Безгласый

Воцарившаяся тишина проедает вены. Словно знаменитая китайская пытка — по капле в одно и то же место с равным интервалом. И думай, что быстрее тебя добьет: стихия или повредившийся рассудок. Фил ждет. Слушает, как глухо стучит собственное сердце, и ждет, стараясь расслабить онемевшие конечности. Волки смотрят. Стая украдкой переглядывается, бросая встревоженные взгляды то на девчонку, то вновь — на странного мага. Кто бы мог подумать, что самый ненавистный шрам сейчас станет чуть ли не билетом ко спасению. Звучало до омерзения пафосно, противно и дико. Инородно. Как в какой-то дешевой женской книжонке, на которую даже не хотят портить хорошую бумагу, отпечатывая хрен знает на чем. Оказывалось, что в жизни бывает ровно точно так же, как в этих самых бульварных романах. — …нельзя им… — А кто докажет?.. — … разорвать — и дело… — …Дело он говорит… Обрывки даже не слов — звуков проходятся наждачкой по ушам. Хочется согласиться с ними. А потом орать во все горло, что они конченые, и смерть для их драных шкур будет вполне приемлемым концом. — Тихо, — на грани слышимости, почти выдыхает девчонка, спасая тем самым Филиппа от маячившего раздвоения личности. Или расчетверения? Парню хочется все это сказать вслух, извиниться за то, что, кажется, разум его все-таки повредился, и он чисто физически больше не будет на что-то пригоден. Но белобрысая вновь опережает. Глушит. При чем всех и сразу. — Наш вожак мертв, и мы идем за ним. — Это и значит быть в стае? — Розье не успевает прикусить себе язык, не собирается держать лицо, на котором как-то сама собой расплывается совершенно детская гримаса неподдельного удивления. Киран только чуть более слышно выдыхает, но этот звук тонет в гомоне толпы. Они тоже задаются этим вопросом. Значит ли это быть в стае? Должны ли они идти по стопам мертвого вожака? Хотят ли они этого? — Ты просто не понимаешь, — парень готов поспорить, что в ее голосе звучит жалость. Такая омерзительно уставшая, скрипящая где-то между ребер слева. Он сам не понимает, почему реагирует, отзывается, стараясь словно успеть ухватить то, что давно выскользнуло из рук. Фил злится на себя. Чувствует, как мелко трясет руки и колени. То ли разрыдаться, то ли наброситься. Розье честно обещает себе сдать себя же самого в Мунго. Ему правда пора. Если выживет. Но он с зудящей ясностью, сквозь весь этот кавардак, творящийся в голове, понимает — девчонка, вот эта странная, еще по-подростковому угловатая девчонка, имеет здесь силу. Неуловимую, словно тончайшая нить паутинки. Ребенок, но почти что ласковая мать к своим — и истинная волчица к другим. Дожмет ее — переломит ситуацию. — Они жить хотят, — бьет наотмашь, резко, без предупреждения. Бросает ей это в лицо, словно речной песок. До рези в глазах и скрипа на зубах. Городок-призрак замирает. Кажется, даже тихое журчание воды уходит на второй план. — Просто дай им и себе подумать хотя бы на пару часов больше. Захотите и дальше искать смерти — держать не будем, но посмотри! — он видит как девчонка дергается, хочет что-то сказать. Возразить. И просто не дает ей шанса. Теперь уже он не дает ей шанса. Мог бы — вцепился в обманчиво хрупкие плечи и хорошенько бы встряхнул. — Посмотри на них! С них хватит. Правда, хватит. Голос становится тише и дрожит. Филипп поджимает губы и сводит брови, словно уже чувствует на языке горечь поражения. Она непреклонна. Стоит несгибаемым монолитом: хоть костьми ляг — не сдвинется. В ее взгляде сталь…плавится. Открывает зияющую рану в груди. В ее груди, и в сердцах всех, кто стоит здесь же. Они не от хорошей жизни пришли сюда и не позабавиться от скуки. Розье чувствует. Каким-то восьмым или девятым чувством. Включает все свое природное обаяние, больше не повышая голоса. Таким тоном разве что девственницу в первую ночь успокаивать. — Мы поможем. Правда. Не бесплатно, но многого не попросим, — правда, и ничего, кроме правды. Пара шагов навстречу, разведя широко руки. Он