my immortal

– Мы пойдем первыми. Разведаем обстановку и посмотрим, как на нас отреагируют. Ждите сигнал, – Джемин резко тянет за поводья и разворачивает лошадь боком, кивая Минхену. – Если мы не появимся в течение получаса… бегите. С низкого пологого склона поместье семьи Вон, торчащее из-за ворот, выглядело маленьким карточным домиком – вот-вот развалится от легкого дуновения ветра. Минхен помнил: то лишь игра цвета и расстояния, – им достаточно приблизиться, чтобы спички превратились во внушительные колонны, поддерживающие господские балконы, а крошечные черные точки – в постовых, охраняющих главный вход и принимающих гостей. Были ли они гостями теперь? Что, если старик Вон примет их, как злейших врагов? Одна только мысль, что на Джено и Джемина могут накинуться люди Вон, заставляла Минхена отрезвляюще бить себя по груди. Он слез с лошади и протянул руки – Донхек послушно спрыгнул следом, плотно обхватывая его талию бедрами, и отказался спускаться, пока Минхен не согнулся, опасно нависнув над травой, и не стряхнул его самостоятельно. В донхековых губах – пережеванная травинка, и щеки, облюбованные солнцем, покрылись новыми веснушками – темные-темные крапинки, россыпь микроскопических поцелуев. Легкомысленность, которой он порой завидовал: Минхену нужно научиться отдыхать и иногда – просто не думать. Хотя он был уверен, что даже у Донхека такое выражение лица – все еще напускное. – Отведи лошадей вниз: нельзя, чтобы нас заметили, – ведь когда Минхен просит, тот молча делает – без пререканий и закатанных глаз. Берет поводья и спускается с лошадью, которую боялся поначалу, нарывает пучок свежей, молодой зелени и тычет им в слюнявую морду. Минхен уверен: никто никогда так тонко не понимал его, как Донхек. Не чувствовал, когда нужно сдержаться. Он поворачивается и складывает руки на груди, слегка щурясь: лошади Джемина и Джено превратились в едва заметные движущиеся пятна. Ворота перед ними открываются – и вскоре те пропадают, оставляя Минхена один на один с болезненной неопределенностью. Их могут убить – сейчас, пока он стоит в нескольких сотнях метров и просто наблюдает за облаками, скрывающимися за острыми гранями крыш. Могут пытать – изощренно, долго, отдавая дань праотцам, пока он, рассчитывая время по внутренним часам, размышляет, в какую сторону поскачет – сбежит, как позорная крыса. Даже несмотря на условия Джемина и тот факт, что если не Минхен поведет людей против Хикару, то и никто больше. Их операция – высеченное розгами, вбитое в голову в стенах додзе, вывитое взаимной надежностью, опытом сражений и вылазок – и все равно случается, что Минхен не может справиться с последствиями их решений. Не должно быть так, чтобы друзья отправляли друзей на верную погибель. Но они отправляют – и никто не скажет слова против самурайского кодекса чести. Стоя здесь, на вершине склона, позволяя ветру выбивать волосы из пучка, держа ладонь на рукояти катаны, еще не пропитавшейся кровью, Минхен больше не называет себя ронином. Он потерял дом, хозяина, роль правой руки, размеренную жизнь сборщика налогов, но он не потерял ориентиры. И если нет кого-то, под чьим флагом он мог сражаться и за чье имя молиться – он будет сражаться и молиться за себя. Донхек смеется – где-то вдалеке, как только лошадиный язык оставляет случайный влажный след на его запястье. Все внутри Минхена сжимается, когда он замечает приближающийся силуэт. Он свободную руку отводит за спину и подает Донхеку сигнал – тот реагирует моментально, подскакивая с земли и отводя гордое животное еще ниже – на ровную землю, готовясь в любой момент взобраться на седло. Силуэт останавливается на середине отрезка, соединяющего их с поместьем Вон, и Минхен узнает в нем Джено – он машет рукой, крича ему что-то неразборчивое. Минхен не видит его лица, не до конца понимает настроения его голоса, но то, что тот все еще жив и способен передвигаться – уже хороший знак. – Донхек, – он спускается и подхватывает поводья, – пойдем. – Все хорошо? – Да, – на одних контрастах надежды и без сбивающего с толку «наверное» и «я думаю». Тело Минхена вмиг становится легким, точно не своим, от прострелившей радости: пусть на какое-то время, но они нашли обетованную землю. Место, в котором смогут побыть в безопасности. Смогут ведь?

