Изнутри сознания хищника

      В доме всегда темно и неуютно: голубой экран телевизора, тусклый свет ламп — почему они настолько жёлтые и тусклые, будто поглощаются темнотой, не в силах с ней справиться? Запах масла и моющего средства, создающие отвратительный купол аромата в примеси с сигаретами, которыми всё вокруг пропиталось. От стен, некоторой кухонной мебели и техники, уже было не отмыть липкую пыль. Бесконечно трещащий телик, шоу, розыгрыш лотереи, громкость рекламы и телесериалы. С этими звуками Намджун засыпал и просыпался. Дешёвое мыльное средство не может справиться с жиром от жаренной свинины — теперь руки липкие и маслянистые, с исходящим от них слабым ароматом яблока.       — Выгони этих ебаных ублюдков! — кричит мама с дивана, не отрывая взгляда от телевизора. — Ты купил мои сигареты?       — Я потерял свою кофту с ними, наверное, в школе оставил, — стряхивает пену с рук и идёт к трезвонящему домофону. К ним часто дозваниваются наркоманы и бездомные, особенно в это время года, когда от холода трещат кости.       Мама курит и продолжает смотреть телевизор под шум домофона, шипение сковороды и гул машин под окном.       — Хватит трезвонить, ублюдки! — зажимает кнопку и кричит, зная, что это не остановит их. Вскоре они устанут и пойдут в другой дом.       — Добрый вечер, мне нужно поговорить с Ким Намджуном и миссис Ким Ханой.       — Кто там ещё? — закуривая новую, спрашивает мать.       — Со школы.       — Пошли училку куда подальше.       — Что вам нужно?       — Я же сказала тебе: шли ее нахрен.       — Мне нужно поговорить с тобой насчет твоей успеваемости. Ты подающий надежды ученик, Намджун, я говорила с твоими учителями и они высказываются о тебе, как об одном из лучших и способных учеников. Мы не можем позволить просто тебя исключить за твои посещения, я предлагаю тебе перевод в...       — Я же сказала тебе послать эту суку! Зачем ты эту болтовню развел?       Намджун падает на пол от удара сковородой по голове, от боли из глаз брызжет, отдавая до зубных нервов. В голове на некоторое время сохранялся звон и он с силой зажимает уши. Хотелось бы, чтобы его от этого удара вырубило на неделю. Поднимается на ноги и идет в сторону лестницы, чтобы сбежать в комнату.       — Учиться тебе захотелось? Думаешь, ты особенный?! — следует за ним с криками, смотря снизу на убегающего по ступенькам сына. — Думаешь, ты лучше меня, тварь мелкая?! Что тебе там наговаривают в школе эти ублюдки, а? — чем дальше он был, тем громче она кричала вслед, бросая попутно вещи в спину. — Не смей смотреть на меня с высока! Что тебе даст школа? Спускайся и иди за гребанным пособием! Заносчивый ублюдок, что ты там ей в уши налил, что эта сука пришла поговорить об образовании? Ты тупоголовый, который ни черта не знает! Раз такой умный — проваливай с моего дома!       Намджун закрывается в комнате и сползает на пол по стенке. Голова трещит и ноет. Она не поднимется сюда — слишком ленива. Его сегодня исключают из школы за многочисленные пропуски и проблемы с поведением. Ему действительно хотелось закончить ее, поступить в университет, выбраться из этого дерьма. Это был единственный выход для такого, как он. Пожалуй, жизнь для Намджуна действительно была дерьмом собачьим, что даже отдавала дерьмовым послевкусием. Отсюда он слышит громкие голоса из телевизора, гром посуды и редкие маты.       Достает из рюкзака учебники и включает настольную лампу, чтобы начать делать домашнее задание. Его все равно отправят в другую школу для проблемных дебилов, где ему самое место. И там Намджун будет учиться среди бывших наркоманов и малолетних преступников, но ему совершенно безразлично — главное получить аттестат. Иногда он представляет свою безупречную жизнь и записывает в своем дневнике, с удовольствием перечитывая, чтобы вновь погрузиться в эти фантазии. В них у него есть все: собственный светлый дом, красивая машина и отличная работа. Намджун мечтает поступить в медицинский. Но у Намджуна есть еще одна мечта — убить их.       Намджун часто фантазирует об убийстве, прокручивая в голове сцены, которые хотелось стереть с памяти, если потребуется — вымыть кровью. На последней странице тетради он выводит список своей перебинтованной рукой: полиэтиленовая пленка (5 рулонов), резиновые перчатки, 7 бутылок соджу.

«Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, — ко злу». — Ф. Ницше.

      Темнота в комнате, только тусклый свет вечереющего пасмурного неба. Намджун с тоской отмечает, что не наслаждался ни одним закатом так давно. Перестал поднимать голову вверх, смотреть в небо. Раньше он часто засиживался на веранде, пока они жили в горах, в полной тишине и отдалении. И ему бы хотелось подольше там остаться, пока не настигнет новый голод Сокджина. Но так даже лучше… когда его взор направлен не на него одного. Намджун знает оттенок его глаз, смотрящих подолгу, почти не моргая, его взгляд смотревший на свое главное искушение.       Боялся ли Намджун наказания свыше, опуская голову смиренно ниже? Возможно, нечто подобное еще осталось в нем. Лежа в кровати, наблюдает за прикроватным светильником и поджимает колени ближе к груди. Хочется закрыть глаза, но даже в темноте он увидит эту тень, ползущую за ним по пятам.       В этой тишине дома, изредка нарушаемой далеким шумом ветра, Намджуну не хочется есть. Иногда не хочется абсолютно ничего. Словно мозг разрушается и деградирует с каждым днем, сгнивая быстрее, чем самое спелое яблоко, прожираемое паразитом. Становится трудней соображать и говорить ясно, любое его изъяснение теперь чаще похоже на бормотание под нос, лишь набор звуков. Намджун немного устал заставлять себя подниматься с постели раз за разом, выходить наружу и быть затянутым в эту паутину, где все связано между собой, — не сбежать. Если честно, он даже не знает кто он. Не навязанная ли это личность? Совершил ли он это в самом деле тогда? Прошлое теперь настолько размыто, истерлось слишком частой прокруткой в голове, с добавлением все больших деталей, которые, вероятно, придумал сам. Ему остается только бесконечно воспроизводить этот прошедший сценарий, в страхе навсегда забыть и упустить важнейшие детали. Чтобы помнить, помнить свое самое ужасное деяние, не утерять то, что называется виной и совестью. Но бросив взгляд за спину, видит тянущиеся за ним следы золы и собственные ступни окажутся чернее ночи, в глубину которого не достигает свет.       Черный — это отсутствие света, которое в природе встречается очень редко, как и чистый белый. Намджун может с этим поспорить. Он видел абсолютный черный непозволительно близко, подойдя к нему с опаской и страхом, он вступил на самый край обрыва, заглядывая в глубокую черную дыру. Оттуда ему протянули руку, за которую он схватился, не раздумывая.

Красный закат сменился глубокой ночью.

      — Что для тебя Бог? — спрашивает, стоя перед операционным столом, не ожидая вразумительного ответа. Заглядывает в глаза напротив, пытаясь разглядеть там частичку того, что ищет. Частицу Бога. Часть того, что заставит его отступить, передумать, но... не находит. — Думал ли ты, хоть когда-либо, о возможности оказаться здесь? Задумывался ли ты о наказании для себя?       Скальпель в руке быстро нагревается от температуры руки и легко проникает в кожу, не встречая сопротивления.       — Я заберу у тебя легкие. Тебе не кажется, что ты их совсем не заслуживаешь? Сейчас ты не можешь пошевелиться... даже языком. Но ты чувствуешь боль. Я позаботился о том, чтобы ты почувствовал каждый надрез, каждое мое движение рукой. Даже эта ничтожная боль способна очистить твой разум до пустоты, вернув в начальную стадию животного.