не реагирует, когда пара оборотней угрожающе скалится, подаваясь к нему. Фил готов умереть. Он уже мертв. Его шкура стоит лишь пары попыток увести оборотней в нейтралитет. Потому что если опять война — будет меньше трупов. Он слишком хочет в это верить. В это верит Нотт. И, главное, сейчас поглубже затолкать осознание, что эти самые люди, которых они с такой отчаянностью стараются убедить сотрудничать — перебили этот маленький городок. Жрали, убивали. А сколько здесь можно найти тел, над которыми надругались еще при жизни? Или уже после смерти? Липкий, горький комок тошноты подкатывает к самому горлу. Фил отчаянно сглатывает его, стараясь не думать, просто не позволять себе думать, иначе из-за всего этого вороха контрастов, его просто разорвет на части. — Сутки. Дай ИМ и себе еще хотя бы сутки. Девушка поднимает на него уставший, почти затравленный взгляд. Юноша почти собственной кожей ощущает, как из нее уходит адреналин, оставляя всепожирающую усталость и скорбь. — Павших мы заберем с собой, — ее голос странно хриплый, но слова чеканит, словно железные набойки по брусчатке. Никакой альтернативы. — Да будет так, — впервые за все время отзывается Киран, принимая подозрительно расслабленную позу. Розье видит, как он неловко опирается бедром о местный валун и едва заметно морщится. На долю секунды. У парня очень плохое предчувствие, которое буквально готово вывернуть его наизнанку, но времени и возможности спросить просто нет. — Собери своих на этом месте. Здесь обзор хуже, а природа сама сотрет следы магии. — Адель… — ошарашенно и как-то зло почти рычит чернобородый, но девчонка лишь вскидывает правую руку. — Ты, — она кивает на Нотта, — останешься здесь. Он перенесет первых и вернется с одним из них. Хочется возразить, что времени на это нет уже как минут двадцать, но Киран опережает. — Так и сделаем. Трансгрессия далась непросто. Фила уже откровенно трясет: продрогшее до костей тело слабо чувствуется, а речная вода, которой он недавно наглотался, грозит вернуться наружу. Желудок, по всей видимости, ей не подходит. Но Розье упрямо продолжает держать себя. Особняк Эрбов встречает неестественной тишиной, сыростью и теменью. На часах еще нет и полудня, а тут словно и не рассветало вовсе. Солнце будто повисает где-то на уровне «пять минут до восхода» и никак не двигается с этой точки. У Филиппа болезненные мурашки от этого места, но выбора нет. Старый, почти заброшенный Менор — единственный вариант. Альтернативы нет. Дом нависает молчаливой тенью, смотрит с укором сквозь мутноватые стекла. Он дышит затхлостью и пеплом. Менор пытались сжечь, даже дважды. Кто-то из прошлых пожирателей просто не выдержал, мол, снится мне эта чертова махина, спасу нет. Тело его, правда, так и не нашли. Но вот особняк: стоит себе, а к стенам его жмется дикий виноград и еще какой вьюн. Филипп возвращается обратно с таким же долговязым парнем, как он сам. Худющий, почти скелет, юноша долго водил носом, прислушиваясь и присматриваясь. А когда вернулся к Адель — только кивнул. Но ей этого достаточно. Еще одна трансгрессия. Новые лица, запахи, но ощущения словно стираются. Фил измотан. Он готов поклясться, что с каждым новым движением теряет кусочек себя. Сыпется карточным домиком. Киран не подает вида, но его движения становятся какими-то скованными и угловатыми. Подойти и спросить бы, но Розье понимает, насколько сейчас не время. Снова. Опять. И это оседает раздражением где-то у основания черепа зудящей головной болью. Оборотни располагаются в одной комнате. Раненые — в центре, остальные — по кругу. Живые. Важное уточнение, что живые оборотни собираются в одном месте, а тела погибших пока складывают в другой комнате. Несколько женщин заворачивают их в ткань, что находят в замершем Меноре. Идет все: простыни-чехлы, шторы, гобелены. Белый перемежается с разноцветными всполохами дорогих тканей. В ход не идет разве что красный цвет. И черный. Половина отдается раненым на