***

Шлейф чабреца мажет по лицу, как только дверь перед ними открывается, и Минхен на это блаженно прикрывает глаза: шли долгие месяцы, порой – целые годы, а старые привычки не оставляли господина Вона. Как только стрелка механических часов пересекала восточную координату, он незамедлительно откладывал все дела и устраивал чаепитие – с семьей, если был в добром расположении духа, или в гордом одиночестве – если день не задался с самого утра; жалок был тот, кто просил аудиенцию в священный час тишины и абстрагирования от государственных дел. Минхен не знал, сколько сейчас времени. Но почему-то думал, что, возможно, это был первый раз, когда господин Вон сделал исключение. Хозяйские девушки ведут его и Донхека до нужной комнаты; сталкиваясь с косыми взглядами патрулирующих самураев, Минхен физически ощущает, как твердеет, словно доспехи, его похолодевшая кожа. И он не знает совершенно, как это расценивать. Донхек крепко держит его за руку, переплетя пальцы, пряча это интимное прикосновение в складках съехавшего кимоно, в то время как ладонь Минхена все еще придерживает ножны: отразить направленный исподтишка удар от кого бы то ни было, защищать – на уровне инстинкта. Это может быть ловушкой. Это может быть проверкой. И в любом случае – это становится опасным. Солнце заливает пол, на нем танцуют тени, отбрасываемые Джемином и Джено – те, сидя на коленях, принимают чашки, от которых витиевато тянется пар. У старика Вона мелко дрожат руки вопреки редкой проседи в щетине и отсутствующим морщинам: для своего возраста и военного опыта за плечами он выглядел слишком хорошо. Юкхэй шутил порой, что это благодаря девственницам майко, из раза в раз выбирающих его своим покровителем. Он резко останавливается, и Донхек по инерции врезается в его плечо, тихо ойкая. В комнате, помимо самураев и хозяина был еще кто-то – его фигура, сидящая против солнца, была Минхену смутно знакома. И когда тот, отпив, говорит первым, у него больше не остается сомнений. – Сегодня воистину знаменательный день, – в том, что это был господин Сато – чиновник сегунатской администрации всего южного региона. Но им он стал совсем недавно. Прежде всего господин Сато приходился другом Чанджуну Ли – того, чье имя Минхен пытался очистить ценой жизни. Минхен низко кланяется, боковым зрением замечает, что Донхек стоит, как вкопанный – и тогда незаметно убирает руку ему за спину, давит, заставляя повторить за собой. – Я не надеялся увидеть вас, господи Сато. Господин Вон. – Щенок выжил, – грубым, тягучим, словно деготь, голосом произносит старик Вон, даже не смотря в сторону Минхена – все его внимание было приковано к наполняющейся чашке. – Вырос и теперь обнажает клыки за своего хозяина. Недаром говорили, что из всего помета ты – самый выдрессированный. Минхен прикусывает губу: что и ожидалось от матерого вояки. Получив кивок, они проходят в комнату и садятся на подготовленные подушки. Донхек, попавший под яркую полоску, забавно морщится, еле сдерживая чих, и жмется к его плечу – прячется. Минхену кажется – не только от солнца, но и от чужих пытливых глаз. – Слукавлю, если скажу, что мы вас не ждали, – признается Сато, и его хитрый, выработанный привычкой взгляд медленно проходит по каждому. – С того самого момента, как пришла весть о побеге Минхена. То, что вы добрались в целостности и сохранности, действительно чудо: вас ищут не только люди Хикару, но и другие наместники, уверенные в предательстве покойного господина Ли. Воздух вокруг раскаляется, фантомно трещит и громыхает – Минхен медленно втягивает его носом, чувствуя, как болезненно пульсирует в висках. – Могу я быть уверен, что эти люди не придут сюда, как только вы покинете резиденцию господина Вона? – Твои сомнения звучат как оскорбление, Минхен. И тогда он облегченно закрывает глаза, не в силах справиться: им ничего не угрожает. Сейчас. В старике Минхен был уверен: окажись тот враждебно настроенным, они бы уже давным-давно висели на катанах, как местное украшение, или убегали, оставив товарищей умирать от рук, даривших последнюю надежду, – для тех, у кого кожа срослась с рукоятью, иных методов не существовало. Как и мудреных словесных хитросплетений: Минхен, для которого вся жизнь – борьба с судьбой, знает это не понаслышке – и потому, обращаясь к господину Вону, говорит прямо: – Нашу деревню оцепили люди Хикару. Я пришел просить у вас людей для ее освобождения. – Ли Минхен, – старик впервые смотрит на него – так, что сперло дыхание, и ноги будто пригвоздило к полу. – Отец твоего покойного господина был самым близким мне человеком – ближе, чем родные сыновья, в которых я воспитал дух воина. На поле боя мы повидали больше, чем мог повидать обычный крестьянин за всю свою жизнь, – он хрипло откашливается, запивает мокроту чаем и молчит какое-то время, прежде чем договорить: – Я могу дать тебе людей. Я могу дать тебе отряд Юкхэя, которому не терпится вздернуть Хикару на ближайшей площади. Но в этой вылазке я могу потерять своих самураев и, самое главное, могу потерять сына – для того, чтобы утолить жажду мести, а потом наблюдать, как тебя и твоих товарищей карают люди великого сегуна. Ты понимаешь, о чем я? И Минхен понимает – так ясно и отчетливо, что стискивает челюсть до проступающих желваков, выдерживая тяжелый взгляд старого вояки. Он идет в гиблую неизвестность – и тащит за собой невиновных, чьих-то любимых детей и братьев, просит довериться себе вопреки клейму изменника и бунтовщика – и все это так и осталось бы пустой местью, залитыми кровью глазами, расплавляющим органы комком необузданной ярости, окажись Минхен таким беспечным дураком, каким выглядел сейчас. Правда в том, что Минхен в первую очередь думает о безопасности других и в последнюю – о безопасности собственной. – Нам нужно попасть в деревню и добыть доказательства вины Хикару, – чеканит и сжимает кулаки до побелевших костяшек – Донхек, замечая, осторожно подхватывает его под локоть в жалкой попытке успокоить – или успокоиться. – Перехваченные письма с иностранцами. Корреспонденция со здешними господами. Личные распоряжения. Имена подставных персон в администрации, – на этих словах руки Сато, придерживающие чашку, замирают в воздухе. – Я не могу гарантировать, что все останутся в живых. Даже я. Но, так или иначе, мы должны добраться до них первыми. И если я не смогу поразить Хикару своей катаной – его сможет поразить обманутый сегунат. В комнате повисает тишина, прерываемая едва различимыми вздохами. – Где гарантия того, что эти доказательства еще существуют? – Они хранятся у человека, который обязан мне жизнью. И он… хочу сказать, изворотлив не по годам. Минхен не знал, жив ли был Чону, стоял ли по-прежнему его ветхий домик на перекрестке – но он и не узнает, если они не пробьются сквозь вражеский патруль. Пока оставалась хоть какая-то возможность, освещающая путь, точно путеводная звезда, они должны были двигаться вперед. Хотя бы попытаться. Если и умирать, то только на родной земле – и в окружении тех, кто никогда не отрекался. – В том случае, если вы действительно добудете эти доказательства… Хикару получит сполна, – на лице у Сато расцветает решительность, никак не сочетающаяся с чиновнической сластью. – Я позабочусь об этом. Свяжусь с сегунатом как можно скорее. Они должны пересмотреть свое решение… и снять все порочащие обвинения. Минхен вместе с остальными легко кланяются, не говоря ни слова: каждый ожидал окончательного вердикта от хозяина поместья. – Отряд Юкхэя тренируется каждый день. Я думаю… рано или поздно он бы отправился самостоятельно. Этот паршивец меня слушает – и все равно делает так, как считает нужным, – господин Вон впервые по-доброму улыбается, и вокруг его глаз тонкими сеточками ложатся морщины. – Тебе нужно поговорить с ним лично, Минхен. Я дам вам ночлег и подготовлю к дороге, но у вас есть три дня, прежде чем люди сегуна прибудут сюда для инспекции. – Вас тоже в чем-то подозревают? – Как и всех, кто был так или иначе связан с семейством Ли. С этими словами он ставит пустую чашку на блюдце – и механические часы громким ударом оповещают о конце церемонии.

