my immortal

В конце апреля Минхен примеряет доспехи. Крепления плотно облегают кожу, пластины не упираются друг в друга на сгибах рук – почти идеально: он вернулся в прежнюю форму, окреп, раскрылся, чтобы оказаться в стальном коконе снова. Минхен рассматривает себя в зеркале изучающе, медленно поворачиваясь из стороны в сторону – и не может узнать самого себя. Осознать, что это действительно он. Полгода резких истощений и восполнения ресурсов – на износ, для организма – почти фатально, и как будет вести себя это тело на поле боя, будет ли оно исполнять команды вовремя, будет ли таким точным и проворным, как раньше – лишь вопрос времени. Позади него топчется Донхек, который, кажется, совсем не изменился. Точно проклят вечной молодостью. У него щеки, налитые румянцем, как в первый день, и вряд ли местная похлебка этому поспособствовала: с весной пришло тепло, разбухающая зелень и самое главное – отошедшие от спячки грызуны. В волнистых, лохматых волосах – застрявшие веточки, под ногтями – земля от бесконечных раскопок. Донхек ждет чего-то – на самом деле, Минхен знает, что именно – и распускается первым бутоном, как только световой день удлиняется на несколько минут. – Я бы не хотел с тобой биться, – Донхек завороженно смотрит, как отливает на солнце темно-красный металл. Минхен на это только смеется. – Неужели настолько плохо выгляжу? – Не. Просто страшно, – и он нарочито выдерживает паузу, прежде чем добавить полушепотом: – Страшно красивый. Минхен тянется к нему рукой, чтобы дать щелбан, но в последний момент цокает и отстраняется. Несносный мальчишка. Никто никогда не назовет его красивым так, как это делает Донхек – тихо, дрожаще, будто неуверенно – роняя слова случайно и тут же жалея, но впиваясь глазами неотрывно, обволакивая всего, пробираясь сквозь литые щиты и нещадно – до костей. Так хищник наблюдает за ничего не подозревающей жертвой. Минхен смирился со своей судьбой погибнуть от меча или от лисьей пасти, сомкнувшейся поперек горла, и если однажды Донхек сорвется с места, набросится на него, он не будет отбиваться. Только выставит руки, чтобы поймать его в полете. Умереть от меча или от любви – звучит благородно, почти сказочно. Покойный господин – этот вечный любитель легенд и романов – гордился бы им. – Никогда не говори так больше, – и он в последний раз проверяет, как держатся ножны, не выдержав и отвернувшись от пытливых лисьих глаз. – Мы опаздываем. Уже все собрались в зале? – Да, все ждут. – И почему ты говоришь об этом только сейчас? – Я… – Донхек растерянно хлопает глазами, будто Минхен спросил очевидную глупость. – Любовался? Потирая легонько ушибленный лоб, Донхек навсегда запоминает, что во второй раз удача поворачивается чем угодно, но только не лицом.