перевязку. Но что поражает Розье, так это то, что никто не плачет. Лица словно каменеют, прорастая в живую плоть неживой маской. Они только что-то шепчут, переглядываются да принюхиваются. Хмурятся, стараясь держаться подальше от стен, словно оттуда что-то может выскочить. Или обвалиться. Портреты покидают свои места. Филипп смотрит за этим с нескрываемым ужасом, думая, что вот-вот, сейчас, кто-то оживет и заговорит. Начнет упрекать за разграбление и осквернение. Посыпятся проклятия, которые непременно сбудутся. Парень знает силу этих стен. Он уверен, что родовая колыбель все еще опечатана и просто ждет своего часа. Но темный шелк, которым обиты стены, не колышется, а картины так и не оживают. И это отзывается еще бОльшей тянущей болью внутри. Потерей. — Плохое место, — Адель устало обводит взглядом своих, зачем-то подходя ближе к Филиппу. — Да. Но здесь искать точно не будут, — так же тихо вторит парень, шумно сглатывая. — Потому, как раз-таки, что место плохое. Ей большего знать не нужно. Она даже не поворачивает к нему голову. Кивнула да и пошла туда, где готовили в последний путь умерших. — Здесь есть несколько могил, но там хоронить не советую. Лучше в сад, около ограды, — Нотт выныривает бледной тенью из недр Менора. Он необычайно хмур и словно еще сильнее сед. — Когда будете готовы поговорить? — Два часа. Два часа — и я дам вам ответ, — на голос девушки оборотни лишь поднимают головы и так же тихо опускают их, продолжая заниматься своими делами. От этого движения у Фила перехватывает дыхание где-то у основания горла. Он честно пытается сглотнуть или откашлять тягостное ощущение, но жжение только усиливается. Они с Ноттом занимают кабинет. Обессиленно сползают по стене прямо на пыльный пол, да так и замирают на долгие несколько минут. Оказавшись вдали от цепких взглядов, Киран глухо шипит, наконец-то распахивая и мантию и порванный, почему-то на несколько оттенков темнее, жилет… Филипп не сразу понимает, что плачет. Просто соленая влага жжет глаза и преломляет изображение рваной раны на чужом боку. Все чувства словно ухают в непроглядно-темный колодец, утаскивая за собой и часть сознания. Он не спрашивает. Просто сидит и беззвучно плачет, трясясь всем телом словно в лихорадке. Киран поднимает на него усталый взгляд и, что-то сказав, трансгрессирует. Розье не знает, куда, не может разобрать, что же сказал ему мужчина. Сидит поломанной куклой на холодном полу и понимает, что больше не ощущает давления стен. Кажется, Менор увидел и признал в нем мертвеца. Или дал вздохнуть поглубже перед тем как переварить в своих недрах. Юноша не знает. Он лишь заваливается на бок, сворачиваясь калачиком, и лежит. В ушах нарастает гул, а тело холодит так, что кажется, вот-вот обрастет ледяной коркой. Он словно слышит глубокое, сиплое дыхание и затухающий стук сердца, не имея возможности понять его это или нет. — Переоденься, а то совсем застудишься, — смутно знакомый голос звучит словно через толщу воды. Филипп подслеповато щурит глаза, стараясь сфокусироваться, но выходит не с первого раза. Сколько он так пролежал? Достаточно, раз тело настолько затекает и теперь отзывается болезненным покалыванием на любое движение. — А ты? — слова слетают с губ быстрее, чем Розье удается разобраться в происходящем. — В порядке. Скоро выйдет время, надо идти. Филипп переодевается быстро, путаясь в штанинах, рукавах и других хитросплетениях ткани, стараясь не думать. Их миссия еще не закончена. Его. Но кто знает, как отреагирует дом на полномасштабное сражение, если что-то выйдет из-под контроля? Может быть, он сам проглотит чужаков и не поморщится. До комнат оборотней мужчины идут молча. Коридоры едва освещены дневным светом, пробивающимся сквозь мутные окна и замершие гардины. В какой-то момент парень не выдерживает, подходит к первому попавшемуся окну, дергая за изящную ручку, и высовывается почти всем телом, стараясь вдохнуть свежего воздуха. Но его в этих местах попросту