Безгласый

Римус уже битый час сидел, смотря в свою кружку с чаем, и ненавидел себя. Вокруг него были действительно счастливые люди. Они шутили, смеялись, рассевшись у огромного костра, жарили еду и подкалывали друг друга. Они были обычными, счастливыми людьми. Не кровожадными монстрами. Не теми, кто ради смеха истязает и мучает. Такие остались как раз-таки за границами леса. Сивый сидел среди своих людей, не на троне, не на почетном месте. Он не проводил грани и не различал. Свой — значит, свой. Молодняк устраивал потешные бои, зубоскаля и добиваясь внимания. Девчонки фыркали и закатывали глаза, но все равно с интересом наблюдали за каждым движением. Здесь было хорошо. И Римус понимал, что проигрывает. Еще даже не достав тот проклятый нож, который отец не выпускал из рук. Просто на всякий случай у него всегда было оружие против сына. Прежнего Римуса это успокаивало, сейчас же чуть ли не заставляло рычать. От чая исходил легкий аромат распаренных трав, огня и хвои. Где-то по левую руку жарились простые маггловские сосиски, скорее всего купленные в каком-то ближайшем магазине или еще где-то. Печеная картошка — и осознание, что это то самое место, где он бы мог действительно жить. Не выживать. Не просыпаться ночью от кошмаров, не оборачиваться, думая, что тебя раскрыли. И он уже не понимал, что было бы большим предательством. — Ты растерян, мой сын, — голос Фенрира раздался совсем близко, когда обладатель какой-то истинной, природной силы уселся рядом. Вода в чашке Люпина пошла кругами от дрожи в руках. Он сидел не шелохнувшись, только напряг челюсть да смотрел прямо перед собой. Он был к вожаку так близко. Это был идеальный момент — плеснуть в него кипятком, достать нож и всадить в сердце. Не больше минуты — и все бы закончилось. Он смог бы это сделать. Но руки не слушались, а нервы сводило. — Ты потерян. Сивый говорил спокойно. Мужчина не трогал парня, не провоцировал и не требовал немедленной реакции. Он просто был, и одно его присутствие внушало поистине дьявольское спокойствие, усмиряя внутреннюю борьбу. — Это место, где ты можешь отдохнуть. Я знаю, с той стороны леса тебе пришлось несладко, и понимаю, нужно время, чтобы поверить, что здесь безопасно, — Римусу отчаянно хотелось вскочить, выплюнуть ему прямо в лицо, что это он — тот самый, кто испортил ему всю жизнь, кто разрушил ее до основания, сделав монстром, которым он не был. Что не случись его — все было бы хорошо. Мать прожила бы дольше, впрочем, как и отец. Возможно, даже его друзья бы остались живы. И еще тысяча колких и болезненных может быть, которые рвали его нутро на части. Сивый едва заметно улыбался, словно чувствовал и видел каждую из этих мыслей. И парня, задери их всех акромантул, это успокаивало. — Ты поймешь. И прежде чем Люпин собрался провернуть задуманное, мужчина поднялся, заводя разговор с другими оборотнями. Ближе к полуночи Люси в окружении других девушек, что, кажется, называли ему свои имена, которые он катастрофически не мог вспомнить, сбились вместе, чтобы потанцевать. Число присоединившихся неумолимо росло, и казалось, что сам воздух разогревался, прогоняя влажную прохладу леса. Барабаны грели кровь, тела изгибались, мягко вторя ритму, и тысячи рук взметались вверх к бескрайне звездному небу, в которое устремлялись искры живого пламени от костра. До полнолуния было еще слишком далеко, но даже так здешние обитатели не проклинали луну и не боялись смотреть на небо. Римус уходил одним из последних, чувствуя себя отвратительно разбитым. Не раз с ним пытались завести беседу, но мягко отступали, чувствуя, что пока не время. Лишь касались, давая понять, что он больше не один и его поддержат. Парень