my immortal

Время затянулось поперек шеи тугой петлей. От мнимой асфиксии он его почти не чувствует – ни когда всю комнату объял солнечный свет, ни когда за задвинутой дверью послышались нерасторопные шаги тех, кто давно проснулся и не хотел пропустить завтрак; Минхен, сморенный усталостью, выжатый до последней капли, заснувший лишь под утро, воспринимал это мятыми отголосками. Их проведывали: свежий, прохладный воздух, лижущий плечи, вырывал его из дремы, – но каждый раз Минхен открывал глаза слишком поздно. А когда сознание вернулось к нему окончательно – отпустил в надежде, что то были Джемин или Джено. Тело Донхека – горячее, клейменное, мягкое, прилипшее к его собственному, идеально подогнанное под его форму, как две детальки складной картинки – оставалось самым лучшим объяснением. Минхен бы не смог так же – ясно и бесстрашно. У него всегда были проблемы с красноречием, когда дело не касалось защиты родины и чести. Он знает наверняка: Донхек притворяется спящим, лисье чутье и отменный слух не могли позволить ему так долго находиться в забытье – и нисколько его в этом не упрекает. Будь его воля, он бы растянул утро на все оставшиеся дни. Обагрил бы его легкими поцелуями, оставленными на чужом плече. Донхек морщится, кривит нос, точно вот-вот чихнет, и нехотя разлепляет глаза. Минхену кажется, что он понимает без слов. Донхек смотрит на него так, как смотрел на нежаркое весеннее солнце и пробивающуюся первую траву, на поджаренных грызунов, на Тэен, наносящую на лицо грим плавными движениями кисточкой, на гейш, распускающих в руках веера – точено и опасно, на… Так, как смотрят на то, что сильно любят. – У тебя грязь в уголке глаза, – именно этим Донхек решает прорезать нависшую идиллию, и Минхену, если честно, пора бы перестать удивляться. Он тянется к его лицу – Минхен перехватывает его пальцы губами, целует выпирающие костяшки, неотрывно наблюдая – и Донхек под его взглядом сжимается, роняет сдавленный, хриплый смех в ключицу, прячется, прижимается лбом к груди. Все такой же уставший и разнеженный. Минхен сохраняет его в памяти ласковым предмайским воспоминанием о ленивом утре, пропущенном завтраке, запахе отцветающих камелий, вьющихся волосах, щекочущих подбородок – о несбывшейся молодости, которую подарила ему двадцать восьмая весна. – Я не умылся… – Минхен уворачивается совсем неохотно и в итоге подставляется – Донхек целует его, не шевелясь – просто приложившись. Минхен чувствует кусочки кожи на его подсушенных искусанных губах. Когда Донхек расчесывает его волосы, играясь, пытаясь заплести их в косу, Минхен мрачно смотрит в сторону окна с четким осознанием, что впервые не хочет покидать комнату. За ее пределами кипит жизнь, мелькают тени, о чем-то переговариваются самураи, женщины плетут острыми языками сплетни – запущенный механизм вечного двигателя, но он не его создатель и не тот, кто запустил – всего-то лишняя деталь. В прикосновении донхековых пальцев – фантомная надежда, что все образумится без его участия. Енхо отсек бы его розгами, такого большого и взрослого, за соблазны далеко не самурайские. – О чем задумался? Донхеку надоело возиться: он просто заплел высокий пучок и теперь обнимал со спины, уложив подбородок на плечо. Минхен сдерживается, чтобы не откинуться назад и не разлечься на нем, как вальяжный господский кот. – Когда все закончится, – не важно, как именно: катаной, отнявшей жизнь, или признанием посмертно, – когда ты исполнишь свое предназначение… Куда ты отправишься? Донхек громко сопит и стискивает его поперек талии. – Я думал, что мы вернемся в наш храм? – бросает неуверенно и долго тянет гласную, прежде чем объяснить: – Там мой дом. Где бы я ни находился, я все еще посредник богини – у меня есть обязанности перед ней и обычными людьми. А