Хозяин Цирка

Я явилась в цирк вчера вечером. Жоззи помогла мне устроится в маленькой «комнатушке» — так называлась часть шатра, отделенная ширмой. Она была моей соседкой. Казалось, ей единственной было меня жаль. Она улыбалась, пыталась меня разговорить… Но на все мои вопросы отвечала сдержанно, ничего определенного. Может боялась, что хозяин ее накажет? Кстати о нем — я его еще ни разу не видела. Прячется от меня? Или делает вид, что занят. Я немного злюсь — все же я тут ради него… Проходят еще сутки — я вливаюсь в жизнь новой семьи, совершенно забыв о старой. Та, в свою очередь, думает, что я сбежала в Балтимор. Жоззи знакомит меня со всеми. Я же помогаю девушке с уборкой, мою посуду, готовлю ужин на всю команду. Она учит меня как правильно жарить фри — и не обжечься до самых локтей. Мне даже уютно рядом с ней. Ее забота подкупает. Кажется, на минутку забываю зачем я здесь. Ровно до его появления. Вваливается в разгар ужина, веселый, приобнимает… Кэнди. Она совершенно тупым взглядом пробегает мимо меня, будто не узнает. Скулы начинает сводить. Он что-то шепчет ей на ухо, она хихикает. Машет рукой Жоззи, она уходит за ним в соседний шатер. Вот чем он занимался блять. Пока я тут строила из себя покорную служанку, он ухлёстывал за моей подругой. Впрочем, как сам и говорил. Интересно, что побудило его наконец перебороть свою лень? Пока я, съедаемая любопытством и ревностью, разливаю лимонад по стаканам труппы, он что-то громко шутит и смеется. Совсем на него не похоже. Он так не смеется. Это не он. Он — сдержан, холоден и безразличен. Видимо говорю это вслух, потому что один из актеров, с одной рукой и ногой, косится на меня с жалостью. Становится противно от самой себя. А это чувство, в свою очередь, становится моим постоянным другом. Входит Жоззи. Перекошенное природой лицо немного взволновано. Она… злится? Подходит ко мне и тихо, сквозь зубы шипит: — Хозяин зовет тебя, — я оскаливаюсь, намереваясь огрызнуться, но читаю в ее взгляде немое предупреждение. Живот сводит… — будешь подавать напитки, только переоденься. Ее взгляд упирается в коридор, ведущий к гардеробной. Я быстрым шагом направляюсь туда, совершенно не представляя, во что должна переодеться. Захожу в ту самую комнату. Взгляд нежно упирается в стол. Непроизвольно закусываю губу, вспоминая его внимание. Как это было… горячо. А сейчас он трогает ее! Лицо наливается злостью. Чертов Ленгдон! Оборачиваюсь на ширму. Бардовое платье по фигуре, с глубоким вырезом на груди и бедре. Больше похоже на платье танцовщицы, чем на наряд обслуги. Быстро переодеваюсь, натягивая на босые ноги кровавые лодочки с острыми носами. Чтож, зато не запачкаю их в случае, если натру ноги. Из кухонного фартука вынимаю пакет, там чуть меньше половины. Не вижу смысла отказывать себе в удовольствии, пока я здесь. Закидываю. Немного покачиваюсь на слишком высоком каблуке. Стараюсь грациозно ковылять до кухни. Жоззи встречает меня уже потеплевшей улыбкой: — Ничего не говори, пока он не спросит, — сует мне поднос с вином и бокалами, — не расстраивайся. Я лишь равнодушно пожимаю плечами и иду к переходу. Один из актеров поднимает полог. Они сидят за столом. Друг напротив друга. Она уже растеклась по стулу, взгляд деревянный, ничего не видит. Он поднимает взгляд на меня. — А вот и напитки… — ухмылка искажает его идеальное лицо. Я молча ставлю поднос перед ним. — Жоззи думает, я слишком груб с тобой. Но это бред, я вообще тебя не трогаю. Хотя стоило бы. Удивительно, как ты всем нравишься… Он поднимается из-за стола, берет стакан и наливает себе вина. Я в них не разбираюсь, только