***

Поместье Вон не выполняло функций додзе – прежде всего это был обычный жилой дом, место для приема гостей, хранения сбережений и документации, а теперь – временное убежище для Минхена и его друзей. Но, несмотря на это, совсем неподалеку – за оградой выстроившимися анисовыми деревьями и вездесущим бамбуком, развернулась огромная площадка – этакий домашний полигон с бесконечными следами от копыт, соломенными манекенами и разбросанными домиками, в которых каждый оттачивал то, что ему нужно было: искусство сражения на деревянных мечах или веру во Всевышнего и великий сегунат. Прошло около года, как Минхен бывал здесь лично – наперегонки проскакивал с хозяйским сыном круги, натаскивал свою лошадь в маневрировании, себя – в обезоруживании противника, будучи верхом, и с тех пор мало что поменялось: только сердцевина поля затянулась мелкой пыльной травой, а к конюшне пристроили еще одну. У тех, кто лил кровь за смену власти, такие тренировочные поля – все равно что отдушина. Воспоминания о прошлом. Пропитавшее сердце чувство безграничной силы. Самураи пропускают их, провожают короткими кивками и напряженными вдогонку взглядами, ничего не говоря, и Минхену от этого – никак, он привык к подобной атмосфере, смиренно ждал ее духоты и немногословности, но для Донхека, тоскующего по своевольности, беспричинным улыбкам на лицах, всепрощении даже за самую наглую выходку, находиться здесь – хуже, чем вымаливать прощение, сидя на горохе. Он говорит об этом Минхену – и не раз, семафорит шумным, сопящим дыханием, стиснутым рукавом кимоно, и терпит – за все то время, что они путешествовали вместе, он и впрямь воспитал в себе стоическое терпение. Минхен обещает сводить его на онсэн и сыграть на биве* народные песни – такие, какие он не слышал за всю свою полуторавековую жизнь ни в одном окия. Когда Джено и Джемин уходят в конюшни проверить, как обращаются с лошадьми Енхо, он тянет Донхека дальше – к вытоптанной дорожке. В этот раз она была немноголюдна: последний круг добивал один-единственный всадник с непокрытой головой – точно не верил в волю случая и не предполагал даже, что в какой-то момент может оказаться на земле. Минхену кажется, что таковы все члены семьи Вон: они заточены на успех с самого детства, верят только в себя – порой даже на грани пустого высокомерия. И именно поэтому господин Ли, вытащивший старика из череды передряг, заручился его негласной поддержкой. Таким был Юкхэй – рисковым и, возможно, излишне доверчивым к себе, своим людям и своей лошади, которую выбрал еще в детстве – чистым наитием. И, казалось, ничто не может его сломить или удивить, но как только очередной поворот оказался позади, и Юкхэй вскинул голову, шальными глазами смотря на тех, кто преградил ему путь, Минхен не без ехидства отметил: он – все-таки смог. Тот резко тянет за поводья, кричит что-то утробное, непонятное, и лошадь, привставая на дыбы, с возмущенным ржанием останавливается в метре от них. Испуганный Донхек, доселе толкающий Минхена в сторону, побелел, как холщовое полотно, и вымученно закатил глаза, едва слышно бросая: – Иногда я жалею, что связался с тобой. Юкхэй – взлохмаченный, разогретый тренировкой – долго рассматривает их, приоткрыв рот, и в его необычно больших глазах мимолетом проносится столько всего, что у Минхена внутри, за каменной скорлупой, что-то скукоживается, жалобно поскуливая: как же давно они не виделись. И сколько всего пережил Юкхэй, хороня лучшего друга без возможности отомстить. Он спрыгивает с лошади, не глядя отдает поводья в руки подбежавшему помощнику, в два прыжка сокращает расстояние – и обнимает Минхена так крепко, наваливаясь, что чуть не сбивает с ног. Зажатый в тиски Минхен чувствует спиной, как дрожат его руки. – Это правда ты? – Юкхэй нехотя отстраняется, перекладывая большие ладони на минхеновы плечи, и трясет зачем-то. – Ты… так изменился. Но ведь это ты, Минхен? – Я тоже рад тебя видеть. Мир вокруг замирает – секунды на то, чтобы собраться. Самураи продолжают тренироваться, будто ничего не видели. Юкхэю кажется, что, если он отпустит Минхена, тот растворится, пропадет, исчезнет, как когда-то – от него осталась лишь истоптанная, подаренная Чанджуном лента для волос, – и потому он не убирает руки. Донхек на это закатывает глаза и отходит, не в силах переварить: Минхен даже не представляет, каким образом тот умудряется сохранять самообладание и не портить момент колкой собственнической фразой. – Вы уже виделись с отцом? О чем я, – и Юкхэй бьет себя по лбу, не рассчитав силы и тут же принимаясь забавно растирать покрасневшую кожу. – Вас бы сюда не пропустили. Минхен, я так рад. Я уже не надеялся увидеть тебя снова. Ты очень… вовремя, – и он внезапно серьезнеет, отводит взгляд – проходит им по каждому замешкавшемуся воину. – Когда выдвигаемся? – Откуда ты знаешь? – Эти люди… – он указывает на маленькие секционные домики, в которых прямо сейчас мужчины скрещивали деревянные мечи – Минхен видел это из-за отодвинутых дверей. – Тренируются день и ночь, чтобы однажды единым строем двинуться на земли треклятого Хикару. Это мои люди. Но вместе с флагом семьи Вон они понесут флаг семьи Ли. У Минхена за грудиной бьется загнанно и аритмично – он подрывается с места, резко оборачиваясь лицом к Юкхэю, сдерживаясь, чтобы не схватить того за грудки. И злится – до выступающих яремных, когда в ответ на это тот лишь довольно улыбается, гордый собой. – Ты шутишь? Это открытый призыв к войне, Юкхэй, – стальным голосом начинает Минхен, давя не весом и не ростом – неотрывным взглядом. – Это не имеет смысла. И тогда Юкхэй слегка качает головой, не меняясь в выражении – только подкрепляя его оголенной в глазах щенячьей радостью, – и смотрит куда-то Минхену за спину. – Это не имело смысла, пока ты не пришел сюда, – он фиксируется на чем-то – на ком-то – и вдруг складывает губы в восхищенное «о». – Кто твой очаровательный спутник? Они оба оборачиваются на Донхека – того настолько засвербило от увиденного, что он решил отдать кусочек своего беспредельного тепла хозяйской лошади. Обнимая ее за шею, едва дыша, он тихонько смеялся в ухоженную гриву, расплетая ее пальцами, пока зубы, способные откусить полруки, как ни в чем не бывало жевали поддетый краешек кимоно. Ноздри у животного то и дело вздувались, расширялись – обнюхивали его всего. Так животные и знакомились. Запахами. – Это… – но Минхен не успевает ничего сказать: Юкхэй, наконец, разорвав объятия, аккуратно его обходит и приближается к Донхеку со спины, пораженный картиной. – Лулу никому не позволяла себя касаться, кроме меня, – он смеется и мягко убирает ткань из горячей пасти. – До сегодняшнего дня. Пойманный врасплох Донхек постепенно, движение за движением, отпускает лошадиную шею и отходит, кривясь оттого, как пропитавшееся слюной кимоно касается кожи. И с вызовом глядит на Юкхэя – будто на его фоне не казался совсем крошечным. – Меня зовут Донхек, – и он кивает на Минхена, так и оставшегося стоять в стороне. – Я спас его и помог добраться до юга. Но вся его спесь разом меркнет, сыплется на землю избытком талька, когда Юкхэй подхватывает его за запястье и, наклонившись, оставляет легкий поцелуй поверх выступающих костяшек. – Я рад познакомиться с тобой, Донхек, – он улыбается – широко, оголяя белоснежные зубы, и сохраняет такое положение еще немного. У Донхека над губой разом выступает испарина, и щеки отбирают у закатного неба самые яркие краски. – И должен сказать тебе спасибо за то, что привел моего друга сюда. После ужина я мог бы… показать тебе окрестности и рассказать, как мы сражались с Минхеном бок о бок. Минхену достаточно одной искры, одного жалобного, бегающего взгляда, чтобы вспыхнуть – не так, как хворост под мановениями рук Донхека, но так, чтобы сжечь все удовольствие и легкость от встречи. Тело, пригвожденное к земле, моментально отрывается – Минхен не чувствует своих шагов, но слышит, как внутри обваливаются выстроенные стены. Так не должно быть. Он заставляет себя верить, что эта реакция – не его, чуждое, но его руки – и только его – перехватывают донхеково запястье в ответ, его глаза – и только его – смотрят на Юкхэя так свирепо и предупреждающе, что становится страшно. Не за него – за себя. У Донхека пульс бьется синхронно тому, что отбивало у него под ребрами. – Я собирался отвести Донхека в онсэн после ужина , – он пытается говорить как можно спокойнее, и это странно резонирует с лицом, желающим если не смерти, то кровопролития. – Он занят. – И после онсэна? – И после онсэна. Юкхэй отвисает – и смеется. Заторможенно и неискренне – в попытке сгладить. Донхек шепчет, что ему больно, и осторожно размыкает минхенову хватку, заменяя запястье пальцами – в знакомом, вечно недостающем, подобно воздуху, переплете. – Что ж, тогда не буду вам мешать, – и Юкхэй предусмотрительно отходит на шаг, вместо белого флага поднимая раскрытые руки. – Встретимся на ужине. Там все и обговорим. Они кланяются друг другу, и Минхен торопится увести ничего не понимающего Донхека с поля. Минхен наивно полагал, что самая ресурсная, выжимающая последние соки эмоция – это ярость с ее резко отключенной головой, прыгающим сердцем и необдуманными, импульсивными поступками. Как оказалось, была не только она. Просто он никогда ни к кому этого не испытывал. – Ты ревнуешь. Донхек говорит за него, толкая с дороги и прижимая к ближайшему дереву. Когда Минхен смотрит куда-то в сторону, тот накрывает раскаленными ладонями его щеки и просит посмотреть на себя. Непринятие так искренне и отчаянно бьется в агонии, что в первые секунды Минхену хочется сбросить его прикосновения и убежать – прямо в чащу, путаться ногами в корягах и хлестать нависшими ветками по лицу. Жаль, что не получится от самого себя. – Скажи, что ты ревнуешь, – Донхек плохо скрывает бесноватое веселье – у него дрожит голос, к чертям летит терморегуляция, от влаги в глазах дразняще танцуют блики. – Ну скажи же. И Минхен не выдерживает – останавливает на нем взгляд, тяжело дыша, и вместе с угрозой выпаливает столько злости, что ее хватило бы, чтобы вечно подогревать котел, уготованный для Хикару. – Я распоряжусь, чтобы нас заселили в одну комнату. И никого больше. Для Донхека это все равно что признание. – Я поцелую тебя. Клянусь, Минхен, я поцелую тебя сегодня – и буду целовать до самого утра. Минхен через силу отстраняет его за плечи и обходит, возвращается на тропинку. У него все еще шумит в ушах, и ноги передвигаются вяло, неохотно – вечно спешащий куда-то Донхек на это только смеется, окрыленный, подскакивающий, задевающий его широкими рукавами кимоно. Цветущий. – И все-таки… – он на мгновение успокаивается, идя спиной вперед. – Юкхэй безумен. Сотворить такое… на глазах у всего отряда. Чувствуя укол вины, Минхен поджимает губы, щурится, высматривая за холмом ворота. – Юкхэй – младший ребенок в семье. Это значит, что от отца ему достанется… самая малость. Если, конечно, старшие братья не погибнут раньше, – Минхен успевает подхватить споткнувшегося о камень Донхека и отвешивает ему легкий подзатыльник. – Он неконкурентоспособен. И потому делает, что хочет, особо не задумываясь, что скажут о нем в высшем свете. И когда Донхек смотрит на него, нахмурившись, Минхен поясняет: – Его уже несколько лет обвиняют в мужеложстве.

