Безгласый

Римус никак не мог найти себе место. Он уже несколько раз пригладил отросшие волосы, выбрал самый сносный костюм и поправил ажурную салфеточку на комоде при входе в Нору. Дважды. Сириуса вот-вот должны были привезти сюда. Общим собранием постановили, что пока лучше всего встретить его на нейтральной территории, но к ночи они с Римусом отправятся на Гриммо. В конце концов, в Норе много шебутных детей, а Блэку захочется больше тишины и покоя. Произносить вслух, что его после всего пережитого просто опасно оставлять рядом с теми, кто не может себя защитить, не стали. Ненавидели себя за эти мысли, но не имели права рисковать. Римус с удовольствием привел бы его в свой дом, но такового пока не было. Родительский коттедж Люпин законсервировал, не найдя в себе сил переступить порог, нарушив тот дух, что неуловимо все еще витал здесь. А временное пристанище он продал. Так что дом на площади Гриммо был вполне сносным вариантом. Если не считать того, что это было самое ненавистное место для Сириуса на протяжении, кажется, всей его жизни. Вальбурга умерла относительно недавно, так что все, что их могло встретить в опустевшем застывшем жилище — это домовики. Если и те не покинули городскую резиденцию Блэков. Прошлый месяц оказался для парня личной преисподней. Мало того, что все эти годы он винил не того человека, полностью отвернувшись от невиновного, так еще и теперь, когда правда вскрылась, никто не гарантировал его освобождения. Петтигрю тут же отправили прямиком к Дамблдору, как только тот вновь был пойман. Что там происходило за закрытыми дверями, знают только они сами да еще профессор МакГонаггал. Вестей тогда не было дня три, и Люпин уже стал полагать, что свихнется от неизвестности, пока Молли его не загрузила работой по хозяйству. В доме, где есть хотя бы один ребенок, уже не бывает понятия «нечего делать», что уж говорить о весьма внушительной численности семейства Уизли. И только парень более-менее привел мысли в норму, как пошел новый виток. Бесконечная бумажная волокита, бессонные ночи и тысячи свитков, выученных, кажется, наизусть. Как оказалось, пересмотр дела — это целая бюрократическая полоса препятствий, где одно неловкое движение или слово максимально отбрасывает тебя от искомой цели назад. В итоге… Заседание пришлось на раннее утро после полнолуния. Парень выл от бессилия и злобы, но чисто физически не смог присутствовать. Слова, выверенные до зубного скрежета, так и остались оседать пеплом недосказанности где-то внутри. Сколько сил пришлось приложить Дамблдору, Римус не знал до сих пор, но, судя по всему, цена была не маленькая. Еще бы, громкий процесс, именитая личность, и после стольких лет признавать, что ошиблись? Что бы тогда началось? Запросы на массовый пересмотр дел, отстранение некоторых членов Визенгамота с весьма хлебных и насиженных мест. Хаос… Так что освобождение не удостоилось даже самой крохотной строчки в газетах. Тем, кто знал о том, что Блэк возвращается, тоже настоятельно посоветовали молчать. Да и было-то их не так много. Но даже после признания Сириуса невиновным его так просто не отпустили. Сова все время не долетала, погода была неприемлемой, и еще несколько совершенно дурацких отговорок, которые приводили Римуса в бешенство. Бессильное, с налетом самоедства. Он с каждым днем чувствовал себя все более и более никчемным, потому что ровным счетом ничего не мог поделать. Но в тот день все наконец-то закончилось. Грязные отросшие волосы закрывали добрую часть лица, но из-под них все-таки пробивался острый взгляд. Люпин едва заметно качнулся. Раньше глаза у теперь уже бывшего узника были голубые, сейчас словно выцвели и потеряли привычные краски, став почти стальными. Сириус был худым и нелюдимым. Полосатая тюремная роба висела на нем почти как на вешалке. От разного рода прикосновений парень старался уйти. Но как-то слишком вяло. До ванной шел медленно, припадая плечом к стене, а руки все время держал почти вместе и перед собой, словно кандалы с него так и не были сняты. Одежду незамедлительно сожгли — и не только потому, что с этого дня Блэк был свободен. Он долго отмокал в теплой воде, приходя в себя. Пришлось сменить воду как минимум раза три, чтобы справиться с застарелой грязью, которая, казалось, буквально въелась, став панцирем поверх кожи парня. Но