нет. Юноша поджимает губы и медленно закрывает окно, продолжая идти за Ноттом. Адель стоит впереди. Светлые пряди неровно обрезаны, под левым глазом явно наливается краской синяк, во всяком случае, там, где кожа не была рассечена. Филипп не уверен, но, кажется, то ли в числе раненых пополнение, то ли среди павших. Или и там, и там. Он еле удерживается от расспросов и желания поглазеть. — Мы отказываемся подчиняться магам, — она не юлит, не отворачивает головы и не ищет снисхождения. Если нужно — глотки перегрызет и по трупам пройдется с выдержкой, достойной королевы Англии. Оборотни за ее спиной скалятся, распрямляют сгорбленные спины и разминают затекшие плечи. Собираются плотнее, отчего создается ощущение, что перед магами вырастает в своей природной, первозданной мощи, единый зверь. И пасть у него уже не двадцать волчих зубов, а много, много больше. Филипп чувствует, как со дна грудины поднимается смех. Он распирает легкие, желая прорваться, но так и застревает в горле. Парень думает, что для него уже много. И точно хватит. Это все не может так закончится. Это какая-то злая шутка — они же тут с благой целью, так почему же по странному закону мироздания сейчас не может случится чуда? — Хорошо, — голос Кирана режет по натянутым нервам, и Розье кажется, что по спине прокатывается волна холода. Это уже какой-то сюр. Словно ему забыли рассказать что-то очень-очень важное, а он теперь трепыхается, не зная, что делать дальше. И нужно ли что-то делать вообще. — Я могу рассчитывать, что таким ответ будет и другим волшебникам? — Гарантирую, — Адель обнажает ровные клыки в подобии улыбки. То ли угроза, то ли… Нотт больше ничего не говорит. Лишь кивает и уходит, возвращаясь в глубь здания. Фила трясет. Пусть он уже в чистой и сухой одежде, но его трясет куда сильнее, нежели там, на берегу речки. Пальцы немеют, коленки вот-вот грозят подкоситься. Он уже совсем не сомневается, что болен, страшно, неизлечимо и очень скверно, что сделай он хоть один шаг отсюда — тут же умрет. Не знает только точно, почему. В этом ворохе мыслей, чувств и ощущений слишком много всего. Вина за раненого соратника…и, Мерлин всемогущий, защити его от подобной судьбы. Вина за свою никчемность. Злость. На себя, Адель, оборотней и того же самого Нотта. Отчаяние, надежда, несбывшиеся ожидания… Все НЕ ДОЛЖНО быть так. Парень не может смириться. И еще парочка «не», которые даже назвать невозможно. — Что встал? Вали по-хорошему, — голос девчонки сиплый. Она явно устала и не берет его в расчет. Ей не до него — у нее целая ватага голодных ртов, раненых и своих мыслей. Ей хочется покоя. Ей нужен покой. Хотя бы пять гребанных минут тишины, чтобы осознать, что вообще творится. — Не уйду, — голос Фила, не в пример Адель, дрожит. Он не поднимает головы, но чувствует нарастающее давление, словно воздух уплотняется или сдвигаются стены. Кто знает. Может быть, проклятому Менору не нравится, что происходит. Может быть. Парень катает эту мысль по пустеющей голове, пока вокруг него что-то происходит. — Тогда уйдем мы. — А я за вами. — Тогда мы убьем тебя. — Что ж, всегда было интересно: будь я призраком, досаждал бы людям вот в таком облике или волком? — нервный смешок все-таки вырывается из его горла и грозится разрастись в полномасштабную истерику. Розье не питает иллюзий — он никогда не был особо сильным или стойким физически. После таких событий он еще долго будет приходить в себя, если вообще сможет. — Адель, он, кажись, того… — опасливо замечает рыжий бородач, а парень лишь улыбается ему, наконец-то вскидывая шальную, тяжелую голову. — …Тронулся, — устало замечает одна из женщин, та, у которой шрам из трех глубоких порезов через все лицо, да уголок губы неестественно задран. — Забираем. В конце-концов наш, — раздраженно выносит приговор Адель, теперь уже сочувственно окидывая парня взглядом. — Обыскать, руки связать, и приставьте к нему кого-то. Хватит с нас. Розье не удерживается от смеха.