***

Раны, размягченные донхековой мазью, затягивались мистически быстро – так быстро, что Джено хотелось перед сном оставлять краской пометки на периферии и утром рассматривать, насколько затянулась кожа, как далеко отступили подтеки. Когда на месте дыры не осталось даже и шрама, он вернулся к тренировкам: в том месте, где были подрезаны мышцы и апоневрозы, ему чудилась каша, заключенная в плотную оболочку – во всяком случае, что-то такое он представлял, стоило несильно ударить туда кулаком. Джено все еще должен быть несокрушимым. В поместье Вон этот принцип, граничащий с клятвенной необходимостью, проел до самых костей, взвинтил, стоило шагнуть на тренировочное поле и увидеть откинутое в дружеском поединке тело незнакомого самурая. Тот скрючился от боли и стерпел насмешку от товарища – и это ничто по сравнению с тем, что видел Джено во время кровавой бойни в лесу, в родном поместье, когда выносили тело убитого хозяина: тогда никто не мог дать ему второй шанс – только во второй раз разрубить сухожилия. Он рассматривает лошадь, на которую сядет в следующий раз лишь для того, чтобы вернуться в фамильную деревню – в прошлое, отраженное в кошмарах, но в этот раз – наяву. Мимо тех мест, где он терял литры крови. В дома, где люди Хикару рыскали в поисках золота и насиловали женщин. Никто не мог дать ему второй шанс. Он смотрит на Джемина – тот оправился, не хромает, держит спину ровно и кажется, будто совсем не переживает. Это настораживает Джено больше всего: его излишнее молчание, уход в себя – верный признак одолевших мыслей, постоянного обдумывания чего-то. Джено ждет, потому что это их негласное правило: Джемин ничего не скажет, пока не созреет, не дойдет до ответа сам. Джено любит аксиомой и не нарушает ни одно их общее правило. В этот раз Джемин до ответа так и не доходит. – Когда все закончится, – он прерывает звук медленных поцелуев, звездным небом оставленных на животе, своим тихим, вкрадчивым голосом. – Что с нами будет? Джено отрывается, подтягивается на руках и укладывает подбородок поверх его грудины – не давит, и осоловелым, размазанным от возбуждения взглядом скользит по его лицу. Не говорить, что они могут умереть, и всегда думать наперед так, точно они будут жить вечно – еще одно правило. Выцеженное надеждами и мечтами – ему не место в этом мире, ему никогда не остаться в самурайском кодексе чернильными пятнами, ему суждено быть похороненным вместе с их останками, и все-таки… Все-таки они достаточно молоды и зависимы друг от друга, чтобы написать свой собственный кодекс. Настоящий свод законов. – Мы будем свободны. Закрепить печать горячими кровавыми поцелуями. Джемин смотрит в потолок, и у Джено возникает спорадическое желание посмотреть туда же, куда и он, но целованное под ним тело такое мягкое, теплое, живое, что не оторваться – его снова кроет; он носом ведет до ключицы, втягивает до лопнувших легких родной запах. Джемин пахнет, как он. Или наоборот. Они так часто трогают друг друга, что, наверное, просто обменялись кожей. – Куда мы отправимся? – Джемин не унимается, отвечает на его прикосновения лениво, и тогда Джено останавливается. Он переводит вес в сторону, ложится рядом, и тычется в стык между красивой, тонкой шеей и плечом. – Туда, где нас примут. К тому, кому мы сможем служить. – И много ты таких знаешь? Он подцепляет пальцами его слегка влажные после онсэна волосы и трет между подушечками, раскладывает на смоляные нити, задумавшись. – Мы могли бы помогать Енхо-сэнсею. Учить молодняк, как учили нас когда-то. – Как-то ты не шибко смахиваешь на учителя, Джено, – маска сосредоточенной отрешенности раскалывается переспелой ягодой, как только Джемин смеется и совершенно не уворачивается от легкого толчка в бок. – Но если серьезно… У Енхо-сэнсея и без нас помощников хватает. А старик Вон… Не знаю. Прожженный вояка. Он дружил с моим отцом, но, кажется, на меня его благосклонности не хватило. Тогда Джено привстает на локте, проверяя, плотно ли закрыты ставни, и шепотом спрашивает: – И что ты предлагаешь? Улыбка Джемина проседает, и глаза, обращенные к потолку – или сквозь него, этажи, перепутья веток, прямиком в небо – вмиг становятся стеклянными и невидящими. – Ничего я не предлагаю, – отвечает глухо и сворачивается, прилипая лбом к широкой груди Джено. – Я просто… хочу, как раньше. Боги, я так скучаю по нашей прежней жизни, Джено. Поездки по деревням, шутки господина Ли, постоянные гости, церемонии, гейши… Даже по бандитам у того потухшего вулкана скучаю. Он ненадолго замолкает, чувствуя, как сухая, мозолистая ладонь гладит его, и весь покрывается мурашками. – Знаешь, что я понял? Мы отомстим за господина Ли. Обязательно отомстим. Но даже после этого вряд ли заживем, как прежде. Нам будет постоянно чего-то не хватать. Пальцы Джено поднимаются выше – от локтя до выступающей плечевой, вдоль поката, и линия челюсти – конечной остановкой. Он гладит щекоткой, едва прикасаясь, и это так неидеально сочетается с грустным, отрицающим взглядом. – Самое главное, что мы будем друг у друга, – его рука замирает. – Я готов служить любому господину, выполнять любую работу – только рядом с тобой. И он целует Джемина – быстро и настойчиво, молясь, чтобы тот не выдал самое страшное. «Тогда давай не будем никому служить.»