и она приобрела серовато-зеленоватый оттенок, став тонкой, словно папирусная бумага. Того и гляди прорвется, обнажая скелет, который так заботливо обтягивала. Нежно обнимала каждое ребро, каждую косточку, почти что являя их миру. В тот вечер, видя его состояние, ни у кого и в мыслях не возникло, чтобы он отправился на площадь Гриммо. Блэк много спал легким, поверхностным сном, просыпаясь от каждого шороха. Он не кричал, не буйствовал, только быстро шарил взглядом по окружающему пространству, словно не узнавая, где он. И зачем-то выкручивал себе мизинец. Только после этого он скалился, словно давно позабыл, как это — улыбаться, и засыпал снова. Первое время — почти каждый раз. Волшебную палочку ему пока так и не вернули. В еде приходилось придерживаться значительных ограничений. Парень никогда не забудет взгляда друга, когда ему принесли тарелку супа. Не очень наваристого, чтобы не навредить, но заботливо приготовленного. Блэк ел жадно, быстро, заглатывая куски целиком, и нет-нет, да и оглядываясь по сторонам. После такого зрелища Римус нашел Молли тихо плачущей на кухне. — Может ему все-таки еще можно, как думаешь? Хоть полполовничка? Оголодал же, — оборотень чувствовал, как стремительно засосало под ложечкой. Благо, мадам Помфри заглядывала чуть ли не каждый час, когда не было других неотложных дел. Не зная, что говорить и как вообще начать разговор, Римус читал, неотступно сидя возле постели Сириуса. Его разместили как раз в той комнате, где до этого обитал и сам оборотень. Единственное, что поменялось в простеньком интерьере — это добавилось еще одно спальное место в виде дряхленькой раскладушки. Шкафом, правда, пришлось пожертвовать, иначе бы все не поместилось. Блэк практически никак не реагировал, только смотрел пристально, словно в душу. От этого взгляда Люпина бил озноб, и он стыдливо отводил взгляд, углубляясь вновь в чтение. И все ждал, когда настанет удачный момент, чтобы сказать хоть что-то еще, кроме очередной строчки маггловского приключенческого романа. Более-менее Сириус начал оживать только к концу второй недели. К этому времени Дамблдор уже договорился с Андромедой, что женщина присмотрит за двоюродным братом. У них всегда были хорошие отношения, в отличие от остальных членов его семьи. Нимфадора как раз училась в Хогвартсе. Римус о своем переезде договаривался лично с четой Тонксов. Уходили через камин. Тихо, ночью, чтобы никто из детей точно не выскочил познакомиться с легендарным дядей. Они и так совершили несколько продуманных вылазок, но оборотень был начеку, тут же пресекая поползновения. Да и в ту ночь Люпин отчетливо слышал возню на лестнице. Дом у Андромеды был небольшой, выдержанный в классическом стиле и невероятно чистый и теплый. В нем было много света. Они шагнули прямиком в гостиную в бирюзовых и кремовых тонах. Глава семейства пока отбыл по служебным делам, так что их встречала только женщина. Она абсолютно молча подошла к своему любимому брату, притянув и положив его голову себе на плечо. Пальцы уверенно коснулись темных прядей, в которых серебрилась паутинка седины. Андромеда нежно гладила его по голове, словно маленького, что-то тихонько шепча на грани слышимости. Только ему. Сириус отмер минуты через две, обнимая старшую сестру в ответ. Римус видел, как его тонкие аристократические пальцы судорожно вцепились в ее бордовую мантию на спине. И почувствовал себя отчаянно лишним. Сириус собирал себя заново по крупице. Создавалось ощущение, что вот в то время между судом и моментом, когда его реально отпустили, кто-то не преминул здорово поиздеваться над молодым магом. Хотя… Больше пяти лет Азкабана — это тоже не увеселительная прогулочка с сохранением личности. Тед принес им небольшой приемник, нашел пластинки десятилетней давности. Андромеда подолгу беседовала с юношей. Она же и рассказала, что случилось с Регулусом, Орионом и Вальбургой, во всяком случае все, что было известно. После того разговора Сириус двое суток не выходил из комнаты, никого к себе не подпуская. Все это время они так и не заговорили с Римусом. В смысле, они общались. Сидя все вместе за столом, или когда обязательно был кто-то третий. Никогда — напрямую. Люпин продолжал читать, потому что, казалось, совершенно разучился вести беседу без посторонних. А ведь в школе они иногда дни и ночи