***

Низкий столик, не предназначенный для такого неприличного количества еды, чуть заметно прогибается к середине. Как только Донхек, плетущийся на шаг впереди, отодвигает дверь, заполонившие комнату разговоры стихают; ему в нос бьет запах переспелой, горькой вишни – любимый табак Енхо, и по ушам – хрипловатый смех выздоравливающего Джено, наконец-таки сидящего за столом со всеми, а не упивающегося похлебкой из джеминовых рук. Стихают – и немедленно продолжаются вновь: мужские языки, задетые спором, не могут долго держаться за зубами. – Тебе подошли доспехи, Минхен? – сквозь упирающийся голос Юты наставник звучит почти ласково: он разморен голодом и дымом, который, казалось, вот-вот поглотит все окружающее пространство. – Я доверил это дело лучшим подмастерье. Минхен, сложив ладони, легко кланяется, смущенно пряча лицо за отросшими волосами. – Они сидят, как вторая кожа. Спасибо, сенсей. До тех пор, пока бульон не оказывается выпитым до последней жирной капли, стекающей по подбородку, а кости не складываются в общую горку, никто не поднимает насущных вопросов. Донхек юркает палочками и отхватывает последние кусочки мяса буквально из-под носа Джемина – и победоносно взваливает их на минхенов рис, причитая, что тому нужно правильно и сытно питаться, словно не замечая, как смотрят на него остальные: ребенок, взросший в дикой среде, потерявший семью и обретший ее только спустя десятилетия, так и не научился традициям. За каждый проглоченный кусочек Минхен с этого момента обязан сделать ему предложение – и вина Донхека в том, что он с самого начала повел себя, как не всегда ведут любящие жены. Которой у Минхена, кажется, никогда не будет. Джено, не сводящий с него оценивающего взгляда, становится неожиданно молчаливым: постоянно шепчет что-то Джемину, и когда губами случайно касается места, где когда-то прилегала мочка – тихонько извиняется, успокаивающе гладя по плечу. Они всегда будут терять что-то, будь то мочка, глаз или целая конечность – другой вопрос, согласен ли был Джемин изначально на такие жертвы. Минхен знает точно: эти двое в прошлой жизни пообещали встретиться в следующей – ни одна часть тела не встанет в один ряд с божественным промыслом. – Мы одни не справимся, – дождавшись, когда кохаи любезно поменяют чай и уберут посуду, Джемин выстрелил первым – так же, как когда обсуждал дальнейшие планы с Минхеном. Они не спали всю ночь, вспоминая детство – на худосочной, еще не прогретой солнцем траве, как в старые добрые – не хватало только Джено, и наверняка вместе встретили бы рассвет, не разрушь их мерно текущие разговоры встревоженный Донхек. Минхен ничего не рассказал о своем спасении толком – лишь назвал его удачей, а Донхека, упрямо оттаскивающего его обратно в додзе, «как так можно», «ты же простудишься» – ее продолжением. Хотя был он, безусловно, самой Фортуной. Джемин, оставшийся на траве, смотрел, как судьба снова отбирает у него Минхена. У Минхена между лопаток – слабый ожог от его задумчивого взгляда: однажды ему придется вылить всю правду, раскрыть не свои секреты – просто потому, что у него нет выбора. Ни всякому господину служишь так, как скрепленному временем и сталью доверию. – Не справимся, – и он согласно кивает, выдерживая испытание молчанием: общность целей объединяла их узами, подобно кровным, но вести их – дело самого Минхена. – В деревне наверняка рыщут наемники Хикару, а сам он сидит в своих угодьях под надзором сегуна. Именно поэтому я предлагаю первым делом наведаться к господину Вону и попросить у него людей. Джено прищурился, о чем-то задумавшись. – Ты думаешь, что господин Вон настолько верен дружбе и доброй памяти о покойном господине Ли, что вытворит такое под носом у сегуна? – Они вместе сражались в той войне и вместе заслужили благосклонность сегуна. Господин Вон знает о Хикару и помогал нам перехватывать его корреспонденцию. Даже если старик начнет упрямиться, его уговорит Юкхэй: он любил господина Чанджуна, как брата, и просто так не отпустит тех, кто был причастен к его гибели, – чувствуя под столом донхекову ладонь поверх собственной, Минхен машинально сжал ее, поглаживая костяшки большим пальцем. И не понимая, как мог жить раньше без его поддержки. – В любом случае… это все, что у нас остается. В глазах остальных господ мы выглядим кучкой предателей. – Если так подумать, – Джемин кивнул, припоминая, – за все это время мы ни разу не видели флагов семьи Вон. Они так и не выступили: решили сохранить нейтралитет? Но я не поверю, что они могли сидеть сложа руки. Чего только один Юкхэй стоит: его наверняка сдерживали всем двором, лишь бы он… не наделал делов, – он замолкает, чтобы продолжить – более тихо и вкрадчиво. – Я это к чему: мы обязательно должны добраться до них и узнать, что происходит. И я уверен, что они ждут нас. С распростертыми объятиями или людьми Хикару – не узнаем, пока не увидим сами. Минхен зарывается пястью в волосы, морщась: одна только мысль о предательстве друзей семьи поднимала залежавшуюся, купированную когда-то донхековыми объятиями боль. – Раны Джено и нога Джемина только-только начали заживать. Даже с мазью Донхека… потребуется время, – он аккуратно выпустил чужую руку и встал из-за стола, кланяясь сенсею. – Мы выступим послезавтра. К этому времени они уже смогут держаться на лошади. – Я могу выдвигаться хоть сейчас, – Джено непримиримо сложил руки на груди, вздернув голову, точно не понимал, за кого Минхен его держит. Точно тот и забыл вовсе, из каких передряг они умудрялись выбираться вместе и какие расстояния пересекали, волоча друг друга. – Не можешь, – и Джемин мягко опускает ладонь на его предплечья, разбивая – заставляет опустить их на колени. Последнее слово остается за ним – и Джено, обезоруженный, поклявшийся в верности не только вассалам, не смеет спорить. Донхек от такого не может сдержать улыбки – расцветает ароматным яблоневым соцветием, наливается, как молодильное, только что сорванное, и смотрит на Минхена так вымученно-требовательно, что тот, не выдержав, отступает на один шаг.