ты… Ты ведь так здорово помогал крестьянам. Мог бы и продолжать. Служил бы городу, пошел бы в городской патруль. Был… рядом. Разве ты не заслужил спокойную жизнь после всего, что пережил? Минхен оборачивается на него, и чем дольше Донхек смотрит ему в глаза, тем тише и слабее становится его речь – иссякает едва различимыми обрывками. – Донхек, – и Минхена снова жжет эта застывшая добрая грусть на его лице – так нещадно и больно, что хочется молиться. Он подбирает его ладони и нежно сжимает похолодевшие пальцы. – Я родился здесь и вырос. Отыскал друзей и поднял на уши всех, кого только мог. Я… черт, я бы так хотел, чтобы ты остался здесь, Донхек. Со мной, – Минхен сбавляет тон, шепча почти на ухо: – Енхо сказал мне… что на юге почти не осталось кицунэ. Здесь никогда не преклонялись перед Инари – и страдали в тяжелые годы. Мы могли бы начать… заново. Но здесь. Донхек молчит, поджав губы, и взглядом гипнотизирует пол, часто-часто кивая. Ну конечно. Ни у кого из них не было преимуществ, чтобы уступать, и тем более – никакого права, чтобы обесценивать чувства друг друга. Чувство долга. Уважения. Привязанности, воспитанной кровью и бессмертием. – Мы поговорим об этом потом, ладно? – и не зная, что еще сказать, Донхек вскакивает на ноги, протягивая руку. – Нам нужно поесть. Вперед. В конце концов, любовь – это прежде всего жертва.

***

Минхен зовет его на тренировочное поле, но Донхек – пленник ненужных ассоциаций – на это только отнекивается. Он убегает на кухню, к женщинам по локоть в масле, к детям, ворующим фрукты с высоких столов, и напрашивается помогать – так, как помогал когда-то в небольшом северном городишке. Усердно и объемно – как и подобает ребенку Инари, забывшему утренние молитвы; отправившемуся не в паломничество, а вершить правосудие – проливать кровь чужими руками; возлегшему с мужчиной, которого любил слишком сильно – иногда сильнее, чем свою богиню, подарившую ему вторую жизнь. Теперь Донхек не уверен, что он действительно тот, кем являлся несколько месяцев назад: от служителя храма у него осталось только кимоно характерной расцветки. Но хозяйки принимают его именно таким. На заднем дворе, стирая самурайские туники, прорезывают тишину вопросами о задабривании лисицы, о плодородии, о женском начале; просят погадать, а когда Донхек осторожно упрекает их – помолиться вместе. – Прямо здесь? – те озираются друг на друга в смятении, стоит Донхеку протянуть им мокрые, склизкие от мыла руки. – Не важно, где. Важно – поймать момент, когда хочется больше всего. Только та молитва благовейна, что идет от чистого сердца. И они оставляют белье в корытах, сцепляют ладони, опускают их в мягкую, прелую от солнца траву, закрывая глаза. Донхеку кажется, что он слышит голос каждой женщины – и не слышит своего, растекающегося по воздуху, словно патока, обволакивающего и вселяющего веру во что-то эфемерное, воздушное – что-то, что не потрогать руками, но что обязательно сбудется. Вряд ли он научится читать молитвы так же, как Тэен – чтобы дыхание прихожан замирало, и любое слово сдабривалось горячей несдержанной слезой. Но на старания ему дана бесконечная жизнь – бесчисленное множество попыток. Расслышав тихий ах и шелест травы, Донхек приоткрывает глаза и сталкивается взглядом с Джемином – румяным от стремительной скачки, взъерошенным, кротко улыбающимся, будто послушник. Он втискивается между двумя прачками, тихо извиняясь, и подхватывает их руки, совершенно не брезгуя – у Донхека при виде этого сердце заходит в немом трепете. Джемин, пугающий его проницательностью, заложивший между ними трещину, подведя к донхековой шее лезвие катаны, вытворял немыслимые вещи – обезвреживал лисье наитие, водящее за нос целые деревни. У них на двоих – несколько недель под одной крышей и Минхен – связующее звено, но Донхек Джемина, такое ощущение, не узнает никогда. Но ради дорогих людей они способны отказаться от того, к чему тянулись всем естеством, от самого важного, необходимого и сокровенного – в этом заключалось их очевидная схожесть. Джемин вышептывает губами нечто невесомое – вызов острому слуху, позорно проигравшему по итогу, но Донхек не обижается. Слишком интимный момент для того, чтобы влезать к кому-то в голову. – Жарьте воробьев, клюющих ваше зерно, и поднимайте сакэ, благодаря богиню, подарившую вам это зерно, – Донхек кланяется каждой женщине, и вместе они, приятно молча, возвращаются к стирке. Джемин не уходит: так и остается валяться в траве, тихонько разглагольствуя о господах и заставляя хозяек стыдливо прикрывать рты, нежится под полуденными лучами, изредка поглядывая на Донхека – у того всякий раз кожа покрывается мурашками. Их ждет неминуемый разговор, как только последняя туника окажется поверх натянутой веревки. – Ты любишь Минхена. Он не спрашивает – выносит приговором, так утвердительно и спокойно, что Донхек в слепом приступе вины опускает голову. Мнет траву между пальцами, ломает худосочные стебли, пачкаясь соком. Джемин не осудит их связь как мужчина, отрекшийся от женской ласки, но как близкий друг Минхена, его боевой товарищ, кладезь его секретов, до которых Донхек еще не добрался – вправе если не придушить, то опасно поднести клинок к яремным снова. Донхек чувствует этот выдуманный клокочущим страхом холод металла у себя под подбородком и потому не сдвигается с места, но поднимает взгляд на Джемина – дикий и ужасно решительный. – Люблю, – четко произносит он, не моргая. – Как ты любишь Джено. А иногда – даже сильнее. Джемин шикает, откидываясь на вытянутые руки, и Донхек замечает, как подрагивают его уголки губ в полуулыбке – быстрой и мгновенной потухшей, как маленькая искорка. – Такого быть не может, – и тот расслабляется, молчит какое-то время – дает отмашку, чтобы Донхек вымученно разлегся на земле, подложив под голову руки. – Тебе будет тяжело с ним. Впрочем, учитывая, кто ты такой на самом деле, ему тоже придется несладко. Донхек хмурится, вмиг стреляя в Джемина исподлобья и даже не пытаясь прикрыть чем-то вспыхнувшее раздражение: меньше всего ему, черт возьми, хотелось слышать это – и тем более от человека, шагавшего с Минхеном наравне. Донхеку казалось, что он следовал за Минхеном только семимильными – и этой ночью впервые догнал за все прожитые совместные месяцы. – То, как он смотрит на тебя, – Джемин поджимает губы, изучая ясную голубую майолику над головой. – Даже на господина Ли он не смотрел так. Я не знаю, Донхек, как ты это сделал… но ради тебя Минхен готов убивать и быть убитым. Где-то вдалеке, из-за раскинувшихся анисовых веток, послышались частые радостные крики и ржание лошади. – Я не хочу, чтобы он шел на такие жертвы, – Донхек облизывает пересохшие губы. Джемин тут же переводит взгляд на него, пододвигаясь. – Достаточно, чтобы он был рядом. И все. Я ничего больше не прошу. – Не поверишь, но я тоже хочу этого. И тогда происходит то, чего Донхек никак не мог предполагать: Джемин гладит его по голове худыми, влажными после травы пальцами, как ребенка – дарит тактильное тепло вместо нависшей катаны. Донхек крупно вздрагивает, рассматривая его безмятежное, нисколько не изменившееся лицо, и отчаянно пытается понять. В первые секунды ему хочется укусить протянутую руку. – Донхек, если ты сделаешь Минхену больно… Если он пострадает из-за тебя… Клянусь, я достану тебя из-под земли. Где бы ты ни был. Даже если ты будешь мертв – я воскрешу тебя и надеру зад лично. Донхек, растерявшись, открывает рот, силясь что-то сказать, но тут же начинает хрипло смеяться, небольно ударив чужое бедро. – Не поверишь, но я тоже хочу этого.