болтали без умолку, и совершенно никогда не было этой гнетущей неловкости, ложащейся колючей проволокой на шею. В тот вечер он вновь привычно устроился в разлапистом кресле у кровати друга. Блэк больше не сливался по цвету с ослепительной белизной простыней и не терялся из-за своей худобы. Поверх одеяла был накинут колючий шерстяной плед в цветах Гриффиндора, а на стенах уже красовались парочка плакатов. Забота творила настоящие чудеса. — И когда ты понял? — оборотень вздрогнул, плавно повернув голову к Сириусу. Слишком смелому и сильному из них двоих. — Что? — То, что это не я. Когда это понял ТЫ? — Блэк даже не пытался выглядеть расслабленным. Он прожигал старого друга взглядом исподлобья, крутя в руках какую-то безделушку. Люпин судорожно сглотнул. Он ненавидел себя за то, что первой всплыла мысль "хорошо, что у него нет в руках палочки". Хотя… Ему это и в школьные годы было не особенно сильной помехой — один из немногих чистокровных, что не гнушались кулачным боем. — Когда Петтигрю увидел, — Римус отложил книгу на тумбочку, чуть не свалив часы. Даже если сейчас и завяжется драка — пусть! Выпустят пар и смогут наконец-то переломить эту стену, что даже сейчас возвышалась, казалось, до небес. — А мое слово? А на что парень рассчитывал? Что тот, кого он правда бросил в беде, не поверил, отвернулся, бросится ему на шею, просто потому что когда-то давно он был его другом? А Блэк тогда ему кто? Внутри пробежался холодок, словно в тело начали всаживать иголки. Вроде пока не сильно плохо, но уже крайне некомфортно. На душе так и совсем паршиво было. Сириус парень не просто настроения, а ходячая крайность. Если дружил — то хоть расшибется, но все для друга сделает, а если ненавидит, то до гробовой доски, не считая зазорным пройтись всеми доступными средствами по врагу. — Я думал, ты хранитель. Думал, что то твое возвращение домой… ты еще на несколько недель пропал, потом Джеймс… Я думал… — мямлил Рем, отведя взгляд. Он судорожно пытался подобрать нужные слова. Мысли путались, перебивая одна другую. Наползали, превращаясь в непроходимую кашу и чушь. — Думал?! — взревел парень, резко подавшись к оборотню. — О чем ты думал?! Что я к этим примкнул? Что я своими руками… Джима?! Сириус взвыл, резко схватив Римуса за ворот легкого свитера. Послышался треск ткани. Мир замер, словно это рвалось не что-то материальное. Не та реальность, не те люди. Люпин не смог поймать движение удара - только почувствовал, как по правой щеке расползается паутиной боль, а во рту появился железный привкус. Волк внутри удивленно моргнул и оскалился. Сработали рефлексы, никаких палочек. Двое вцепились друг в дружку, перемешиваясь в один темно-светлый клубок. Блэк, как и подобало его фамилии, был в черном, Римус же выбрал мягкие, спокойные, почти нейтральные бежевые оттенки. Не хотел раздражать. Дрались остервенело, словно волк и грим. Вкладываясь в каждый удар. Чувства, что рвали душу многие бесконечно долгие месяцы, звенели, душили и рвались наружу. С этой поистине звериной агрессией находила выход многолетняя боль. Люпин очнулся первым. Почти задохнулся от осознания происходящего, поперхнулся мыслью, что он не имеет права трогать друга. Нет, это Сириусу нужно нести возмездие. Есть за что. Кулак так и не достиг солнечного сплетения противника. Парень вмиг расслабил тело, распластываясь по паркету и чувствуя, как оппонент нависает над ним темной тенью и приготовился отвечать за свои грехи. Его губы даже тронула легкая благодарная улыбка. Все правильно. Все так и должно быть. Сириус что-то прорычал, зло клацнув зубами и резко поднялся. — Я не нанимался бить шавок, — чуть ли руки после не вытер, словно замарался в редкостной пакости. Обоих трясло. Вот только у Блэка глаза горели, а Люпин пытался судорожно сообразить, что делать дальше. Потеряешь момент — и этому упрямцу потом в жизни ничего не докажешь, даже если он будет думать, что у тебя кожа зеленая, а это, естественно, будет не так. — А что я мог…подумать? — воздуха катастрофически не хватало, отчего отчаянно хотелось открыть окно. Ребра сдавливало, грозясь проломить. — Все говорили, что ты стал хранителем, их хранителем! Понимаешь?! А потом еще смерть Пита… то есть якобы смерть… И так больно… — А ты попытался хотя бы в чем-то разобраться? — слишком спокойно, словно на Римуса ванну