Безгласый

Римус сидел посередине комнаты, полной обломков, и тихо раскачивался вперед-назад. Со стороны он больше был похож на сломанную куклу — тонкие жилистые руки обнимали исхудавшее тело, покрытое шрамами и тем, что осталось от одежды. Взлохмаченные волосы и пустой взгляд. "Если не знаешь куда идти — иди домой". Фраза, которую когда-то сказал ему отец, сработала лучше всего остального. Он не хотел, всей своей душой или тем, что от нее осталось, он не хотел вскрывать родительский дом. Только проснулся в изножье их постели. Приполз побитой собакой, чтобы зализать раны. Неосознанно. Необходимо. Он уже корил себя на чем свет стоит за то, что ушел той ночью. Нужно было проявить больше понимания и характера. Просто подождать, ведь Сириус и правда должен был освоиться и принять тот факт, что его все-таки вытащили оттуда. Что его не бросили… как тогда. Под лопатку снова по ощущениям загнали раскаленную спицу, отчего парень мелко задрожал и сильнее вцепился пальцами в собственную плоть. Что делать? Этот вопрос застрял где-то в районе виска и теперь пульсировал при каждом неудачном движении. Он проедал брешь, словно легкий яд, который просто забыли стереть с кожи, подумав, что ничего страшного не случится. В конце концов, вкус у него был дешевого алкоголя и хозяйственного мыла. И если Римус Люпин, один из великолепных учеников Хогвартса, староста и человек, способный сгладить многие углы в прошлом, сейчас напрочь разучился разговаривать — значит пора было начинать действовать. И все снова возвращалось к отвратительному в своей простоте вопросу. Что делать. Слова, которые казались такими правильными и сильными ночью, к утру обращались горсткой пепла, оседающего на корне языка. Римус давился ими, вновь запирая разгромленную комнату на тысячи засовов. Это все было не то. Не так. И не о том. Это все подводило его к знакомой черте, переступив которую, в прошлом он уже плелся бы в Лютный. Не сейчас. Он будет бороться, пусть даже для этого понадобиться вытянуть все жилы. Парню нужно было искупить свою вину. Это чувство прочно поселилось в его грудной клетке, расплываясь по ребрам несгибаемой броней. Для начала он вернет себе себя, а потом сделает все, чтобы Сириус его выслушал. Увидел вновь. Простил. Парень резко тряхнул головой. Он запрещал себе думать об этом. Пока. Пока запрещал. План дальнейших действий показался настолько простым, что Люпин рассмеялся. Но смех получился злым, каркающим и не предвещающим ничего хорошего. Но это все пока. Осталось потерпеть самую малость, и жизнь наладится. Юноша в этом не сомневался. Он не собирал вещей, не оглядывался по сторонам и не собирался возвращаться в родительский дом снова. У него было одно дело, разрешение которого дало бы ему…все? Кто-то бы сказал, что у него окончательно и бесповоротно сорвало крышу. В принципе, это не так было далеко от правды. Спрятав серебряный стилет в голенище высоких сапог, он наконец-то вышел вон. Все, что он взял из отчего дома. Что-то свое и что-то чужое. Стилет принадлежал его отцу, и с этой вещицой Лайелл старался не расставаться. Так. На всякий случай. Свежий воздух ударил в голову, вызывая некоторую слабость и озноб во всем теле. Но Римус лишь стоял, высоко запрокинув голову и дышал не спертым сладковатым киселем, что остался в запертой комнате, а настоящей, кристально-чистой прохладой. Его путь лежал в лес. Земля приятно пружинила шаг, а вокруг опостылевшая тишина растворялась, казалось, безвозвратно. Треск ветвей, плеск воды, трели птиц. Этому миру было абсолютно все равно на терзания хоть кого бы то ни было. Вполне возможно, что там, в нескольких километрах отсюда лиса могла доедать зайца, сова славливала мышь или вершился иной план пищевой цепочки, но это не останавливало время. Природа была величественно прекрасна и поистине жестока в своем древнем равнодушии. Она просто была, наблюдая бесконечную смену дней и душ, перед своими глазами. Очень скоро все поселения, как маггловские, так и волшебные, остались позади. Каждый волк знал сюда дорогу, если только прислушивался к зову собратьев. Люпин делал это впервые и был ошеломлен, насколько все оказалось просто и действенно. Словно между ним и кем-то еще протянули невидимую нить, по которой парень и шел. Бредовая мысль вспыхнула в воспаленном мозгу пару дней назад и сейчас казалась удивительно верной