***

Нарастающий топот копыт рассекает предрассветную тишину. Земля под ногами Минхена вибрирует, точно собирается разверзнуться и проглотить его вместе с лошадью, или подбросить вверх, к сгущающимся тучам, – но он продолжает твердо стоять на месте, рассматривая линию горизонта, сжимая поводья, и оборачивается лишь тогда, когда его окликает Юкхэй. У того за спиной – десятки облаченных в доспехи самураев, тренировавшихся месяцами ради сегодняшнего утра, и Донхек, крепко держащийся за талию, стреляющий заспанными, покрасневшими от лопнувших капилляров глазенкам, будто из пушек: Минхен до последнего не будил его, тихо покинул комнату, лелея надежду, что тот останется в поместье семьи Вон. В безопасности. Донхек имеет полное право злиться, кричать на него, бить кулаками в грудь, затянутую пластинами, ведь после стольких разговоров и обещаний Минхен все равно поступил по-своему. В самый последний момент. Его отвлекает шелест кустов: юркий парнишка, весь перемазанный грязью, выскочил на дорогу, кланяясь сначала Юкхэю, а потом Минхену. – Я не встретил засады, – докладывает тот, указывая рукой на дорогу. – Но по периметру очень много охраны, особенно у главных ворот. Смотровая вышка занята – нас, скорее всего, заметят сразу же, как только мы пересечем склон Фукусимы. – Как мы и думали, – Юкхэй спрыгивает с лошади и протягивает руки Донхеку, предлагая помощь, но тот, демонстративно проигнорировав, справляется сам. – Застать врасплох не получится. – Не получится, – и Минхен, замечая, что Донхек движется в его сторону, виновато опускает глаза. – Но ударить со спины – вполне. Минхен не двигается, когда Донхек врезается в него плечом. Те, кто это заметил, попытались сделать вид, будто ничего не произошло. – Мы разделимся на два отряда: один – во главе со мной и Минхеном, – объявляет Юкхэй, оборачиваясь к своим людям, – другой – с Джено и Джемином. Первый направится по главной дороге, к воротам, в то время как второй обходным путем, через лес, проникнет в деревню в западной стороны. Наша задача – не перебить всех самураев Хикару, а пробиться и достать доказательства, уяснили? Пока Юкхэй разбирался с подчиненными, Минхен потянул Донхека за рукав и, наклонившись, произнес: – Я хочу, чтобы ты отправился вместе с Джемином и Джено. Донхек смотрит на него так, точно собирается сварить прямо в металлическом панцире. – Прежде чем ты снова пожалеешь, что связался со мной, – Минхен заслоняет его спиной от остальных и опускает руку ниже, переплетает пальцы в знакомом жесте. – Ты не умеешь сражаться в лобовом столкновении, Донхек. Там будет слишком шумно и тесно для того, чтобы ты мог сосредоточиться. Тебя просто скинут с лошади и затоптают. И, черт возьми, ты никогда не держал в руках катану. Тот опускает голову, остужая лоб о литую поверхность доспех, и Минхен кротко целует его в макушку, мягко добивая: – Твои способности нужны, чтобы благополучно пересечь лес и ударить со спины. Уловки, Донхек, по твоей части. Ты нужен Джемину и Джено, – и когда тот отстраняется, согласно кивая, Минхен расправляет плечи, будто с них слетела парочка камней. – Когда всех втянет в битву – беги на перекресток. Он единственный в деревне. Я буду ждать тебя у колодца, и мы вместе заберем документы. – Хорошо, – и Донхек уверенно вскидывает голову, складывает руки на груди, вдыхает полной грудью – Минхен готов поклясться, что заметил на дне его радужек вспыхнувшее синее пламя. – Знаешь, почему я так просто отпускаю тебя? Потому что я тебе верю, Минхен. И тебе следует поверить в меня. Он тянется за объятиями, греет сквозь кирасу и тунику – пробирается