холодной воды вылили сверху. У друга начиналась другая стадия ярости, наверное, одна из самых опасных, когда он выключал горячую голову, задавливая темперамент, и начинал думать. Причем в свою, только ему ведомую сторону. И тут уже как повезет и насколько вескими будут доводы. У Римуса их не было. — И Дамблдор… Все…в ордене… Ты же знаешь, мы же одной семьей были. — Ага, и похоже все — как моя дражайшая ныне покойная родня, — Люпин почти слышал, как в крышку его гроба вогнали последний гвоздь. Все. Крыть было нечем. Что? Взывать к тому, какими славными они друзьями были? Что он сам был готов за них всех отдать жизнь… И обманул. Он сам предал. Он с самого начала, с того самого проклятого укуса был отравлен не только физически. Он тот самый, самый дикий монстр, которым пугают детей с малолетства. Ему с самого начала нельзя было дружить с ними… И все же он сумел выторговать у жизни десяток счастливых лет. Сириус встал в полный рост, расправив плечи, а лицо скрыла маска надменного аристократа. Римус медленно поднялся на ноги. В голове звенело, и единственные мысли, которые еще хоть как-то пробивались сквозь этот противный звук, были обращены в сторону "а что, если?". Что, если бы он сказал что-то другое? Что, если бы он мог сказать хоть что-то внятное? Сейчас же вся ярость консервировалась за этим маскарадом, которым Блэк удостаивал недоброжелателей. Даже при том, что они были примерно одного роста, парень ухитрялся смотреть сверху вниз, или воображение вновь начинало играть по своим правилам. Римус судорожно сглотнул. Все слова как-то разом застряли в горле. Острые, горькие, в любое мгновение грозившие порвать глотку изнутри. Не сглотнуть, не сплюнуть. — Надеюсь, с чтением мы на сегодня закончили? — как бы между делом осведомился Сириус, присматриваясь, бросая ленивый взгляд на свои ногти. Люпин сорвался с места как ошпаренный. Только выбежав на улицу и глотнув холодного ночного воздуха он остановился. Уперся руками в чуть согнутые колени и низко опустил голову, стараясь отдышаться. Ему катастрофически не хватало воздуха. Сзади кто-то подошел и даже аккуратно коснулся его плеча, отчего парень резко выпрямился до темноты в глазах и отскочил, развернувшись. — Что стряслось? — Андромеда окинула оборотня придирчивым взглядом, чуть сузив глаза. — Неужели у Сириуса характер стал еще хуже? Видя состояние собеседника, женщина лишь поджала губы. Сейчас явно было не до шуток. — Не бери на свой счет, он выбрался из ада. И это не красивое поэтичное слово. Это настоящий ад: с поломанными костями, порванными жилами и связями с дорогими и близкими людьми, да и вообще с реальным миром. Это место не зря с гордостью носит клеймо самого лютого. Сами стены, вода, пол и потолок. Сам воздух — это живая отрава, которая пьет тебя по капле, ничуть не чураясь показать это. И это я еще молчу о дементорах. Вы друзья, — тут она остановилась, судорожно сглотнув. — Ему нужно дружеское плечо. Ему нужно вспомнить кто он такой и почему. Найти и обрести снова самого же себя, — Люпин мог поклясться, что видел, как глаза у этой мудрой несгибаемой женщины блестели от непролитых слез. Ему даже делать ничего не пришлось — ноги сами понесли его обратно в тихий и теплый дом. В ту ночь он так и не сумел уснуть. Мысли царапали подкорку, вызывая состояние уж слишком близкое к мигрени или утру после обращения. Его знобило, словно тело одолевало уже не такое скрытое заболевание. Римус чувствовал почти физически, как распадался на куски, снова теряя только что обретенную опору. Комната медленно, но верно сжималась, с каждой секундой на крохотный, неслышный шажочек приближаясь к парню. Завтракали почти молча. Тихо переговаривалось лишь семейство Тонксов, Блэк же словно перестал замечать старого друга. Он не сказал больше ни слова. Не коснулся и даже на долю секунды не показал, что в комнате был еще кто-то, кроме сестры и ее мужа. Так продолжалось неделю. Целая неделя бесплотных попыток заговорить вновь, объясниться, да хотя бы выбить на какие-то эмоции. Он не невидимка. Нет. Римус проверял, честно. Он уже успел пережить еще одно обращение, и это было совершенно точно не сном. Он не подох ни в одну из ближайших ночей, его видели и Тед, и Андромеда. Но не Сириус. В начале второй недели Римус сломался. Извинился перед Андромедой и тихо ушел в ночь.