***

      — Почему ты выбрал такую профессию? Тебе совсем не подходит.       — Правда? Я бы не сказал. Или это потому что я такой никудышный и всегда ошибаюсь?       — Тебе бы подошло быть офисным работником, который слишком честно трудится, а в единственный выходной развлекает свою семью как может.       Чимин с интересом смотрит, не совсем понимая ход его мыслей, и молча откусывает от своего бургера. Они сидели в порту и ели остывший фастфуд, наблюдая за чайками из служебной машины. Невкусно, черство, но молча проталкивают всю эту массу сладкой колой. В последнее время Чимин даже не чувствует вкуса еды, не испытывая никакого вкусового насыщения. Сейчас прием пищи всего лишь способ забить чем-то желудок, неважно чем, даже сойдет и полуфабрикатная булочка со вчерашнего утра. Возможно, Хосок прав насчет выбора профессии. Перед глазами стоят начинающие разлагаться тела, а он силой пытается протолкнуть ком пищи. Но продолжает утешать себя и повторять одно под нос: дело привычки. Тихий скребущий звук дворников, мелко царапающий дождь и шуршание бумажных пакетов, вместе с сербанием остатков напитка. Картошка вся размякшая лежит напротив, которую уже вряд ли будут доедать холодную.       — М? — Чимин удивленно следит за рукой Хосока. На его довольно тонком запястье была черная резинка для волос. Самая обычная. Если подумать, то он и раньше ее замечал, но не придавал особого значения. — Почему вы всегда ее носите?       — Что? — недоуменно отвлекается на него, допивая залпом колу, при этом громко вбирая трубочкой больше воздух, чем напиток. Наконец понимает в чем вопрос и ненадолго затихает, проводя языком по своим деснам, видимо, проверяя на остатки пищи в зубах по своей привычке. — Как-то даже не особо замечал этого, — трет пальцами резинку, которую не снимал почти никогда, она уже довольно потрепалась.       — У вас ведь даже не длинные волосы… — только после сказанного понимает, что выбрал не совсем удачную тему для разговора. Желания говорить об этом у Чон Хосока было столько же, сколько у него жизнерадостности на лице. Чимин, в большинстве случаев, умел попадать под тот тон, который требовался от разговора, но иногда был совершенно неуклюж в варьировании беседы. Разговоры с Чон Хосоком напоминали серфинг.       — На случай, если пригодится, — коротко дергает за резинку, та ударяется о кожу едва ощутимо.       — Можно ли задать один вопрос? — неуверенно начинает Чимин, сглатывая вязкую от газировки слюну. Почему-то ему показалось, что сейчас его жесткий наставник как никогда открыт для разговоров. Хосок лишь смотрит на него выжидающе и немного устало — все-таки они едва ли поспали. Засчитав это за согласие, Чимин решается спросить: «Что произошло с вашим прошлым напарником?»       — А что говорят в отделе? — ни на йоту не меняется в лице и спрашивает совершенно спокойно. Но отчего-то новичок напрягся.       — Да… всякое. В основном, избегают этой темы, а господин Чонгук сказал спросить у вас напрямую. Извините, если это слишком наглый вопрос с моей стороны, — быстро тушуется и неловко отводит глаза, начиная убирать остатки еды в единую кучу. Молчание следует долгое и неловкое, уже не ожидавший ответа, Чимин удивленно вздрагивает, когда слышит голос Хосока. Он был немного иным.       — Он был моим лучшим другом. И его убили.       Тихий шум дворников и усиливающийся дождь. Запотевшие стекла с отражением дыхания и безостановочно бегущие стрелки часов, но кажется, что время остановилось. Хосок не ощущает его. Это похоже на сонный паралич, от него невозможно проснуться: крик больше похожий на слабый выдох, тело прибито к крышке гроба, в который он по пути выронил сердце. Хосок между сном и реальностью. Остается только тихо кричать.       Не сосчитать сколько он видел таких сцен: кровавые места преступлений, где жестокость совершена ради жестокости, расчлененные тела, даже детоубийства, но никогда не знал, что настанет момент, когда он достигнет своего пика. Щелчок. В голове пронизывающая боль, больше похоже на то, как его голова отдельно от тела покрывалась льдом в морозильной камере. Этот лед с треском поедает все больше участков мозга, охватывая все острыми кольями. А потом… разбивается о цемент, разлетевшись хрусталем.       «Я бы хотела быть ближе к тебе…» — шепот отпечатался в воспоминаниях, когда он только вступил за порог дома. Свет погас. Не только в комнатах. Он больше не отдавался в воздухе, на фотографиях в рамках, в прикосновениях к мебели, ни в запахе дома… больше не похожего на прежний. Тихо. Хосок боится включать свет.       Достает пистолет и как можно тише проходит на кухню. Едва касается чайника на плите — холодный. Она даже не стала заваривать чай к его приходу или… не успела. Сглатывает и вбирает воздух, который был не отличим от того, который бывает в местах преступлений. Стук сердца звенит в ушах.       — Пришли наряд к моему дому… — коротко сообщает по рации, когда с ужасом понимает одно: он был здесь. Был в его доме, в доме, где спит его жена. Это чужое присутствие душит удавкой, незаметно подкрадываясь из темноты сзади. Дом, в котором он живет пропитан этим запахом, стены кажутся чужими.       Полы едва слышно скрипят под ногами, когда он продвигается вглубь дома, глубже погружаясь в сгущающуюся темноту, одновременно с отбивающим ритмом сердца. Кожа покрыта холодным потом, рука крепче сжимает пистолет, а сознание не хочет заходить дальше, ноги продолжают идти, словно по болоту — сложней делать шаг с каждым разом.       Хосок оказавшись на втором этаже, глубоко вбирает воздух, пропитанный кровью. Собственные шаги едва ощутимы, они тонут в вязкой темной массе, тянутся за ним, отрывать ступни сложней с каждым разом. Уже перед спальней накатывает ком рвоты, при виде окровавленной дверной ручки. Внутри все сжалось, ему пришлось простоять так несколько минут, чтобы собраться с силами, хотя бы попытаться осознать, где он сейчас стоит.       Громко дышит через нос и прикладывает сжатый кулак ко рту, возвращая самообладание. Когда он поднимает сотовый телефон, ранее неустанно вибрировавший в кармане — уже поздно.       «Не входи в дом один», — остается неуслышанным, когда Хосок толкает дверь спальни.       Голос с рации продолжает кричать его имя, но он остается глух к нему, застыв у порога. Даже при слабом освещении с улицы видел то, чего не следовало, когда спальню осветили фары под окном на одно мгновение. Он сразу узнал ее по резинке для волос на запястье. Если бы не она — никогда бы не поверил в произошедшее.       Когда все прибыли, Хосок уже выходил из дома с почти отсутствующим пигментом на лице. Чонгук сразу же выбежал к нему из машины и, едва заглянув в глаза, все понял. Хосок не слышал что ему говорили, он не видел ничего перед собой, кроме застывшей картины собственной спальни, в один день ставшей кровавой мясорубкой. Он так и просидел на крыльце своего дома, не издавая ни звука, сжав в руке свое запястье с окровавленной резинкой.       Аллигатор завершил свой проект с фееричной жестокостью, выбрав последней жертвой его жену. Вспышки. Суматоха. Все пытаются вести себя как можно аккуратней, ведь дело совсем непростое, место преступления — дом их коллеги. Стоит молчание, только тихие короткие переговоры и спешные шаги. Все стараются не смотреть в его сторону, избегая подходить ближе. Это стало шоком для всех сотрудников. Сам ужас того, что Аллигатор способен забраться так далеко: в их дома, где спят семьи, но самое страшное — в их головы. Теперь в каждом трепетал страх, ожидая своей очереди, не зная, когда же произойдет следующий ход. И он способен держать это напряжение от нескольких месяцев до нескольких лет — это самое пугающее в нем. Сама мысль держать каждого человека в страхе и ожидании худшего — это и есть мотив Аллигатора. Чистый садизм.       Жена Чон Хосока была найдена в собственной спальне, вывернутая наизнанку в прямом смысле. Ее лицо было исполосовано лезвием до неузнаваемости, на запястьях следы от защитных порезов — какое-то время она пыталась оттолкнуть убийцу. На нее напали в этой же комнате, подкравшись незамеченным, вероятно, она ожидала увидеть мужа и не придала значения чужому приближению. Брюшная полость была вскрыта, а органы раскиданы по всей спальне: часть толстой кишки свисала из ящика прикроватной тумбы, некоторая часть висела на стене, обмотанная к вешалке для одежды, ее глазные яблоки помещены во влагалище, остальные органы лежали внутри тела, но не на своих местах.       Ее собирали по кусочкам, словно пазл, в конце обнаружив недостающие элементы: сердце и плод младенца, которого она вынашивала. Но был обнаружен еще и один лишний орган — часть мозга, помещенная в правую руку. На стене была оставлена записка, прикрепленная обычным скотчем.