***

Когда тело обволакивает горячая минеральная вода, и в нос бьет резкий, едва перекрываемый растущим поблизости жасмином запах соли, Минхен позволяет себе закрыть глаза и натянуть на голову мокрое от пара полотенце. Старик Вон сорвал куш, когда решил возвести поместье вблизи источника: теперь в его распоряжении были целых два онсэна, перегороженных сплошной стеной бамбука, – главная слабость чиновников, изредка покидающих кабинеты. Конечно, он никогда не опускался до подобных уловок – задобрить едой, показать лучших скакунов, подлить сакэ в чашки на плавающем подносе, – но этим пользовалась его расчетливая жена, прогнозировавшая неудачные переговоры. К счастью, господин Сато был из тех, кому достаточно было выпить домашнего чаю. – Минхен, ты здесь? Он отзывается на голос: Донхек, только-только закончивший намыливать тело и волосы, окатившийся прохладной водой из бочки, нерешительно ступал по влажному камню, придерживая полотенце на талии. Минхен впервые, кажется, видит его тело почти полностью нагим: за эти полгода он всегда отворачивался, боясь, что тот решит снова обратиться в женщину. – Осторожно, – он привстает с кладки и перемещается в противоположную сторону онсэна – навстречу Донхеку, и протягивает ему руку, помогая залезть. – Тут скользко. Как только его бедра оказываются наполовину в воде, полотенце летит на берег. Донхек резко садится – и бьется копчиком, не ожидая, что ступень будет так высоко. – Не спеши, – сквозь смех говорит Минхен и садится рядом, наблюдая, как сморщенное, точно прошлогоднее яблоко, выражение лица сменяется расплывшейся улыбкой. – Нужно было мыться быстрее: я бы показал тебе, как правильно. И чего ты так копошился?.. Донхек ему на это ничего не отвечает, скатываясь ниже – так, что кромка воды едва касалась ноздрей. Удостоверившись, что с Донхеком все в порядке, и где-то у себя в голове он уже вышел на связь с Инари, Минхен забывается, чувствуя каждую растопленную мышцу, то, как рефлекторно ведет его тело к центру – будто утягивал маленький водоворот. Это продлится недолго: совсем скоро заноют старые раны, сращенные кости, зачешутся многолетние шрамы – история, высеченная на его коже белесыми полосками. Вода лечит, но ничего не бывает просто так. За все нужно платить. Минхен платит – воспоминаниями, сопровождающими каждую вспышку боли. Под боком выныривает Донхек: он все-таки не удержался и погрузился под воду полностью, – и тихий скулеж отвлекает Минхена от докучливых мыслей. – Ты открывал глаза? – цокая, он мягко останавливает чужую ладонь, без конца растирающую закрытые веки. – Дай посмотрю. Донхек кренится, наваливается на него, слепо тычется, как котенок, и хмурится, грузно дышит – Минхену кажется, что температура воды резко повысилась. У него лопнувшие капилляры и затуманенный, расфокусированный взгляд, но даже таким он достает до самой глубины. – Мне как будто песка туда насыпали, – жалуется и устраивает голову так, чтобы минхеновы пальцы коснулись его щеки. – Никогда так больше не делай, – и Минхен послушно гладит, пока Донхек пытается проморгаться и сдержать предательски собирающиеся слезы. Когда одна слезинка – мутная, наверняка горькая и терпкая на вкус – все-таки срывается, Минхен тут же растирает ее. Вот так просто. Касаться Донхека так, как не касался ни одной юдзе, вливать нежность руками, способными лишь карать и бороться – удивительно просто. У Донхека красивые, пунцовые от разогнавшейся крови губы, они слегка приоткрыты – близко и маняще, призывно, пока у Минхена – тонкие, плотно сомкнутые. Донхек дышит спокойно, почти неслышно – он в своей среде, в своем диапазоне комфортной температуры, а Минхен – задыхается, проигравший перед ним, собой, своей жизнью, своим сердцем – то вырисовывает кульбиты, стреляет по реберному каркасу. Минхен просидел в онсэне дольше, чем Донхек, но бедра у того все равно горячее, ощутимее – настоящий растопленный воск, жидкий металл, и Минхен чувствует это собственными, когда Донхек взбирается на него, пряча руки за шею. Подтягивая себе. Приникая лбом и осекаясь в попытке что-то сказать. Игра на контрастах, в которой у него нет ни шанса. Минхену кажется, что ему будет много даже одного участия. – Если ты меня остановишь, – Донхек на нем дрожит, но Минхен не может понять, от чего именно. – Я сварю тебя заживо. Он в этом даже не сомневается. Первое, что Минхен чувствует, когда Донхек накрывает его губы своими – растворенную в воде соль. Их поцелуй именно такой – жадный, порывистый, звучный и жгуче соленый. Донхек исследует его пылко, но бережно, умело проникает в рот, не играется – вылизывает изнутри, словно нутро пойманной полевки, и Минхен млеет, позволяя вести. Он не представлял, что в Донхеке может быть столько страсти и неистовой прыти – его учило время, пережитые войны, раболепие перед гейшами. Минхена же учили проститутки, которые его не любили. Он ладонями накрывает донхекову талию, прижимает к себе – обжигается, и отрывается от берега, сплавляясь окончательно. Донхек стонет ему в губы, кусает, а когда чувствует кровь – тут же ненадолго отрывается, лишь для того, чтобы бросить: – Прости, – и