упал на отведенную ему койку, практически тут же уснув, не раздеваясь и не разуваясь. Стилет все еще был спрятан в голенище. Дни потянулись мягко, неспешно. Работу в этих местах делили поровну, как кров и еду. Счастье и боль. Люпин уже успел поучаствовать в приготовлении еды, сборе дров и нужных ягод с кореньями. Он и сам не заметил, как потихоньку начал делиться своими знаниями, совершенно не чувствуя, что выдает какие-то тайны врагам. Наверное, потому что врагов здесь больше не было. Семья. Волк довольно скалился. Человек умирал. Люси, казалось, знает тысячи и одну историю. Она могла часами рассказывать о чем-то, ни разу не повторившись или не запнувшись. Тут переплеталось все: древние сказания, легенды, сказки, газетные вырезки, ее собственные наблюдения. Девочка, сама того не замечая, иногда собирала вокруг себя целые группы жадных до знаний людей. Тут многие не имели возможности даже научиться читать, но не утратили своей любознательности и тяги к непознанному. В классах, собранных здесь, с удовольствием учились все. Это было даром, привилегией. В планах Сивого было даже собрать библиотеку стаи, но пока она насчитывала книг десять от силы: деньги если и появлялись, их тратили исключительно на товары первой необходимости. Так что такие как Люси ценились чуть ли не больше охотников. Когда Римус как-то отважился начать рассказывать у огня то, что знал сам, он и не заметил, как вокруг собралась вся стая. Они жадно внимали каждому слову, скалились, когда дело касалось волшебников, но слушали, ловя каждое слово. Самые благодарные слушатели. Люси была права — здесь многое из того, что было ДО, забывалось. Даже нет, не так. Словно выцветало, уже не так сильно трогало, не тянуло на дно или назад. Римус зарыл стилет в лесу, убедившись, что никто за ним не следил. Ему не к кому и некуда было возвращаться. Всем бы при таком стечении обстоятельств стало лучше. И ему в том числе. Люпин учился жить по-новому, привыкал к свободе и осознанию, что ты не изгой. Рядом такие же, как и ты. И как бы хорошо это ни звучало, все это было невероятно сложным. Перестроиться с того, что происходило с ним на протяжении долгих, слишком долгих лет, было странно. Почти невыносимо. Но за этой внутренней поломкой приходило умиротворение. То состояние, которое он мог поймать только едва уловимо в Хогвартсе. Провести кончиками пальцев, чувствуя призрачный след. И только сейчас суметь коснуться всей ладонью, осознанно, ощутить во всей полноте, что это такое. Он нашел то, что так долго искал там, откуда бежал без оглядки. Ирония жизни. Время полнолуния подкралось совершенно незаметно. Тут не отмеряли дни, не тряслись, украдкой посматривая на луну. Ничего. Лишь девушки плели венки, а парни усмехались, устраивая быстрые потасовки и довольно скалились, без слов давая понять, что скоро разгуляются. И в этом не было ничего позорного. Кровь кипела в жилах, стая оживлялась, посматривая на своего вожака. Фенрир улыбался, лишь иногда кивая кому-то из толпы… Или всем вместе. — Ты в порядке? — Адель плюхнулась рядом с Римусом, тренировавшимся в плетении узлов. Его пальцы слегка подрагивали. — Да, — не мигая соврал по старой памяти парень, развязывая очередное неудачное подобие, которое так и не стало чем-то вменяемым. Девушка рядом состроила самое скептическое выражение лица, которое только могла. — Ага, да, я прям вижу, — Адель никогда не церемонилась. Не била особенно сильно, не тревожила старые раны, но характер брал свое. — Ты совершенно спокоен, тебе комфортно, а еще прямо перед нами отплясывает принцесса Лея из третьего эпизода Звездных Войн. — Ч…что? — Люпин моргнул, смотря на смеющуюся девчонку. — Я