и простой. А главное — действенной. Ему просто нужно убить Сивого. Все беды пошли именно от него, а значит, стоит ему только сбросить гнет этого проклятия — он сможет стать кем-то другим. Наконец-то тем, кто встанет на равных. С ним. Он станет сильнее. Избавится от того яда, который отравлял его на протяжении долгих, мучительно долгих лет. Станет хозяином самому себе и перестанет бояться. Одни эти мысли наполняли каждую клеточку его тела невероятной силой. Странной. Непознанной ранее. Сейчас мысли приятно схлынули, оставляя за собой блаженную пустоту. Ничего. Передышка, которой не хватало уже лет пять точно. Он шел выпрямив спину и гордо подняв голову. Запах мокрой травы, земли и древесины ласкали обоняние. В лесу всегда дышалось спокойнее и легче. Во всяком случае, ему. Римус чувствовал, что несколько пар глаз уже неотрывно следят за ним, а кто-то мягкой звериной поступью идет параллельно. В нескольких метрах позади, ровно за спиной образовался замыкающий. Невидимая пока тень следовала шаг в шаг, шумно втягивая воздух. Парень не обернулся. Он почти чувствовал, как плоть через плотные серые штаны жжет серебряный стилет. Через десять метров кольцо резко сомкнулось. Трое парней и две девушки с горящими глазами. Они все были неуловимо схожи между собой — худощавые, жилистые, со шрамами и горящими глазами. Даже одежда на них была словно из одного магазина — темные, явно ношенные штаны, крепкая обувь и невнятного цвета куртки. От коричневого до зеленого. Ничего кричащего, только близкие к природе оттенки. Самая обманчиво хрупкая светловолосая девчонка, на вид которой было не больше семнадцати, шумно втянула воздух, недоверчиво окинув взглядом Люпина. Остальные молчали. — В лагерь его. Вроде наш, но от него за версту несет цивилами, — все собравшиеся поморщились, словно ощетинились огромные волки. Здесь начиналось царство оборотней. Пока его вели по неглубокому оврагу, укрытому по верху густым кустарником, Люпин успел прикинуть, как были устроены подступы к лагерю. Скорее всего, любого, кто забирался в эти места, неотступно вели, пытаясь понять и скорректировать его путь. Если это не срабатывало — убивали, подкидывая тело куда подальше, дабы не вызывать подозрений. Во всяком случае, ему так казалось. Страх кипел в жилах, а сердце звучало, кажется, в висках. Он думал, что был готов к этой встрече. В конце концов, он был волшебником, он прошел не один бой. Перед ним была только безоружная девушка: казалось, одна подсечка — и путь свободен, но тот ужас, который он испытал, когда кольцо замкнулось… К этому невозможно было подготовиться. Это как первая магическая дуэль: пока не почувствуешь на своей шкуре — ничего не поймешь. Но к чести Римуса — он сумел сохранить лицо. Впрочем, судя по лицам его эскорта, было понятно, что они чувствуют его страх, слышат и наслаждаются им. Для них он не больше чем добыча, которую пока нельзя разорвать на куски. Чистенький мальчик, который и оборотнем-то не особенно хочет быть. Который особо не прятался. Кого не закидывали палками и на кого не натравливали собак. Он был ДРУГОЙ. И они ненавидели его за каждый свободный вздох. Юноше даже не стали закрывать глаза, пока вели почти прямой приметной дорогой до самого лагеря. Деревянные приземистые домики. Два или три, не больше. Все остальное представляло из себя форменный самодел. Где-то более искусный, где-то собранный чуть ли не из куска брезента и пары фанер. Но тем не менее у каждого был свой угол. Все люди, находившиеся на улице, тут же обратили несколько десятков пар глаз на перешагнувших невидимую черту лагеря. Они смотрели так же настороженно и колко. Кто-то прижимал малолетних детей, незаметно впихивая их в укрытие. Но даже у крох был взгляд взрослого волка. Все они уже были сильнее Люпина, и ему совершенно не хотелось знать, насколько. Зато женщины не прятались, чуть ли не выходя вперед мужчин. Ближе. Яростнее. Любая из них готова была вцепиться в глотку, вырвав кадык чужеземцу. Чужому своему. И от этого осознания их ненависть расцветала с еще бОльшей силой. Но все они подчинялись негласному приказу не трогать. Римуса завели в небольшую холодную палатку, оставив там наедине со своими мыслями и ощущениями. Брезент не спасал от десятка взглядов, полных ненависти. Его вытащили только когда на улице сама тьма бросала последние силы на борьбу с