до самого сердца. Минхен думает, что Донхек – его награда за всю пережитую боль и несправедливость. – Но если я не увижу тебя на перекрестке, Минхен… Я сожгу их всех. Они отходят друг от друга так же резко, как сблизились. Минхену достаточно нескольких нерешительных секунд, чтобы обернуться и попросить Донхека вернуться в поместье или дождаться его здесь, в тени деревьев, и он уверен: ровно столько же не хватает Донхеку, чтобы увязаться за ним следом. Поэтому, когда Донхек взбирается на джеминову лошадь и цепко хватается за передний край седла, позволяя увести себя в самую чащу, он даже не оборачивается. Распустившаяся зелень прячет его, забирает его запах, заглушает топот копыт и тихие переговоры – от Донхека остается только помятый, необузданный образ, зафиксированный кратковременной памятью – ему осталось жить несколько секунд. Минхен кивает Юкхэю – и тот поправляет крепления ножен, показывая, что готов выдвигаться. Минхен готов – тоже – все последние полгода. В момент, когда перед глазами возникает склон Фукусимы, и вдалеке, над пыльной дорогой, показываются сторожевые вышки, Минхена так сильно кроет от адреналина, что он приподнимается с седла. Все одолевающие мысли вмиг испарились: спустя столько времени родная деревня раскрывалась перед ним, как на ладони. Деревня, которую в последний раз он видел разрушенной, вытоптанной предателями, окропленной кровью – и теперь собирался повторить то же самое, не жалея ни одного воина, служившего вражескому флагу. У Минхена вскипает кровь, проступают сосуды, и рука тянется к рукояти, когда он видит открывающиеся ворота – оттуда россыпью выскакивают самураи, обнажившие катаны. Первая стрела, выпущенная с вышки, проносится совсем рядом с минхеновой головой – он хлещет потное, рассвирепевшее от страха животное поводьями, вынуждая скакать быстрее, и полностью вытаскивает меч из ножен.

***

– Пусти меня первым, – безжизненно говорит Донхек, когда их лошади переходят на галоп. Воздух, когда-то насыщенный родниковыми водами, вдруг сгущается, тяжелеет, знакомо пропитывается кипарисом. Донхек замечает сбитые ветром и мародерами груды обтесанных, плоских камней и насечки на деревьях, размокших бумажных журавликов, и все внутри у него холодеет от знакомой картины: за свою жизнь он видел слишком много деревенских кладбищ, и почти каждое в такт военному времени – разрушенное и забытое. Его внутренний лис скалится, рычит – откликается на плоть, отравляющую гумус, на кости, скрытые под землей, на души тех, кто ушел слишком рано, так и не обрел покоя, не услышал ни одной прощальной молитвы. Джемин хватает Донхека, прижимает к животу, когда видит, что он кренится, норовя вот-вот выпасть из седла. – И куда ты собрался в таком состоянии? – Джено догоняет, смотрит обеспокоенно. – Держись за нами и не вытворяй глупостей. У Донхека на языке вертится плохое предзнаменование – он проглатывает его неозвученным, и кислый комок застревает в глотке, не давая вдохнуть. Он служит храму. Носит невзрачное кимоно и протягивает руки, чтобы дарить надежду и принимать пожертвования. Он интуитивно ловит вдохновленные, повеселевшие взгляды самураев на своем затылке, и дело здесь не в воспитании семьи Вон: те верят, что за ними смотрит богиня Инари – та, что олицетворяет саму жизнь. Верят – и протаптывают могильную землю копытами, нарушают священный сон несдержанной бранью. Инари дарит жизнь земле, любящим людям, достопочтенным торговцам, но кто сказал, что она ее сохраняет? – Мне не нужно подходить слишком близко, чтобы отвлечь их, – Донхек промаргивается и накрывает ладонь Джемина