знаю, что это — красное. — Хочешь выпить вина со мной? — я удивленно распахиваю глаза. Слежу за его хитрым взглядом. Не успеваю подумать, как баран внутри меня выдает: — Нет. — он смеется. Тихо. По-настоящему. — Что смысл противится, если ты уже здесь? Он медленно встает мне за спину. Прижимает меня пахом к столу и шепчет в ухо: — Если ты уже моя? Осторожно отодвигает волосы и касается губами пульсирующей вены. Слушает мое сердце. Для меня оно уже остановилось. По телу мурашки, нервы и наркотическое опьянение дают о себе знать. Невозможно сопротивляться ему. Когда он наконец вонзает свои зубы — я тихо стону. Всего пара глотков и он опрокидывает меня на стол, его яд разливается по телу, разгоняемый кровью. Я поворачиваю голову: Кэнди. Она сидит, не шелохнувшись, уставившись пустыми глазами куда-то вдаль, погруженная в какой-то гипноз. Мое сознание тоже постепенно удаляется… спускается на дно удовольствия, охваченное его властью. Он срывает с меня платье. Куски летят в разные стороны. Я чувствую его укус на талии, он вгрызается куда-то в живот, наслаждаясь моей абсолютной беспомощностью. Мне больно, я что-то кричу, но он снова погружает меня в дурман. *** Сколько я здесь? Неделю? Полторы? Он пьет меня. Говорит со мной. Но так аккуратно, что я абсолютно ничего не понимаю. Не подпускает. Я — просто потеха. Ланч. Десерт. Но я не бегу. Прикипаю. Липну к нему, как преданный пес. Ношу ему завтрак, терплю унижения. Наблюдаю, как он охотится на других. Как ужинает с девушками, рассказывает им одну и ту же историю про пожар в мастерской, а затем убивает их. И с каждым убийством он все страшнее. С каждым становится неотразимее. Я лишь однажды видела его шрамы, когда невольно застала его за работой с заготовкой маски. Он быстро наложил чары, а я получила хороший нагоняй. Он и правда делал мне больно… иногда просто отшвыривал меня в сторону, иногда мучал морально. Но самое страшное — когда он не кусал меня больше суток. Тогда я становилась нервной, злой, тело ломило — как у наркомана во время ломки. Я стала какой-то другой. Исчезла спесь. Упрямство. Я была хорошей девочкой. Я делала как он говорил. И вовсе не потому, что хотела спасти мать или свою жизнь. И я, возможно, была бы счастлива, если бы в один вечер он не… Она сидит на коленях на полу шатра: рука прижимает одеяло к промежности. Не отрываясь, смотрит в его глаза. Ничего не изменилось — они остаются такими же холодными, но взгляд властный, поощряющий. Она глубоко дышит, громко выдыхая через рот. Тихие стоны смешиваются с полной тишиной в мыслях. В голове пульсирует лишь желание. В горле стоит ком, внутри все ломит. Сара вновь жалобно стонет. Он словно издевается: не касаясь ее, одним своим взглядом, заставляя неистово желать. Белье промокло, скоро и одеяло пропитается насквозь. Руки начинают дрожать, она хватает складки одеяла, по телу бегут волны. Хочется зажмуриться и получить разрядку, но он не позволяет. Почти неотрывно смотрит в ее глаза. Его лицо ничем не отличается от маски — не выражает никаких эмоций. Будто он смотрит сквозь Сару, сжигая ее в отчаянии получить хотя бы каплю интереса. — Пожалуйста…- шепчет она, ни на что не надеясь. Но становится легче, рука тут же проникает вовнутрь. Облегчение сменяется еще большей напряженностью. Внутри нее тепло, а чувства сбиваются в один большой ком в груди… — Прошу тебя…- из-под полузакрытых век его становится все сложнее разглядеть. Если бы она могла, наверное запихнула бы в себя всю руку. Он резко подлетает к ней, хватая на локоть и отдергивая кисть. Направляет ее же пальцы в раскрытые стоном