***

Каким бы ни было жарким апрельское солнце, оно обманывает к вечеру, когда неуклонно опускается за линию горизонта – счет на секунды, и земля, истосковавшаяся по теплу, не умеющая сдерживать его подаренные крохи, холодеет моментально. Минхен потуже закутывается в кимоно и поджимает под себя ноги, удивленно смотря на Енхо: тот, сомкнув губы на узкой трубочке и носом выпускающий струйки белесого дыма, совсем не запахивается, не двигается – кажется, будто и не дышит вовсе; весь он – не концентрация полуденного марева, а мертвое отражение луны, обретшее свое место. Было время, когда Минхену казалось, что додзе тоже – его место, и не будь судьба так неоднозначна и коварна, наверняка и осталось бы. Найти святую обитель – маленькая мечта, чуждая, почти старческая – над нею бы посмеяться, но в мире, в котором они живут, нет ничего важнее. Найти дом. Минхену кажется – он уже нашел, таскал его на руках, обнимал за бедра, позволял касаться себя – всего себя – и как же было бы здорово, если бы никто и никогда не покушался на их спокойствие. Жить так, чтобы не чувствовать подвешенного над головой меча без ножен. Так, как Енхо, сидеть в распахнутом кимоно, не боясь простудиться, насыщать себя душистым табаком, коротать вечера, наблюдая, как меняется вид за окном, прежде чем замереть на несколько часов, и чтобы ладонь никогда не забывала, каково это – стискивать рукоять. Когда не станет его внутреннего напряжения – от смерти ли, от исполненного ли долга, – не станет и его самого. Минхен не представляет, как это – не посвящать себя служению кому-либо и никуда не бежать. Не представляет – и все-таки не боится: в момент, когда все исчезнет, лицо под ним застынет, катана выпадет из рук, небо зальется зловещим красным – он будет не один. – Донхек – не человек, ведь так? Ведь даже если от него отвернутся люди, с ним навсегда останется Донхек. – Да. Неминуемо и катастрофически Донхек – его предназначение. Енхо бережно укладывает трубку на крыльцо – пусть остывает – и рукой зачем-то машет, разгоняя вставшие в воздухе витки дыма. Во дворе, согреваясь, поют сумеречные цикады. – Я понял это не сразу, но, признаться честно, когда увидел его впервые… – сенсей мешкает и тут же слабо улыбается, подбирая слова. – Было в нем что-то… несвойственное. В его лице, волосе, бегающим глазам. Если бы я путешествовал или, как минимум, служил в постовой охране, предположил бы, что он иностранец. И отчего-то Минхен не сдерживает смеха, тычась лбом себе в колени – будто провинившись. Он пронес на территорию додзе заморского беженца – того, с кем учат квитаться в этих стенах. Будь оно так, все спали бы крепким, здоровым сном, но они оба знают, что в этот раз ни один меч – ни деревянный, ни стальной – не спасут от неминуемой гибели. Дух лисы поджигал дома, как спички, всякий раз, когда чувствовал опасность. Благо сейчас он спал внутри Донхека – набившего брюхо дичью и привыкшего к твердой подушке. – Мои сомнения оправдались, когда я отправился на охоту. Я часто видел, как Донхек убегал в лес, пока ты тренировался, и думал, что встречу его там – и вдвоем мы наловим больше. Но вместо него, в сплошной чаще, я наткнулся на кимоно, повешенное на сук, – вспомнив что-то, Енхо прыснул, похлопав себя по бедру. – Я прихватил его с собой… А потом кохаи прибежали ко мне жаловаться, что голый Донхек разгуливает по коридорам и мешает ученикам медитировать. И они смеются, как полагается старым друзьям – цепляясь друг за друга, пока один пытается сдерживаться, а другой – пугает птиц, спрятавшихся в цветущих кронах. Минхен, столько раз представлявший, с каким трудом будет объяснять людям настоящую сущность Донхека, бьется о реальность, как накрывшая