собственной: тот ахает оттого, какая она горячая. – Я подожгу одного. А когда все забеспокоятся и подбегут к нему – вы нападете, – добавляет он тише, явственно слыша, как громко сгладывает Джено. «Я подожгу одного», – вторит внутренний голос, и Донхеку становится страшно. Потому что ничего, кроме нетерпения, от этих слов он не чувствует. – Твоя богиня не будет против? – без всякой шутки интересуется Джемин. – Моя богиня всегда делает для меня исключение. В небольших проемах между деревьями они замечают спуск, за которым неразборчиво стояли ветхие домики. В небо поднимаются первые клубы дыма – горят смотровые вышки, и Донхек на это только грустно улыбается: когда он спустится с лошади, огня станет еще больше. И вместо строений гореть будут люди, которым просто… Просто не повезло. – Будьте начеку, – и он незаметно сползает на землю, хлопает Джемина по коленке, прося не делать обеспокоенное лицо. – Как только заметите панику – выдвигайтесь. Я буду поблизости и прикрою, если что. И он отбегает в сторону – ныряет в высокую траву, скрывается с чужих глаз так стремительно и бесшумно, что какое-то время Джемин и Джено глупо озираются, не понимая, где он. Сосредоточившись, Донхек сползает со склона – прямиком по земле, сливаясь с ней если не по-настоящему, то с помощью магии: патрулирующие крайнюю улицу самураи его не замечают. Их совсем немного: основная часть сражается у ворот, пока остальные осматривают окрестности и не позволяют жителям покидать дома, – Донхек внутренне молится, чтобы их отряд пробился как можно быстрее и без потерь. Быстрее и без потерь – добраться до перекрестка. Увидеть Минхена и прежде, чем отправиться за доказательствами, крепко поцеловать, прося прощения – за то, что снова убил, будто они поменялись местами. Что-то должно было произойти, что-то мерзкое и жуткое – Донхек сходил с ума от предчувствия неизбежного. Он подбирается совсем близко, прячется за прошлогодним стогом и осторожно выглядывает. Мимо в гробовой тишине проходит толпа самураев с обнаженными катанами – Донхек выбирает самого неказистого, раздражающего, и, прося прощения у Инари, стискивает зубы. Ввысь медленно тянется тонкий столб дыма, и ткань кимоно пропитывает запах паленой плоти. Душераздирающий крик и звон упавшего меча становятся для отряда негласным сигналом. Донхеку нельзя лезть в пекло, но он тот, кто может его создавать. Когда катаны скрещиваются в неравном бою, и люди Юкхэя, одурманенные скорой победой, издают боевой клич, он убегает к соседнему дому, держась на безопасном расстоянии. Кто-то из жителей, приметив знакомые эмблемы на доспехах, отворили двери, выскочили, как ошпаренные, со слезами и выставленными вилами – в безумном желании помогать господам, избавлявшим их от оккупантов. У Донхека самого – пот проступает градинами, и хочется заливисто смеяться, не прятаться, сыпать ругательствами, поджигать манящую солому, но из последних сил он сдерживается: этого хочет не он – кто-то за него. Он стискивает ткань кимоно на груди и пытается отдышаться. Подоспевшие самураи Хикару встречают смерть быстрее, чем успевают сделать первый взмах оружием. И тогда Донхек снова бежит. Незнакомые дома проносятся мимо, сливаются в одно; он бежит туда, куда указывает его чутье, и каждый незнакомый самурай, спешивший пересечь ему дорогу, вспыхивает лучиной, падает на землю, бьет ее, проклиная. У Донхека с каждым проклятием от души не остается ничего. Он сам того не понял, как обе его руки по локоть оказались в кроваво-черной копоти. Сгущенные тучи роняют на его лицо первые капли – плачут вместе с ним, когда, оставляя очередной