ничего… — Ой, забей, маггловское кино. Это для магов моветон же, да? — зубоскалила, подначивала. И очень сильно кое-кого напоминала. Отчаянно, до зубного скрежета и резкой боли между ребер, когда тебя резко скручивает — ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Не дрейфь, салага, прорвемся, — Адель по-свойски хлопнула его по плечу и резко поднялась, показательно размявшись. Его единственного трясло. Пока все ловили чуть ли не умиротворение, Римусу хотелось забиться в самый дальний угол, под какую-нибудь корягу и, по возможности, привязать себя, да покрепче. Что, если он выйдет за границу леса? Что, если добежит до какого-то населенного пункта? Ему правда хотелось верить, что тут возводят какой-то специальных оградительный забор или массово привязываются к сосне, как бы смешно это ни звучало. И сейчас настоящий ужас разъедал вены. Ничего из этого даже близко не было. — Дыши, — Римус подскочил на месте, даже не заметив, как к нему подошел Сивый. Мужчина мягко, но властно ухватил паренька за плечи, не давая ему даже шелохнуться. Глаза в глаза. — Дыши. Ровнее. Паника внутри набирала обороты, Люпин хотел вырваться из объятий, они ему не помогут. Может тут есть старое, всеми забытое бомбоубежище?! Может быть… — Дыши. Сын мой, дыши, — Фенрир не давал воли движениям. Не подавлял своей силой, но оторвать взгляд от вожака уже представлялось чем-то невозможным. Его шершавые, измененные ладони вновь заключили лицо Римуса. — Дыши. Все хорошо. Просто дыши. Вот так. Лес словно растворился. Даже не лес — весь окружающий мир. Парень чувствовал близость вожака и стаи. Ни одна пара глаз не смотрела на него осуждающе. Чем ближе было к полуночи, тем более явно Римус ощущал…поддержку. Словно в бескрайней темноте зажигались крохотные огоньки. Они не давили, не слепили. Они просто были, разгоняя вековую тьму, не оставляли наедине со страхом и болью. Это чем-то напоминало тот момент, когда Сивый провозгласил его одним из стаи, и все молча протянули к нему руки, чтобы коснуться. Грудную клетку потихоньку начало отпускать, словно невидимая цепь растворялась, не в силах что-либо еще противопоставить. Римус расслаблялся. Медленно, переступая через себя, свои страхи и боль. И он был в этом не один. Его не просто не оставляли в этом — каждый из собравшихся знал, чувствовал, через что ему приходится проходить. И это было так похоже…так… Римусу хотелось рыдать. Как маленькому, во всю глотку, чего он не позволял себе, кажется, никогда. То, что происходило сейчас, было облегчением и самой страшной болью. Он был предателем до мозга костей. Предателем, каких еще нужно было поискать. Не Сивый сделал его монстром — парень сам выковал это из себя. Его трясло. Луна приближалась, готовая раскрыть призрачные объятия своим истинным детям, что внемлют ей. — Выдыхай. Ты тот, кто ты есть, никогда не кори себя за это, — Фенрир приблизился к нему, коснувшись взмокшего лба Люпина своим, прохладным. Глаза в глаза. Парень готов был поклясться, что прошептал одними губами "отец", прежде чем сознание поглотил волк. Пробуждение не принесло боли, как и обращение. Не было привычного больного и разбитого состояния. Римус просто лежал на мягком мху, укрытый чьей-то ветровкой, а кто-то нежно перебирал его волосы. Парень чуть пошевелился, встречаясь с сияющим взглядом Люси. Девушка убрала руки, кутаясь в огромную мужскую куртку, жестом показывая, чтобы Люпин не шумел. Тонкий пальчик коснулся изящных, чуть пухловатых губ. Только сейчас юноша осознал, что здесь лежали практически все, собравшись плечом к плечу. Спина к спине. Стая. Римус прикрыл глаза, укладываясь обратно. Он еще никогда не ощущал утро после полной луны таким по-настоящему