«Если ты это читаешь, знай — я поджарил и съел твоего нерожденного ребенка со свежим зеленым луком. Сердце своей жены ищи там, где ты хранишь все свои секреты, оказавшиеся в ее руке. Ты почти поймал меня, больше я не позволю тебе ко мне приблизиться. Для своей последней жертвы я выбрал особого человека».

      Через несколько дней Чон Хосок найдет голову своего напарника, внутри раскроенного черепа обнаружит сердце своей жены вместо мозгов. Аллигатор убил его напарника, сумевшего выйти на него в одиночку, в итоге расплатившись за свои выдающиеся способности своим изъятым мозгом. Тело было найдено в пару километрах от головы, привязанным к столбу — его пытали. Вот кто оказался истинным последним штрихом дьявольского проекта.       Поимка серийного потрошителя, прозванного Аллигатором, завершилась провалом и жизнями дорогих ему людей. Это были последние его жертвы перед уходом в тень. Возможно, он никогда больше не убьет. Аллигатор может жить только воспоминаниями о содеянном, с удовольствием смакуя каждый момент, но самое вкусное для него было знание того, что его ждут. Что его ждет озлобленный и дрожащий от страха Чон Хосок, ждет ради мести и возмездия. И для него было бы неимоверной роскошью снова подать о себе знак.       — Не смотри на меня с такой физиономией. Жалеть меня вот только не надо! — хмурится, прикуривая поганые сигареты, от которых даже почти перестал вкушать горечь. Салон затопило дымом и Хосок опускает стекло, так одежда пропитывалась заползающей влагой и сигаретным дымом, въедаясь в ткань и волосы.       — Извините… это ужасно, — опускает голову с широко раскрытыми глазами, не понимая и доли всего ужаса той ночи. Он и представить себе не смог бы такое с собой и не хочет думать о таком. Страшно. Сжимает губы и спрашивает у себя: «А смог бы я также жить дальше и остаться на этой работе?» Сколько бы раз Чимин не был так близок к чужой смерти, не может избавиться от страха оказаться на месте мертвеца. А что хуже: узнать в мертвеце своего близкого.       — Ты думаешь умирать страшно? Вот же смешной ублюдок. Жить намного страшней, когда знаешь, что рядом с тобой ходят монстры. Они едят, спят, ведут обычную жизнь, некоторые из них имеют семьи, они заводят короткие разговоры с кассирами в супермаркетах и желают доброго дня. Возможно, ты даже видел кого-то из них в лицо.       — Вы считаете меня слабым, но не сравнивайте меня с мягким тофу. Я намного устойчивей, чем вы думаете, сэр, — поднимает на старшего полные уверенности глаза, но в них была еще одна примечательная черта — ненависть и злоба. Хосок тянет свою ухмылку, называемую улыбкой.       — Вот этот взгляд мне нравится больше, Тофу. Он так и говорит собой: «Люди меня пугают, но я могу оторвать тебе голову». И с этим настроем пошли смотреть что же нам оставили в подарочек.       Чимина переполняла эта злоба и непонимание этой бессмысленной жестокости, с которой ему придется ни раз столкнуться глаза в глаза. Выходит из машины и следует за своим наставником, смотря в его прямую спину. Чон Хосок был похож на человека, которого уже невозможно сломать — все, что у него было — сломано. От него осталась лишь эта колючая оболочка, иссушенная полностью внутренней яростью.