поворот за спиной, Донхек замечает колодец посреди перекрестка – и не видит рядом с ним Минхена. – Нет, нет, нет, – он сбивается, расставляет руки в попытке не упасть, переходит на шаг и только тогда понимает, насколько устало и одеревенело тело. Как много энергии сожрало созданное пламя и как тошно и больно от захлестнувшей паники. – Нет, пожалуйста, нет… Он опрокидывает ногой ведро, хватается за замшелую кромку кольца и сгибается – его рвет водой вперемешку с желудочным соком. Оболочка, не привыкшая к перегрузам, нетренированная, органическая и жалкая, подводит; Донхек оседает на землю, поджимает к себе колени: его потряхивает, и взгляд без конца бегает из стороны в сторону, как у раненого зверька. Он не знает, что делать. Куда уносить ноги. Донхек привык верить каждому слову Минхена – и отметать параллельные реальности, не опасаться, не принимать тот факт, что что-то может пойти не так; они должны были встретиться здесь, его губы должны были быть поверх его – в крепком и важном, в его руках – свитки, перехваченные письма, утвержденные документы – их будущее. Донхек прижался к колодцу, не понимая, какое будущее ждет его теперь. Он ненавидит это место, каждый дом, каждый клочок южной земли, пропитавшийся минхеновой кровью – и эта ненависть проседает в нем, раздавленно, неутолимо, маниакально, изъедает изнутри, достает до самого дна, не оставляя после себя ничего. Донхек сгибается, обхватывает себя руками, тихонько воя оттого, как закрутило живот, и каждая дождевая капля, упавшая на оголенную кожу, с шипением растворяется. А потом, сквозь шум воды, он слышит топот копыт. – Донхек! Он припадает к земле и высовывает голову, пытаясь разглядеть приближающуюся лошадь, но сердце, заведенное от знакомого голоса, уже пробивает ребра: это был Минхен – его Минхен, окончательно, безоговорочно; Минхен скачет, чуть сместившись вбок, и дождь безжалостно смывает с его доспех кровь врагов. Донхек вскакивает на ноги и мчится к нему навстречу, крича, остервенело трет щеки, размывая скатывающуюся соль. Будто божественное провидение подарило ему третью жизнь. Минхен неуклюже прыгает с седла и морщится от боли, идет к нему, прихрамывая, раскрывая руки – Донхек привычно падает в объятия, целуя его скулы, лоб, подбородок, щеки – всего-всего. – Тебя ранили? – Просто неудачно упал, – он что-то недоговаривает, но Донхек не успевает воспротивиться, когда Минхен хватает его за ладонь и тянет к одному из покосившихся домиков. – Пойдем. Чону нас, наверное, заждался. С ворот сражение перекинулось на улицы: за плечом Минхена Донхек видит заполонившие улицы толпы, слышит лязг скрещенного оружия и предсмертные крики пораженных. Чем дольше они топчутся на месте, тем больше жизней – как своих людей, так и людей Хикару – теряют. Донхек послушно семенит следом и ничего не говорит, когда вместо стука Минхен по-хозяйски отворяет дверь. Первым в комнату проникает его выставленная катана: они крадутся, осматривают дом в поисках притаившихся в засаде самураев, но встречает их лишь скрип старых половиц. У Донхека от темноты дико расширяются зрачки: он приседает, прислушиваясь, и почти не шевелится. Ощущение чужого присутствия не покидало его несмотря ни на что. – Чону, – наконец, громко зовет Минхен, в надежде встав посреди кухоньки. – Это Минхен. Если ты прячешься, выходи, тебя никто не тронет. И после этого Донхек слышит сдавленный всхлип. В соседней комнате отворяется дверца шкафа – почти летит с петель, и на пол вываливается долговязый, перепачканный пылью юнец, с виду едва ли старше самого Донхека. У него отекшее, покрасневшее от слез и