скалы волна. – Енхо, – и Минхен неожиданно опускает формальности, когда придвигается к сенсею ближе, ногой подминая подол его кимоно и говоря полушепотом: – Почему ты так спокоен? – Я не рассказывал тебе? – и тот, нисколько не оскорбленный, улыбается, рассматривая первые звезды. – Моя мать, кажется, была кицунэ. Минхен подскакивает, таращась на Енхо – не шутка ли? – и когда понимает, что тот говорит всерьез – медленно оседает на пол. Он помнил покойного отца Енхо – лучшего друга господина Ли, второго мужчину, которого он встретил, как только покинул родной дом навсегда – и никогда не задавался вопросом, что стало с его матерью. И ему хочется верить, что это – единственное, что он о Енхо еще не знает. – Отец рассказывал мне, что встретил мою мать случайно, когда та купалась в диком пруду – он в шутку украл ее одежду и не отдавал, пока та не назвала свое имя, – говорит Енхо, и в его радужках красиво переливаются огни мертвых созвездий. – Они были из соседних деревень и виделись не так часто. Отец звал ее к себе, обещал кров и жизнь в достатке, но она отказывалась. Я даже зачат был не в постели, а на голой земле, представь себе, – смеется, умолкая на несколько томительных минут. – И однажды… она пропала. В деревнях творилось черти что: голодные лесные животные постоянно воровали скот и топтали посевы. Мужчины собирались в отряды, отлавливали их и убивали. От резкого порыва ветра его кожа покрывается мурашками. – Через год отец в очередную бессонную ночь вышел на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом и нагнать усталость. И вдруг увидел, как из кустов выпрыгнула раненая лисица, стискивающая какой-то сверток в пасти. Отец хотел подстрелить ее, но когда приблизился – не смог пошевелиться больше: глаза у лисицы были человечьими. И, как он сам говорил, точно такими же, как у девушки, которую он любил, – Минхен плывет, поддавшись зачарованному голосу. – Она оставила сверток у его ног и бросилась обратно в лес. Как ты мог понять, в свертке был младенец. Я. – А что стало с лисицей? Она не приходила больше? – Скорее всего, охотники ее выследили и добили. Отец рассказывал, что весь лес светился от факелов, – Енхо снова тянется к трубке и пальцем выковыривает успевший остыть табак, отбрасывая его прямо на саженцы тростника. – После той ночи выдались тяжелые годы. Неурожайные и бездетные. Я думаю… моя мать была последней кицунэ в округе. И знаешь, – прежде чем закурить, он повернулся к Минхену и посмотрел на него очень внимательно, словно намекая на что-то, – когда Донхек появился здесь… Все вокруг как будто ожило. Деревья, которые я собирался срубить к следующей зиме, потому что они перестали цвести, вдруг отяжелели от почек. Ты же помнишь Сычен? – Жену Юты-сэмпая? Конечно. Она же заправляет здесь хозяйством. – Юта сказал, что они… ждут ребенка. Она не могла забеременеть несколько лет, Минхен. Минхен накрывает лицо ладонями, пряча перекошенное от шока лицо: знал ли обо всем Донхек? Была ли это его осознанная помощь – или всего лишь влияние божества, заключенного в его теле? Сенсей гладит его по спине, успокаивая, окуривая пряным дымом – а у Минхена уголки губ расползаются в кривой и несдержанной. – После всего, что будет, – рука Енхо вдруг останавливается на его загривке, слегка сжимая, – вы могли бы вернуться с Донхеком сюда. Или хотя бы обосноваться неподалеку. Его присутствие нужно нашему краю. – Я поговорю с ним, – и Минхен поднимается – сначала на колени, а потом встает на ноги, расправляя подол, поправляя расслабленный пояс кимоно. Нужно возвращаться: наверняка Донхек опять проник в его комнату и теперь ждал под предлогом бессонницы. Или вовсе – подслушивал, прячась где-нибудь за