рассветом. Лагерь был залит светом огня. Живого, яростного. Такого же, как любой обитатель здешних мест. Внутри парня все похолодело и что-то надтреснулось. Высокий широкоплечий мужчина, что стоял спиной к нему, был без сомнения Сивым. Он никогда его не видел больше с той проклятой ночи, когда оборотень забрался в их дом, но место укуса горело, а сама кровь шумела и подсказывала — вот он. Тот, кто был началом его мучений — и станет концом. Фенрир медленно, по-звериному повернулся, растягивая губы в хищном оскале, развел широко руки, окидывая всех собравшихся взглядом. — Удивительное утро. Поистине удивительное и щедрое. Мои братья, — шелест шагов, кто-то поднялся, словно невидимые нити дернули их. — Мои сестры, — вторая волна собравшихся. Возбуждение. Азарт. Нетерпение. — Оно подарило нам блудного сына, что так долго скитался и открещивался от отчего дома. Толпа зубоскалила, кто-то тихо рычал, кто-то порывался сказать хоть что-то, но не смел этого сделать. Они ждали позволения. Они сливались в общую массу, создавая своими телами одну яростную, несокрушимую зверюгу. Внутри Римуса что-то очень нехорошо екнуло, пройдясь трещинами по броне. Он тоже чувствовал, что так давно потерянная и спрятанная нить натягивается, а голос Сивого становится таким… правильным. Он ждал этого всю свою сознательную волчью жизнь, бежал от этого, но в глубине души страстно желал. Чтобы этот утративший первоначальный человеческий облик мужчина позвал его, принял в стаю. Люпин тяжело сглотнул, стараясь не дышать. Он не за тем сюда явился! И не собирается чувствовать себя так… свободно? Сердце пропустило пару ударов. — Но сейчас он здесь, наконец-то с нами. Пришел сам и без принуждения, — Фенрир все приближался, пока расстояние между ними не сократилось до пары шагов. — Мой сын, — выдохнул оборотень, обнимая лицо Римуса своими шершавыми огромными ладонями с измененными, заостренными ногтями. И не было в его движениях и голосе ни грамма фальши. Он был словно отец…нет. В этот момент он был этим самым отцом, чье непутевое чадо наконец-то вернулось в отчий дом. И он с радостью принимал своего волчонка. Люпина мутило. От всех этих оборотней, Сивого, но больше всего — от себя. Потому что какая-то часть его души ликовала. К нему потянулось множество рук, словно каждый хотел прикоснуться к новообретенному брату. Тому, с кем они разделят свой кров, быт и хлеб. Невзгоды и радости. Задние ряды уже не могли дотянуться до Римуса, поэтому они клали руки на впереди стоявших, образуя прочную, нерушимую паутину, живой кокон тел и душ, собранных воедино. — Да будет сегодня праздник, — голос Сивого разнесся над маленькой полянкой, и оборотни радостно вторили ему. Смех и суета преобразили лагерь оборотней, заставляя взглянуть на это все совершенно по-новому. Сюда парень пришел пленником, а остался собратом. И от этой мысли его все сильнее и сильнее мутило. Перед глазами плясали всполохи и плыли тени. Стилет жег, одна часть сознания требовала, чтобы он выбросил мерзкое оружие, покаялся и наконец-то примкнул туда, где ему было самое место, другая же часть стояла на своем, рыча, что они пришли сюда не за тем. Сивый улыбался, словно видя эту внутреннюю борьбу насквозь. Римуса не отпускало ощущение, что он прекрасно знает про нож, про все и каждую, даже самую маленькую мысль в его голове. Видит насквозь… Но только улыбается, поворачиваясь беззащитной спиной. Бей не хочу! Но Люпин не двигался, смотрел на примятую траву и ненавидел себя. Его шустро подхватила под локоть одна из девушек, легко сдвигая с места по направлению к кромке леса. В ней едва можно было признать местного жителя. Тонкая паутинка шрамов, огромные светлые глаза на кукольном личике. Все, кто угодно, вот только не она могла быть здесь. Девушка практически сразу начала ему легко о чем-то рассказывать, словно давнему другу. — Почему? — вырвалось быстрее, чем парень сумел закрыть рот. — Чего почему? — девочка-ангел обернулась, удивленно распахнув свои глаза цвета летнего неба. Римус неопределенно повел рукой, в конце концов показывая на себя. — Почему…не избегаешь меня? — звучало нескладно и как-то глупо. Кажется, того же мнения была и собеседница, смотревшая на него с некоторой толикой жалости. Такой большой, а ничего не понимает. Пожала плечами, заправив светлый шелковый локон за ухо и совершенно по-детски