губы. Терпеть сил больше нет. Волна возбуждения сдавливает виски. Но вместо его губ во рту лишь ее собственные пальцы. Разрядки нет — он так же резко отворачивается, и ее плечи сотрясают рыдания. Надрывные, по-настоящему горькие, от ненависти и жалости к себе. — Зачем ты делаешь это со мной? — Я просто развлекаюсь, Сара. Уже говорил тебе. Хватит вопросов, — отмахивается, словно от назойливой мухи, — разве кто-то разрешал тебе останавливаться? Противиться ему, хмурится. Но рука все равно опускается вниз. Продолжает. Слезы заливаются в приоткрытый рот, ей солено и горько. Но вместе с этим снова горячо. Привычные движения пальцев вокруг клитора. Взгляд мечется: его шея, золотистые волосы, подбородок, скулы, глаза… не ускоряется, чтобы не причинять себе излишнюю боль. Он наклоняет голову набок. Догадался. — Это не честно… — он даже немного улыбается. От такой улыбки все внутри теплеет. Взглядом указывает на свое колено. А ей и не нужно повторять дважды. Она почти подбегает, усаживается. Он не касается её. Но колено такое тёплое, жёсткое. Она начинает ездить по нему, руки шарят по груди. Он перехватывает, сгребает их назад, заводит за лопатки. Держит одной рукой, другой хватает за волосы. Внутри почти взрывается, но он и там — держит, не позволяет. Сара на пределе. В безумном исступлении трется о него, словно дворовая кошка о домашнего кота. Все быстрее. Стоны все больше похожи на рыки. — Жди… — шепчет ей на ухо. Она уже скулит. Все звуки сплетаются внутри ее груди в вой, жалобный, прерываемый резкими выдохами. Чувствует его улыбку. Искреннюю. Вот ради чего она так старается. Вот ее самый желанный приз. Он закусывает губу в игривой ухмылке. Глаза — темные, какие-то радостные. Она представляет себя со стороны: маленькая, белокурая девчонка, абсолютно голая, трется своей промежностью о колено мужчины, придерживающего ее за волосы. От этой картины новая волна возбуждения прокатывается по телу — черной, порочной и пошлой. Это все он… — Сейчас. Сознание разрывается на части, унося за собой и тело. На его штаны, и без того насквозь промокшие, льется струей ее оргазм. От удивления он отпускает захват, и Сара, давно не чувствующая ног, летит вниз — на ковер. Она, все еще дергающаяся в конвульсиях, оборачивается, прожигая его самым яростным взглядом из своего арсенала. Лицо — красное, заплаканное. Маленький воин, который никак не хочет проигрывать, хотя знает, что это неизбежно. Последний аванпост глубоко в ее сознании не сдаётся. И не сдается только потому, что он не сдается ей в ответ. Его это злит, даже сейчас, когда она настолько унижена… не полностью в его власти. Но он не выдает эмоций, лишь тихо смеется. Наклоняется к ее лицу: — Ты мне отвратительна. Ждет реакции. Смотрит в глаза, видит бурю горечи, сносящую удовольствие от пережитого. Она подскакивает, ноги все еще не гнутся. Похожа на демона, он видит, словно языки пламени ласкают каждый ее сантиметр. Ярость. Испепеляющая любого, появившегося бы в этой комнате, но не его. Он доволен. Улыбается снова. Ждал слез, а вместо этого — ее абсолютный огонь. В такие моменты она самая сладкая. Рывок. Секунда, и его челюсти сжимаются на ее шее. Кожа, натянутая сжатой челюстью, лопается под его клыками. Струя крови ударяет прямо в нёбо. Поток абсолютной, животной энергии. Он словно пьянеет от этого вкуса. Хочется сломать ее, сложить пополам и скрутить, выжимая все до последней капли. Но он еле сдерживается. Контроль. Контроль — и этот источник будет рядом навеки. Под нижней губой мешается бисер ожерелья. Хочется содрать его, настолько в этот момент он его