стенкой, дверью или прямо во дворе, сосредоточив свой чуткий, нечеловеческий слух. Так, наверное, было бы проще. – Он не вернется без тебя, Минхен. Наблюдая за тем, как торопливо Енхо задвигает ставни, Минхен не может сдержать свербящей в груди нежности: неизвестно, удастся ли им еще раз так поговорить, или вообще – услышать голоса друг друга, стоит лошадям тронуться с места и поскакать навстречу неминуемой опасности. – Минхен, – напоследок сенсей окликает его. – Я думаю, вам нужно рассказать правду Джемину и Джено. Без доверия вы не сможете рассчитывать друг на друга в бою. Вместо ответа он лишь кивает – и выходит в коридор, беря курс на свою комнату. Южные леса даже не догадываются, сколько секретов в них собираются похоронить.

***

Он проверяет крепления еще раз и, не удержавшись, заботливо причесывает лошадиную гриву пальцами. Раннее утро – на редкость теплое и светлое – встречает их легкой дымкой над травой и спертым от влаги воздухом: дождь закончил лить совсем недавно; пока ученики спали, их учителя вовсю оббегали комнаты, проверяя, не забыли ли ронины положить что-то в дорожные мешки, и просто – выполняя поручения Енхо, которому плохо спалось ночью. Минхен разглядывает лица остальных – бледноватые, осоловелые, ничего не выражающие. Все они в оправданном напряжении: с этой минуты размеренные дни в додзе – всего лишь воспоминания, к которым они не раз еще обратятся, грея ноги у костра. Один только Донхек, пробравшийся к нему в футон под утро и пристроившийся аккурат под его рукой, умудрился выспаться и теперь любовно обхаживал одну из лошадей, точно знакомясь. – Минхен, – сенсей подзывает его к себе, и Минхен, помогавший Джемину перетаскивать вещи, незамедлительно подбегает к крыльцу. В руках у Енхо – красивые темно-красные ножны – точно такие же, как его новые доспехи, и на торчащей рукояти – фамильный герб семьи Ли. Минхен сглатывает, взволнованный, и часто-часто моргает, пытаясь справиться – с собою же. Нужен был только повод, чтобы понять, как ему тяжело на самом деле, и как разнежили, уязвимо вскрыли старые раны последние дни – с этими долгожданными встречами, ночными разговорами и боями на родной земле. Как только он возьмет эти ножны и закрепит их на своем поясе, дороги назад уже не будет. У Минхена не будет права на ошибку – и не будет права чувствовать столько, сколько он чувствует сейчас. – Я попросил сделать его для тебя, как только ваша лодка прибилась к берегу, – Енхо лукаво улыбается, и Минхену остается только догадываться, говорил ли тот всерьез или нет. – Я сделал все, что смог. Были ли полезны мои наставления – зависит от тебя самого. – Спасибо. Донхек, стоящий чуть поодаль, нервно кусает кожу вокруг пальцев и смотрит такими горящими глазами, что Минхену кажется, будто еще немного, и тот прыгнет ему на руки. Его распирает. Минхена – тоже, и его не хватает на сопротивление, когда тот обнимает – так крепко, что подминает грубую кожу доспех, горячо мажет по щеке: – Я так горжусь тобой. Так, как никто и никогда. И Минхен тянет его за талию к себе, выдыхает в волосы, зарывается, оставляет там поцелуй – один на миллион, пока Джено, наблюдавший за ними, чуть не выпадает из седла. – Поможешь мне взобраться? – Донхек отлепляется первым – с этим детским румянцем и взглядом, смотрящим куда угодно, но только не на Минхена – и тянет его в сторону, по дороге рассказывая, что ездил верхом лишь однажды. И что ему очень страшно. И что с Минхеном страшно не будет – тот ведь обскакал все южное побережье вдоль и поперек. Он крепко держит поводья, свободной рукой страхуя взбирающегося Донхека, и когда тот умещается на заднем краю седла – уверенно забирается следом, садясь впереди. Донхек льнет