целовать, целовать, целовать – так, как рисовал у себя в голове эти месяцы, протянувшиеся мотком бесконечности. У Минхена горит кожа под каждым донхековым прикосновением, он не чувствует ничего ниже пояса, не чувствует прокушенной губы; Донхек – наемничья пытка, тяжелое испытание от сэмпая – у Минхена не находится иных слов, чтобы описать свою любовь. Его любовь именно такая: через пот, кровь и слезы. Терпеть сквозные ранения, рассекающие воздух розги, бессонницу, онемевшую спину от постоянной езды. Губы Донхека, его ластящееся, распаренное тело, то, как он трется о его плоть, зажимает свою – между их животами. Минхену так хочется любить его – сильно, не боясь, без остатка, жертвенно прыгнуть в вечный костер, стать его последним топливом. Его ладони скользят ниже, очерчивают мышцы, торчащие края подреберья, стискивают ягодицы – Донхек на это тихо шипит, промазывая губами, оставляет несколько беспорядочных на его щеке расцветать новыми ожогами. – Донхек, – Минхен не зовет, но молит, и тогда Донхек останавливается, прильнув лбом к его плечу. – Я никогда не делал это с мужчинами. – Мне обратиться в женщину? У Донхека сбито дыхание, на подбородке – размазанные остатки кармина; он смотрит затуманенно, потерянно, просит, чтобы с ним что-нибудь сделали, чтобы это сделал Минхен – как делал это с юдзе или с кем-то, о ком он еще не знал. Минхен рассматривает его лицо, мнет его щеки, лижет нижнюю губу и думает, что не видел никого красивее и невиннее. Ни одна гейша, городская красавица или элитная куртизанка не сравнится с Донхеком. Ни одна не будет смотреться так идеально на его бедрах, как Донхек. И никого он не сможет захотеть так же. – Не нужно, – и когда у Минхена от соли сводит горло, голова кружится от гипертермии, он откидывается назад, тянется за полотенцами. – Мы пробыли здесь слишком долго, пойдем. Ему трудно держаться на ногах, еще труднее – придерживать полотенце, топорщащееся на уровне паха. Минхен успокаивается лишь тогда, когда, присев на низкий табурет, Донхек по команде опрокидывает на него ведро прохладной воды, смывая остатки соли – но не смывая фантомные следы от рук и поцелуев. Минхен откидывает голову назад, убирает за спину мокрые волосы, и тогда Донхек, склонившись, целует его в лоб, как ребенка. На футоне он целует его иначе – языком разводя губы, выдыхая в рот, не смея прикоснуться, дразня, и в следующее мгновение – обволакивая всего, подсасывая, нежно и трепетно. Ткань под их головами моментально намокает: они не удосужились просушить ни тело, ни волосы, – и Минхен толкает Донхека в бок, меняет их местами, оказывается снизу, не разрываясь – пусть хотя бы одна сторона останется сухой. Прекрасно понимая, что они не будут спать порознь. – Я никогда… – Я знаю, – Донхек улыбается ему в шею, выцеловывая проступающие мышцы. – Я сделаю все сам. – Нет, – хрипя, Минхен привстает, и они почти сталкиваются лбами. – Покажи мне, как. Как нужно касаться… чтобы тебе было хорошо. Ночи с юдзе научили его только двум вещам: женщины любят, когда их трогают за грудь, и входить в них лучше тогда, когда промежность оставляет на простыне пятно. Но даже в этом Минхен сомневается: ни одна юдзе не скажет, что ей неприятно – тогда она потеряет деньги и заслужит пощечину от хозяйки публичного дома. У Донхека в глазах – боке летнего фестиваля, плывущие по воздуху бумажные фонари и свечи, опущенные на кувшинки – ярко переливаются блики. Они смотрят друг на друга, не дыша, и Донхек, поверивший, наконец, в услышанное, перехватывает его кисть. – Мне нравится… – он ведет минхеновой ладонью по своей шее, – здесь, – и тогда Минхен припадает губами там, где когда-то трогали его пальцы, постепенно спускаясь к ключице, следя за тем, как тяжело вздымается чужая грудь. Как одобрением клокочет в глотке донхеков голос – Минхен целует, свободной рукой гладя его по спине и тут же – прижимая к себе, вновь меняя местами. – А еще здесь, – у Минхена подрагивают пальцы, когда Донхек гладит ими соски. Он захватывает их между подушечками, слегка давит, скручивает, пробуя, удивляясь тому, насколько мужчины чувствительны здесь – Донхек под ним выгибается змеей, запрокидывает голову, поджимая колени. Минхен не может не целовать открывшиеся участки – он пробует Донхека на вкус заново. И не может сдержать интерес, когда языком ведет по ореоле. Донхек сжимает его волосы и шепчет, как ему хорошо, Минхен все делает правильно, пожалуйста, не останавливайся, он может спуститься ниже – ему нравится, когда его гладят по животу, прикладывают к нему что-то теплое. Минхен спускается. Неожиданно становится легко и понятно – потому что в какой-то момент Донхек, смеясь от щекотки, признается: – Мне нравится все и везде, когда это делаешь ты. Минхен целует его тазовые косточки – с каждой стороны, и гладит по бедрам, успокаивая, разнеживая – вверх-вниз. Грудь липнет к соленой, влажной коже на лобке, к жестким курчавым волоскам: он чувствует донхево напряжение, но ему не хватает смелости справиться с ним – так, как когда-то справились с его. Донхек, словно прочитав мысли, хлопает его по плечам, подзывая к себе – и Минхен послушно