недосыпа лицо, но в нем сосредоточено столько контрастной радости и скорби, что Донхеку становится не по себе. Чону, покачиваясь, словно призрак, выходит к ним, и первое, что замечает Донхек – растекшиеся гематомы, желтые и фиолетовые, на всех открытых участках, и то, как на одном добром слове держатся широкие штаны с завязками. Он тянет худые руки к Минхену и в последний момент опускает их, не решаясь. – Минхен-сан… – сипло и заплаканно, нервно выламывая пальцы. – То, что вы ищете… Этого здесь нет. Я закопал их в лесу. Минхен-сан, они забрали мою мать… и сказали, что не вернут, пока я не скажу, что знаю… но я ничего им не отдал, Минхен-сан, ничего… – Чону… Их объятия заканчиваются тем, что у Чону от слабости и обезвоживания подкашиваются ноги: Минхен подхватывает его, и в застывшем ужасе на его лице Донхек читает: «Какой же он легкий». Как бы то ни было, им нужно скорее выбираться отсюда: звуки битвы обрушились из-за приоткрытой двери, обреченно останавливая ход самой жизни. Дождь усилился, превратился в сплошную стену ливня. Минхен, встав на больную ногу, поскальзывается и падает на колено вместе с Чону на руках – Донхек отпрыгивает к ним, помогая подняться. – Минхен! Донхек! – зовет подоспевший Джемин – насквозь промокший, разгоряченный, потерявший ножны, но сохранивший катану и лошадь. Он машет им свободной рукой, подзывая. – Нужно сваливать отсюда: к ним прибыло подкрепление! Скачущий навстречу Джено кричит что-то, но сквозь шум воды до них долетают лишь неразборчивые слоги. Донхек, придерживающий Минхена за спину, оборачивается – и впивается зубами в нижнюю губу при виде приближающейся толпы самураев. Их много, очень много, они не утомлены битвой – и они намного быстрее, чем Минхен с его раненной ногой. Быстрее, чем лошадь Джено, которая уже на пределе, и быстрее Джемина, слепо сфокусировавшего взгляд на противоположном конце улицы. Донхек сглатывает – и в какой-то момент окончательно теряет себя, отпуская Минхена. – Донхек?.. – Я задержу их. Минхен медленно оборачивается и только теперь замечает врагов – и руки его, вмиг обессилевшие, чуть не роняют бессознательного Чону на мокрую землю. – Донхек, нет… – Минхен, скорее! – Джемин спрыгивает с седла и бежит к нему, выхватывая мальчишку из рук. Главной ошибкой будет посмотреть назад. Донхек, чья бесконечная жизнь была заляпана чередой ошибок и провинностей, впервые осознанно решает поступить правильно. Его мистическое адское пламя развертывается с шипением – горит и стреляет, несмотря на воду: Донхек резко выводит черту между ними и самураями Хикару, опаляет их неприкрытые лица жаром, и за эти спасительные секунды Джемин помогает Минхену взобраться на свою лошадь. Донхек задыхается, у него кружится голова – он падает в лужу, истошно рыча, физически ощущая, как земля впитывает его магию, забирает ее всю без остатка. Его не хватит надолго. Но этого будет достаточно, чтобы Джено, наконец, нагнал их и протянул руку Джемину, забирая Чону к себе. – Донхек! – надломленный голос Минхена мажет по подкоркам, доходит еле-еле – Донхек слышит его, но не понимает сути. Он затравленно смотрит на то, как постепенно меркнет созданный им огонь, не выдерживая натиска противоположной стихии, и сжимает в кулаке грязь при виде выставленных мечей: он не сможет встать, даже если бы сильно захотел. Донхек больше не может бежать. – Минхен, нет времени! – Джемин оглушает Минхена пощечиной, когда тот пытается слезть с лошади. – Минхен, нам нужно уходить! Мы вернемся за ним, Минхен!.. Когда плечо немеет от пробившей его стрелы, Донхек все еще думает, что поступает правильно.