хорошим. И он позволил себе выпить эту чашу до дна. После той ночи пришло осознание, что его приняли окончательно. Парни уже не сторонились его, по-дружески подкалывая и задирая. Он вновь почувствовал этот сладко-горький вкус дружеских перепалок, чувствуя, как сердце внутри не разрывается на крохотные части. Словно каждый день от него отрезали новый лоскут. Римус чувствовал их, ощущал присутствие, силу и, иногда, даже настроение. Слова постепенно отходили на второй план, все можно было понять и без них. По запаху, биению сердца или едва видимым движениям. Все чувства обострились донельзя, и юноша впервые в жизни взглянул на лес по-новому. Можно было сказать, что каждый запах чуть ли не имел свой цвет, подразделяющийся на интенсивность и опасность. Словно само тело начало отвергать что-то ядовитое и вредное. Оно больше не могло замаскироваться. Не для оборотня. Он все чаще ловил на себе другие взгляды девушек. Постыдные для человека, но такие естественные для волка. Выбор. Оценка силы и прикидка, захочется ли такому мужчине подчиниться. Римус даже перестал замечать, что больше не горбится, стараясь втянуть голову в плечи. Его шаг стал более мягким, бесшумным, но как никогда твердым. Окружающая температура тоже все меньше имела над ним власти, так что купание в холодной воде не казалось чем-то вроде проверки на прочность. Это было обычным делом. И все же. Он ненавидел себя. Не было в этом мире ничего, что могло спасти его от себя самого. От своих мыслей. От яда предательства, который расплывался по костям и уходил глубоко в них. В самое нутро. И каждую ночь серебряный стилет пел ему свою смертоносную песню из чащи леса. Все стало особенно плохо, когда Сивый привел в лагерь мальчика лет восьми. Ребенок шел молча, не сопротивляясь, только его огромные карие глаза были расширены от ужаса, а рука наскоро перевязана. Фенрир привел новичка. Нового сына, который должен был впервые обратиться на следующей луне. Люпин не мог отвести взгляда. Не мог отделаться от ощущения, что это его самого вел вожак. Его укусили. Сердце словно перестало биться вообще. Этот ребенок всего три дня назад был еще человеком, жил в своем доме, в своем мире, а теперь… Парню не хотелось думать о том, в чьей крови он был измазан. От ее запаха мутило, а внутренности леденели. — Эй, ты в порядке? — Адель смотрела колко, испытующе, словно видела его насквозь. — Это ненормально, — Люпин научился не врать. Не ей. Она слишком тонко чувствовала ложь, говоря, что от человека начинает смердить, и жестоко за это карала. Парень не хотел даже знать, что выбило в прошлом ее на такие реакции. — Это ребенок. Зачем? Он тебя тоже? — Он меня спас, — жестко отчеканила девчонка, убирая свои длинные волосы в хвост. — Он меня спас, — чуть мягче, бросая странный взгляд на нового волчонка, которого уже передавали одной из женщин. — Если не можешь смотреть на такое — закрой глаза. — Тебе же самой это не нравится, — Римус видел, как недобро загорелись ее глаза, но чувствовал, что прав. — Так не должно быть! — Он вожак. Отец. Его слово закон, — Адель чуть ли не скалилась, но что-то в ней боролось с этой реакцией. Что-то… Она отвела глаза, рассерженно пнув камень. — Это не наше дело. Ясно? Римус ничего не сказал. Окинул ее долгим взглядом и ушел в лес за хворостом. Он оставил Адель наедине с правдой, которую она так любила и ненавидела. Ноги сами принесли его к вереску, под которым покоился стилет. Тот ужас, что пережил маленький пятилетний мальчик, расцветал в глазах нового волчонка. Он отражался в них. Он укорял безмолвно взрослого предателя. Зверь внутри изгибался, словно старался сам себе сломать хребет. Или этого желала человеческая