к его спине, обхватывает мертвой хваткой и – Минхен представляет это в своей голове и не может сдержать смешка – держит глаза закрытыми. Строит перед Джемином и Джено образ святого мученика. – Обычай не велит вас провожать, – Енхо, так и оставшийся на крыльце, в унисон низкому крику выдыхает плотное облако. – Идите с миром. Наблюдая за тем, как кохаи открывают ворота, и лошадь, ведомая Джемином, галопом бежит вперед, Минхен не может отделаться от ощущения, что покидает дом он совершенно новым, незнакомым человеком. Свободным и с чистой совестью исполняющим собственную волю. Тем, кто давным-давно обогнал смерть – та следовала прожорливой тенью и лизала голые пятки. И до тех пор, пока бедро по инерции бьют ножны, и кто-то, любящий его воспетой искренней и вечной, обнимает со спины, не смея упереться в нее кайкэном, этот человек будет продолжать выходить из гонки победителем.

***

Поджав к себе ноги и уложив подбородок на колени, Донхек с интересом смотрит, как Джено старательно трет лучины над кучкой подобранного хвороста. Он занимается этим с того самого момента, как они свернули с главной дороги и наткнулись на расчищенную торговцами поляну – идеальное место для ночлега: Минхен успел привязать и накормить лошадей, Джемин – разобрать мешки и нарвать примятой травы, чтобы подложить ее под головы. И теперь, пока те охотились на съедобную живность, они с Джено охотились на огонь – тщетно и муторно из-за прошедшего дождя. У Джено по виску скатывается пот, и взгляд такой убийственно усталый, что Донхеку становится не по себе. Они перебросились парочкой фраз, когда тот пришел в себя – и с тех пор больше не разговаривали. Из всех товарищей Минхена Джено был самым устрашающим с этим шрамом на брови и вечно нахмуренным, серьезным лицом – Донхеку не хотелось даже в шутку выводить его из себя. Когда он рассказал об этом Минхену, тот долго смеялся, успокаивая: Джено в их компании – самый милый и безобидный, если узнать его поближе. Сейчас этот «милый и безобидный», сломав очередную ветку, с громким чертыханьем отбрасывает ее в сторону и в последний момент останавливается, прежде чем разбить несостоявшийся костер ногой. Донхек, инстинктивно зажмурившись, про себя начинает молиться. – Черт бы побрал этот дождь, – Джено сплевывает, нашаривает рукой еще одну лучину и принимается за старое. – Не мог пойти в другое время, а? Так сложно? Донхек понимает, что больше не выдержит. Он терпел достаточно, чтобы не вызвать подозрений: дождался, когда остальные уйдут подальше в лес, не попытался разжечь огонь сам, не вызвал его – так, как умел, – стоило только Джено присесть на корточки. От скопившейся под ногами влаги у него покалывало в ступнях от холода – и это даже несмотря на слабую температурную чувствительность. Судя по тому, как мелко дрожат руки Джено, промазывая ветками, тому ничуть не лучше. Нужно сделать все незаметно. Достаточно маленькой искорки, чтобы захватить контроль полностью. Но чем меньше, тоньше, искуснее работа, тем больше она требует сосредоточенности: Донхек отталкивается, переваливает вес вперед, садится так же, как Джено – плечо к плечу, и закусывает губу, почти не дыша. Следя за тем, как трутся друг об друга лучины – и картинка вдруг становится замедленной. Вспышка. Стрельнувшая искра обжигает Джено пальцы – тот, ругаясь, отбрасывает ветки и обхватывает свои мочки, гневно наблюдая за хиленькой струйкой дыма. Донхек цокает: мог бы и лучше, – и позволяет будущему пламени разрастись, прогреть ветки – выпарить из них лишнюю воду с противным шипением. У той против магии не было никаких шансов. – Я так и думал, – увлеченный костром, Донхек не заметил присутствие Джемина и отпечаток заячьих