приподнимается, тянется к распухшим губам, вновь целуя. – Не нужно делать это ртом, если не хочешь, – выдыхает Донхек, гладя его костяшки. – Возьми его в руку и представь, что ласкаешь себя. Минхен берет не сразу – гладит место рядом, решаясь, борясь с подспудной мыслью, что он не на своем месте, но Донхек целует его, отвлекая, млеет под ним, опережает – сжимает его член у основания, и когда Минхен сбивается – вышептывает: – Вот так. Они ласкают друг друга руками, губами, изломанным дыханием, стекающим потом, размазанным между. Донхек отводит ноги ему за поясницу, касаясь холодными пятками выступающих позвонков, и между ними не остается пространства, за которое еще можно было ухватиться. Минхену хочется довести Донхека до исступления, двигаясь то быстрее, то медленнее, с силой – или прикасаясь одними кончиками, собирать ногтями смазку, скопившуюся в ямочках между растянутыми мышцами. Донхеку хочется вылизать Минхена всего, но вместо этого он впивается зубами ему в плечо, клеймя на несколько дней. Стискивая челюсть, резко выдыхая тому в подбородок, Минхен думает, что не просто на ближайшие – на все оставшиеся. Реальность врывается холодным, пропитанным водой и потом футоном, когда Донхек отталкивает его, роняет рядом с собой и взбирается сверху. Он ведет тазом, прокатываясь членом по члену Минхена, берет оба в ладонь, и Минхен, дезориентированный, не в силах справиться с тем, что видел и что чувствовал; он впивается в его бедра мертвой хваткой. Он весь – патологически замерзший, кровь оттекла в пах и немного – в губы, которые Донхек прокусывает от поцелуя до поцелуя. Минхен не сразу замечает, как тот убирает скользкую от смазки руку назад – лишь тогда, когда тело на нем мелко вздрагивает, и Донхек задерживает дыхание. Ему больно. Минхен ловит его тихий стон ртом, выпрямляясь, ладонью исследует направление, а когда пальцами касается складки между ягодиц – силится что-то сказать. – Мне нужно подготовиться, – объясняет на опережение Донхек, часто-часто дыша. – Иначе я не смогу принять тебя. Всего. Донхеку больно. Минхен, привыкший купировать страдания подаренной быстрой смертью, сменяет меч на ласку: забывает о себе и целует его шею, каждую жилку, ведет языком по ключицам, ладонью – по его члену, мне так жаль, и не знает, куда деться – лишь бы не сгореть по частям. Он сражался за то, чтобы лицо Донхека никогда не искажали ни страх, ни боль – и в одночасье стал их причиной. Ему становится легче. Минхен заставляет себя поверить в это, когда сведенные брови расходятся, морщинка разглаживается, Донхек приоткрывает рот, пытаясь отдышаться, и ресницы его дрожат так, будто он загадывает заветное желание. Минхен не знает, сколько ему нужно времени, сколько пальцев и чем они помогут, как заменят плоть. Маленькие, тщедушные пальчики. – Можно мне попробовать? Донхек открывает глаза, силится сфокусироваться на его лице и неуверенно кивает – Минхен как по команде подминает его под себя. Но прежде, чем смочить собственные пальцы – он так и не решил, слюной или подсохшей смазкой – он вспоминает что-то и тянется к дорожному кимоно. – Что такое? – ослабевшим голосом спрашивает Донхек, растирая все еще красные после онсэна глаза. Он на грани. – Я думаю, это может помочь. Он смазывал ямсовым маслом стальные крепления доспех, экипировку лошади и никогда не представлял, что оно может пригодиться для чего-то подобного. И все-таки Минхен выливает немного на руку, распределяет, касается влажными, скользкими пальцами донхековых ягодиц, раздвигая, и когда входит – осыпает градом поцелуев его плечи, вслушиваясь в дыхание. В нем жарко и тесно – не так, как в мягком, податливом лоно женщины. Донхек жмурится, призывно разведя ноги, загнанно дышит и стискивает его руку, меняя угол, и в какой-то момент резко прогибается в спине – и тогда Минхен впервые слышит его громкий, протяжный стон. Он продолжает проникать так, как показал ему Донхек; его ведет от звуков потрескавшегося голоса, от того, как проступают донхековы рельефы, как стискивают крепкие, поджарые бедра его талию, как Донхек умоляет не останавливаться. Когда Донхек хочет больше, последняя цепь, окольцевавшая Минхена поперек горла, размыкается. – Потерпи, – он накрывает его своим телом, придавливая к футону, успокаивающе целует в висок и аккуратно входит. Донхек под ним расслабляется и почти не двигается – глотает ртом воздух, привыкая, принимая его всего. Сжимая так, что темнеет в глазах. Минхен начинает двигаться, силясь вспомнить, как Донхеку было приятно, отыскивая нужный угол, и ему кажется, что это намного сложнее, чем орудовать катаной. Любовь – это искусство, которое ему еще предстоит познать, невербальное общение – самый трудный экзамен длиною в ночь, но Минхен старается, когда берет его член в ладонь, поддерживает его за поясницу, медленно, проникновенно целует его, забирая каждый стон, каждый всхлип, каждый выдох. Донхек горит, мечется под ним, оставляет на спине сатурированные кровью царапины и обнимает его так крепко, словно боится потерять навсегда. Минхен без слов обещает ему, что никогда его не оставит. И подписывает смертный приговор губами.