раздражает… Треск… и, словно дождь, бисер рассыпается по полу. Она может и удивлена, но с места сдвинуться уже не в силах. Не может выразить эмоций. На лице написано лишь блаженство от влившегося в кровь яда. Она сейчас не здесь… они наслаждаются, каждый своим моментом. Сколько он длился? Он не замечает, какой холодной становится ее талия. Отрывается уже слишком поздно… слишком много выпил. Смотрит в ее глаза: серые, стеклянные и безжизненные. Голубой огонек погас. Страх сковывает его пальцы, замеревшие на ее запястье. — Сара? — он окликает ее, поражаясь своему голосу. Что это с ним? Ему жалко ее жизни? Ну нет! Просто не хочется потерять такую энергию… Он трясет ее за плечо. Вслушивается. Сердце не бьется. Тишина. Абсолютная тишина внутри ее. Нет энергии, нет ярости, нет ненависти к нему. Тело, впервые за столетия, пробивает мелкая дрожь. Он снова трясет ее — словно куклу. Но она мертва. Укладывает ее на ковер… Тело еще теплое, но уже несравнимо с тем жаром, коим она обдавала его по обычаю. Глаза, некогда бездонно голубые, осуждающие, смотрели вперед. Нет. Она не заберет ее. Она его. Его собственность, его игрушка, немного поломавшаяся по неосторожности. Он вздымает взгляд к небу, видя звезды сквозь шатер. Не молится, но просто проверяет. Что-то изменилось там? Совсем немного, но звезды сдвинулись над его головой. Поразительно, но это так. Он приникает своими грубыми, холодными губами к ее — нежным, перепачканным собственными соками, соленым от слез. Поцелуй — впервые по-настоящему нежный. Не любовный, но и не пренебрежительный. Он не сожалеет. Это его манера игры, его жизнь. И раз она в этом городе, раз смотрела на него этим тупым, влюбленным взглядом — значит заслужила. Но все же… она не такая, как другие. Не такая, как он ей говорил. И должна остаться. Он вдыхает в нее немного энергии… не той, что сам же и высасывал, не той, что сохраняет кожу на лице ровной, а шатры — бесконечными. Вдыхает в нее капельку своей жизни. Своего, личного, сокровенного. Секунда, две… она отзывается на его зов. Она пьет. Вдыхает, с жадностью втягивая воздух. Моргает стеклянными глазами, удивленно, дергаясь от его близости. Но он не может оторваться. Она — словно водоворот, продолжает втягивать его энергию. Как он, несколько минут назад, но невинно, почти протестуя. Неловкий страх сменяет злоба. Он упирается руками в пол и пытается оттолкнуться. Не выходит. Силы начинают утекать еще быстрее. Он зажмуривается и направляет остатки энергии в руки. Наконец удается оторваться. Она смотрит испуганно, ошарашенно. Как будто не ожидала, что он способен ее убить. Словно уменьшается на глазах, все еще бледная, холодная. Ее разум мечется от одного чувства к другому, порядок в памяти никак не восстанавливается. Он сидит напротив. Запыхавшийся. Злой, и совсем капельку удивленный. Он поднимается рывком, хочет сделать что-то с ней… но останавливается как вкопанный. Замер на месте. Она вскакивает следом. Чувствует его ступор, словно сама его остановила. Хочется отпихнуть его, защититься. — ХРЯСЬ! Ленгдон влетает в шкаф, все это время стоявший за его спиной, с такой силой, что дверцы рассыпаются под тяжестью его тела. Ее пробивает дрожь. Минутная слабость затухает, возвращая в тело невероятную силу. Такой Сара себя еще не чувствовала. — Ты убил меня. — она уже не плачет. Произносит это с горечью, зло. — ты убил меня! Он смотрит ошарашено. Лишь моргает. Впервые удивлен настолько, что не в силах открыть рта. Ее рот кривит оскал, звериный, жуткий. Как ему нравилось. Она приближается к нему, наклоняет лицо почти вплотную: — Это ты мне противен.