внутренностей – на его стрелах. – Это повторилось. Снова. – Что ты имеешь в виду? Донхек оборачивается – и резко замирает оттого, как болезненно сжалось сердце: конец катаны, опасно приставленный к его шее, холодил кожу отчаяннее, чем не успевшие впитаться в землю лужи. – Ты не человек. Я видел собственными глазами, как горел заживо тот наемник. Так не бывает. Как и горящие мокрые ветки, – Джемин смотрит на него спокойно, неотрывно – и совершенно не выглядит как человек, способный на убийство. Донхек и не верил бы, что он способен, если бы в памяти не отпечаталось нанизанное на забор тело, под силой тяжести скатывающееся ниже. – Ты спас мою жизнь – и я тебе должен за это. Но ты не человек. Кто ты такой, Донхек? – Донхек испуганно пятится назад, подальше от лезвия – и лопатками натыкается на грудь Джено: тот подхватывает его за локти, отрезая все пути отступления. Как загнанный в клетку зверь. Или как лисица, угодившая в капкан – то, что ему ближе… и что рано или поздно должно было случиться. У Донхека в глазах – затравленный зверь, и придвинься Джемин еще на шаг – тот предсмертно выпустит клыки, не задумываясь. Надрывно колотится сердце, сбивается дыхание. Джено сжимает его руки, выламывая, но ему больше обидно, чем больно – в любое мгновение оказаться вспоротым за все жертвы, на которые он пошел. Теми, кого он пообещал защищать и кому подспудно мечтал помогать в сражениях. Умереть – просто за то, что он не человек, пусть и когда-то был им. И Донхек чувствует себя одним против всех. Заведенные животные инстинкты сжигают его кровь – им вторит костер, разом сожравший весь хворост, стрельнувший искрами – адское пламя, рвущееся к небу; Джемин поднимает руку, прикрывая лицо от жара, и делает шаг вперед, целясь ему в грудь. – Отойди, – но тут же останавливается, когда Минхен недвусмысленно укладывает острый край катаны ему на плечо. У него подол туники заляпан кровью – у Донхека все внутри шипит, как раскаленное масло, и хочется вырваться, закричать, сбить с ног – он бы так и сделал, не окажись хватка Джено поистине железной. Донхек рычит – и медленно втягивает носом воздух, раскладывает его на палитру. Минхен пахнет чужой кровью, не своей – животной. Значит, все это время он разделывал подстреленного зайца. Минхен успевает – и весь мир встает против двоих. – Выберешь его? – Джемин не убирает катану в ножны, осторожно поворачивает голову и смотрит на него из-за плеча. – Что ты творишь, Минхен? Минхен говорит – все равно что воет мистраль: – Он оставил свой дом, и теперь каждый день рискует жизнью ради меня. Если бы не Донхек, меня бы здесь не было. Я ни за что не предам того, кто мне дорог, Джемин. А ты – предал, когда оставил меня потрошить добычу и помчался сюда. У Донхека раскалывается голова – он из последних сил давит в себе слезы, давит слабость – любовь со всем прочим отдала ему именно это. Больше всего он ненавидел зависеть – от дома, от крестьян, от фаз луны, от взросших молитвами ростков, но зависеть от Минхена, от его прикосновений и доверия в один миг стало чем-то, без чего протянуть он не мог. И если бы время мотнуло вспять, а фатум ткнул в лицо знакомой развилкой – Донхек бы снова выбрал Минхена. Дружба, строящаяся годами, службой, детством, одной ложкой, обреченно шатается над пропастью, когда они высекают друг друга взглядами – долгими, неверящими, изучающими, будто видели друг друга впервые. За причудливыми спиралями дыма они сражаются не за жизнь и не за честь покойных господ – за право называть друг друга товарищами, и Донхек, стиснутый в грубых объятиях, лежит бесполезным камнем преткновения. «Молчи», – едким шепотом – на ухо, и это был первый раз, когда он полностью соглашался с