, не справляется со своей задачей: Минхен под его прикосновениями вздрагивает, покрывается мурашками. Он торопится растереть мазь по всей периферии. Донхеку кажется, что он никогда не привыкнет. Он касался Минхена бесчисленное множество раз, в тех местах, до которых добиралась не каждая юдзе, брал его настойчивостью, пользовался его слабостью и усталостью, и все равно – не может справиться с этим подспудным страхом, что Минхен пропадет, рассыпется, или отмахнет его руку жестким ударом. Никто никогда не скажет ему, что легче и безопаснее: бояться Минхена или позволять внутреннему демону втайне хотеть его сожрать. Между этими двумя состояниями Донхек рано или поздно взорвется. – Почему ты мне не рассказал, что Джемин и Джено… ну… – он сбивается и вместо того, чтобы продолжить, хватает бутылочку и добавляет еще мази, жалуясь, что ее не хватило. Минхен позволяет ухаживать за собой и почти не смотрит – этим не воспользуется разве что отчаянно робкий дурак. Тот оборачивается лишь на секунду, смиряя Донхека подозрительным взглядом. – Я не обсуждаю друзей. Тем более, это их дело… – он шумно пропускает воздух сквозь стиснутые зубы, когда пальцы надавливают меж пучками мышц. Донхек тихо извиняется. – Ты видел их? – Да. Джено пришел в себя, – мазь почти впиталась, но Донхек все равно продолжает гладить липкую кожу до мелких катышков под ногтями, о чем-то задумавшись. Решаясь. Если он не скажет этого сейчас, то Минхен точно вскочит и пойдет проведать Джено, забыв его еще на несколько нескончаемых часов. – А мы так можем? Его ладонь замирает на плече – Минхен рассматривает ее, прежде чем ответить. – Как – «так»? – Ну, сражаться друг за друга. И чтобы я мог говорить тебе все-все-все, а ты не смущался и не убегал под предлогом, что тебе срочно нужно умереть, – прилившая кровь жжет кожу на щеках, Донхек расправляет грудь, набравшись смелости, и чувствует себя так хорошо, что жалеет: почему он не сделал этого раньше? – Мы могли бы целоваться и жить вместе. Джено и Джемин ведь делят комнату вместе – а мы чем хуже?.. И он бы, наверное, продолжал этот список – пересказ собственных снов и затаенных мечтаний – бесконечно, если бы Минхен не потянул его за руку, заставляя обойти и встать спереди. Только сейчас Донхек замечает, как плотно поджаты его губы и притупленный взгляд смотрит куда угодно, но только не ему в глаза – Минхен такой… неловкий? Его берет детский азарт надавить – добить – и посмотреть, что будет: Донхек открывает рот, но выдает что-то нечленораздельное, когда Минхен расставляет ноги и тянет его к себе ближе, обнимает за бедра, утыкаясь лбом в туго завязанный пояс. Первое, что делает Донхек – молится, лишь бы у него не заурчал живот. – Дай мне время. Если бы он мог – точно закричал бы. И пусть все обитатели додзе знают, как осточертели Донхеку эти усложняющие минхеновы «завтраки». Но вместо этого он лишь приобнимает его за шею, мягко перебирая волосы у затылка, и пытается запомнить этот момент – перезаписать всю память для него, и в очередной раз благодарит божественную покровительницу за то, что Минхен не говорит ему «нет». Пока он на перепутье, в нем все еще живет надежда. Ради нее он готов потерпеть, сколько нужно.