часть. Мертвый предатель. И если его похоронят под этим вереском, он будет счастливейшим из людей. Он посмел забыть, что из себя представляет Сивый. Не для волков — для людей. Это не было прошлыми ошибками, это было частью его монстра, возможно, его мечты. Фенрир любил обращать детей, потому что их сознание было более гибким: этот кроха-волчонок уже через год может не вспомнить границу «до». И сколько еще таких будет волчат в будущем? Здесь им ничего не угрожает, это правда. Во всяком случае, на данный момент, но что будет со всем остальным миром? Что будет, если Отец позовет стаю? Римус больше не слышал ударов своего сердца. Стилет вновь жег ногу, но это все было неважно. Был только один шанс из всех возможных, которым он отчаянно не хотел пользоваться. Он шел на казнь. Люпин убил себя уже там, в зарослях вереска, и оплакал, откапывая оружие. Парень шел пустой оболочкой, ожившей тенью, и вся стая чувствовала это. Вся стая скалилась, неотрывно смотря за тем, как юноша вышел на середину поляны. Встал в ворох пепла, оставшийся от костров, что согревали озябшую душу. — Я вызываю тебя на бой за право стать вожаком, — его голос взмыл вверх подобно снопу искр и рассыпался в тишине. Круг озлобленных оборотней сомкнулся. Они все хотели его разорвать на части за одну только мысль, что он хочет навредить Отцу. Их горящие глаза впивались сотней игл. Римус краем глаза только смог поймать движение — Томас оттаскивал брыкающуюся Люси, уводя ее за границу видимости. Адель стояла за его спиной. Фенрир вошел в круг по пояс обнаженным. Он раскинул руки и отечески улыбнулся пошатнувшемуся парню. В его глазах не было ни злобы, ни ярости. Лишь тихая, затаенная боль. Он не пытался остановить Люпина. Он прощался с ним, обрывая связи, которые надсадно лопались и кровоточили. Сивый приложил руку к сердцу и, едва качнув головой, поклонился. — Я уважаю твой выбор. Больше слов не было. Не было звуков и запахов. Лишь тишина, подобная вакууму. Словно само время замедлилось, показывая всю грацию и мощь великого вожака, когда тот бросился на парня. Римус отшатнулся, быстро уйдя от удара, который мог бы стать последним. Сивый просто разорвал бы его на части. Располовинил, погрузив крючковатые пальцы в податливую плоть. Каждая мышца звенела от напряжения, оголенные нервы чувствовали малейшее колебание воздуха, а конечности двигались так быстро, как никогда прежде. Они вцепились друг в друге остервенело, словно руша границы самой материи, стирая их и перемешивая кровь. Кости трещали, жилы рвались, а необращенные оборотни были уже не людьми. Люпин проигрывал всем: опытом, силой, характером и навыками — но не отступал. Он дрался так, как никогда прежде, был смертоноснее любой авады, пущенной с минимального расстояния. Гибкий и быстрый. Кто-то в толпе судорожно выдохнул, когда Сивый вцепился в глотку парню измененной челюстью. Римус кашлянул и зашелся в булькающем, рваном смехе. Его ладонь тяготил стилет, всаженный в грудь Сивого до самой рукояти. Вот только вселенная не одарила его прощальным подарком: лезвие прошлось чуть ниже сердца, мерзко лязгнув по ребру, и Фенрир хоть и рычал, но был живее всех живых. Скорее всего, серебро сейчас шипело и перемешивалось с кровью пробитого легкого в его груди. Но этот удар, в который было вложено слишком много, — все прошлое и будущее... — был не смертельным. Люпин обмякал, чувствуя, как последние капли жизни утекают сквозь обширные рваные раны на его теле. Холод обнимал каждую его клеточку, укрывая мягкой непроницаемой тишиной. Люпин почти ничего уже не чувствовал, устремляя стекленеющий взгляд к свинцовому небу. Последнее, что коснулось его слуха, был полный боли и отчаяния вой.