Джено. Пусть даже и до этого у них не было возможности обменяться мнениями. Джемин прикрывает глаза, подавленный, и опускает катану. Держит ее несколько секунд, прежде чем выверенным движением загнать обратно в ножны. – Я не собирался его убивать. Не имею на это право, – он переводит бессмысленный взгляд на Донхека. – Мы находимся в одной лодке, Минхен. Мы оба… кого-то защищаем. В унисон его словам Донхек чувствует, как ослабляется чужая хватка. – Тебе нужно было с самого начала рассказать нам, – когда меч, поднятый ввысь, больше не приближается к плечу Джемина, Джено и вовсе отпускает его – Донхек, только этого и ждавший, стремглав летит к Минхену, обнимает его, лбом прижимаясь к груди. Чувствуя, как дико отбивает набатом по ней сердце. – Разве мы не заслужили знать? Все это время… мы жили под одной крышей с кем-то, кто в любой момент мог нас поджечь. – Он прав, – Донхек ерзает в перекрестье минхеновых рук, поднимает голову, больно утыкаясь подбородком и смотря снизу вверх. – Всего этого не произошло бы, если бы я признался с самого начала. – Это не то, с чего нужно было бы начинать знакомство, – и Минхен слабо улыбается, гладя его по плечу. – Я расскажу. Но для начала давайте поджарим этого гребанного зайца. Их разделяет костер, а кажется – будто целая баррикада. Джено медленно вертит тушку, нанизанную на палку, и когда языки пламени касаются только-только подпеченного мяса, в шутку произносит: – Донхек, давай потише. Нужно запекать жаром, а не самим огнем. И не смеется, когда Донхек лениво ведет рукой, заставляя пламя ухнуть вниз – медленно обугливать подкинутые ветки. Они ужинают молча; Минхен на Джемина почти не смотрит, зато рассматривает довольное веснушчатое лицо: Донхек успел наловить парочку крысок, зажарить их, и теперь с удовольствием оттягивал волокна с маленьких бедер. Жизнь все еще не подкинула ему ничего вкуснее. Когда он бросает обглоданные скелеты в потухающий костер, Минхен укладывает ладонь на его поясницу – Донхек уверен, что машинально, в поисках защиты или уверенности, и ему становится так трепетно и хорошо, что он спокойно выдерживает взгляд Джемина исподлобья. Они есть друг у друга – любая внешняя угроза кажется незначительной. – Слухи о том, что меня спасла лиса, правда. Джено встрепенулся – от Донхека не ускользнуло то, как он моментально сгреб ладонь Джемина в свою. – Донхек – кицунэ. Именно он вытащил меня из клетки, – Минхен делает паузу и переводит невидящий взгляд на Донхека, – и вылечил раны. А когда узнал, что я собираюсь сделать – отправился вместе со мной. Он был рядом… все это время. Донхеку хочется снова разжечь костер, чтобы никто не заметил его горящих ушей. – Он может обращаться в лису. Вызывать пламя. Обманывать и лечить. И все, что бы он ни сделал, всегда шло во благо. Джемин устало трет ладонями лицо – обдумывает услышанное, свыкается, и Донхеку вдруг становится его жаль. Несколько дней назад он чуть не потерял любимого и висел на волоске от смерти, встретил друга, которого считал пропавшим навсегда – и теперь должен был принять тот факт, что в метре от него сидит кицунэ. Незамедлительно и так, чтобы без лишних вопросов – на ответы больше не хватало времени. – Я… понял тебя, Минхен, – наконец, произносит Джемин. – И должен извиниться за то, что устроил – и перед тобой, и перед Донхеком. Я доверяю твоему решению, но не требуй от нас довериться Донхеку так быстро. – Это не просто, – Джено кивает и встает на ноги, отряхиваясь. – Нам нужно время. И Донхек, не сдержав ухмылки, тут же оборачивается на Минхена. – Вы не представляете, как часто я слышу эту фразу, – ехидно и колко – Минхен нервно сглатывает. – И поверьте… в этом плане у меня терпения не занимать.