искренне улыбнулась. — Так ты же свой. Четыре слова обратились ножами, вгрызшимися в нутро. Римус поджал губы, не находя в себе сил улыбнуться в ответ. Мягкий голос незнакомой девушки, что так открыто верила в то, что рядом с ней стоит друг, отдавался набатом. Вот так просто: еще несколько десятков минут назад они смотрели на него зверем, готовы были разорвать на месте, а сейчас доверяют настолько, чтобы оставить его наедине с кем-то уязвимым? Или это только маска? Или проверка? Мысли распирали черепную коробку изнутри, но парень старался держать лицо. — И что, так со всеми? — Что со всеми? Люпин серьезно начал чувствовать себя либо последним идиотом, либо тем, кого специально сбивают с толку. Весь этот образ… Почему именно она подошла к нему? Почему… — Плохо тебе там было, да? — у этой безымянной девушки была потрясающая способность выбивать его из колеи. Сердце предательски заныло, а волк внутри согласно клацнул зубами, издав короткий звук, похожий на вздох. Нет! Нельзя. Он не поддастся. Это не его друзья, он вообще не собирался сбиваться в стаю. Это не его люди. Оборотни. Какая разница? — Вообще да. Я уже и забыла, как там тяжко. Как вспомню, что меня на цепи в подвале держали, лишь бы чего не случилось — аж до сих пор передергивает. Только сейчас Римус заметил старый шрам, выглядывающий из-под лазурного шарфика девушки страшным напоминанием. — Ничего, оно забывается, честно. Я первое время ни спать, ни есть не могла. Столько ужасов же рассказывают. Мол, твари, эти жестокие оборотни, они тебя на лоскутки порвут, да на деревьях развесят. Чушь все, — девчонка фыркнула, передернув плечами, словно сбрасывая напряжение. — Тут хорошо. Никто в тебя пальцем не тычет, забить как бешенную зверюгу не собирается. И каждый готов по-своему помочь. Я такого раньше нигде не видела. Зато Римус видел. И настойчиво напоминал себе, что это все не его. Это все ему не надо. Он не оборотень. Точнее, оборотень. Но не один из них. Они и правда все мерзкие, дикие твари, кусающие детей и убивающие взрослых. Только верилось в это с каждой минутой все сложнее. — Кстати! — вдруг взбодрилась девушка, схватив парня за руку. — Тебя как звать-то? — Люси, тебя только за смертью посылать, — сбоку послышался знакомый голос. Римус напрягся, чуть ли не оскалился, когда периферическое зрение зацепило знакомую фигуру. Не прошло и двух десятков секунд, как перед ним возникла та самая девочка, вынесшая "приговор". Такая же светленькая, только ожесточенная, кареглазая. Она окинула парня быстрым взглядом, нахмурилась, а потом протянула руку в знак приветствия, вторую все так же пряча в кармане. — Адель. — Римус, — Люпин не имел права не протянуть руку в ответ. Во всяком случае, если он еще собирается добраться до Сивого. Лишние проблемы никому не нужны. Но и по девчонке видно было, что делает она это безо всякого удовольствия. Настороженная, явно ждущая какого-то подвоха от чужака. — Адель, прекрати, он же свой, — Люси нахмурилась, чуть толкнув подругу локтем. Та только чуть сильнее насупилась, смотря на парня исподлобья. — Адель. Девочка не унималась, пристально глядя на девушку, поджав губы. — Отец сказал, что он свой, — это было сказано так легко, с такой безграничной верой, что у Римуса потемнело в глазах. Отец. Они называют его отцом. Это для них не просто стая, не просто безопасное место, это — семья. Семья, в которую его без вопросов приняли. Да, не все сразу, но было понятно, что ему здесь не навредят. Слово Сивого — закон. — Да знаю, просто от него до сих пор несет цивилами. Раздражает, — почти выплюнула девушка. Потом замерла, тяжело выдохнула и улыбнулась ему. Не так открыто, как вторая девочка, но все же. — Давайте уже, пошевеливайтесь! Тебе вообще не к лицу будет опаздывать на собственный праздник. И если еще найдешь время отмыться, думаю, многие тебе за это спасибо скажут. Она скорчила рожицу и быстрым шагом направилась к другой группке людей, не оборачиваясь. — Они на нее целую охоту учинили. Забаву такую устроили. Зима была, холодно, грязно, а они босую ее — за порог, к ногам колокольчики привязали, обрили, благо, что не нагишом выкинули. Фору дали не больше получаса, а потом с факелами, вилами и собаками погнали. Улюлюкали, твари… — Люси осеклась, легко подхватывая из схрона вязанку дров и передав одну Римусу. — Здесь это забывается, честно.