Изнутри сознания хищника

      Сокджин напевает под нос известную «Jingle Bells», которая никогда не приедалась, сейчас ее можно услышать с каждого угла. По всему городу атмосфера предпраздничной суеты, наслаждением радостной усталостью и скупанием всех полок с рождественской атрибутикой. Словно весь город впал в коллективное безумие, эта волна безумия охватывала всех по цепочке. В детстве он ненавидел Рождество из-за необходимости торчать в церкви и общаться с прихожанами. Но только повзрослев, смог оценить всю прелесть этого дня. Забыться в этой эйфории бесконечного смеха, пестрых огней и радости. По-настоящему наслаждаться так, как он всегда хотел. И он тоже был безумен, но наслаждался безумием по-другому. Раньше, когда он стажировался в Канаде, притворялся бездомной сироткой в Рождество, зная их любовь и веру в слова: «Никто не должен быть одинок в этот день». Эти прелестные христиане любезно приглашали отпраздновать с ними и угоститься праздничным ужином. Их столы ломились от еды, дома пестрели огнями и подарками. Сокджин улыбается, вспоминая те веселые деньки. В конце концов, одна из семей оказывалась на своем же столе в качестве угощения. Ему нравилось заставлять одного из родителей смотреть на то, как едят их чадо — это всегда было любимым зрелищем. В эти моменты он громко включал «Jingle Bells», чтобы перекрыть крики резни, а соседи думали, что семья хорошо проводит время на домашней вечеринке.       Стучит в дверь, поправляя свое накладное пузо, ожидая, когда его пригласят и начнется настоящее веселье. Дверь открывает девочка и сразу же восторженно ахает, едва завидев на пороге Санту с белоснежной бородой и круглыми очками — совсем как с картинки.       — Хоу-хоу-хоу! Ты хорошо себя вела в этом году?       Хосок встречается на месте преступления с крайне недовольным и разочарованным Чимином, тому явно хотелось бы сейчас проводить время со своей семьей, а не торчать среди трупов. Зрелище, которое напрочь испаряло праздничное настроение. Это станет первым годом, как Чимин перестанет наслаждаться праздниками с детским энтузиазмом и верой в чудо. Для Чон Хосока было лучше работать в такие дни, и в принципе, лучше жить на работе. Их уже ожидает Чонгук с такой же кислой миной и стаканом с кофе.       — Еще медленней не могли? — протягивает и им по кофе, который был как раз кстати этим морозным утром.       — Дорогу замело неожиданным снегом, сам знаешь. Ну как же блядски холодно! — дергается в дрожи Хосок и с упоением хватается за еще горячий стаканчик. — Что тут?       — Надеюсь, вы не завтракали.       — Раздашь рвотные пакеты? — фыркает Хосок и направляется к дому. Чимин пожимает плечами и спешно следует за наставником, по пути успевая отхлебывать американо, грея свой красный нос в кофейном паре.       — Их бабушка не могла никак дозвониться до них и вызвала полицию к дому семьи.       Стоило двери открыться — Чимин сразу же зажимает нос рукавом. Запах стоял до остроты в глазах, и к его удивлению, старшие коллеги не теряли самообладание, лишь хмуро прикрывались рукавами. В это время младший сотрудник был готов потерять сознание от жуткой вони. Чонгук даже умудряется допивать свой кофе.       — Вот и дух Рождества… — мрачно бубнит Чонгук и смело проходит в дом, за ним и остальные. — Чимин, можешь выйти на свежий воздух. От твоего позеленевшего лица и мне становится не по себе.       — Все… в порядке, — говорит Чимин с видом, явно не тянущий на «порядок». Чонгук пожимает плечами и принимается идти по следам произошедшего ночью.       — Семья из пяти человек. Милые, добропорядочные католики, которые никогда не пропускали воскресное служение. Богатые до жопы и щедрые на милостыню. Тем не менее, были жестоко убиты. Сейчас проверяем их возможных недоброжелателей.       Чонгук улыбаясь, сует записи Хосоку с исходной информацией на убитую семью. Агент Чон внимательно проходится по известным данным, но не находит ничего такого. Врагов у них вполне могло быть достаточно: завистники, бывшая жена, взрослый сын-наркоман, которого отец не смог наставить на путь истинный, коллеги, но… Поднимает взгляд и оглядывается вокруг. Все это… просто мимо. Они стояли посреди гостиной залитой кровью, слишком пошло и безобразно — этим наслаждались. Жестоко и хладнокровно, никакой жалости даже к детям. Словно показательно хотели осквернить и изрезать как свиней. Для того, кто сотворил такое — нет ничего святого и человеческого.       — Здесь знатно наследили. Грязно.       Чимин оглядывается вокруг, стараясь дышать ровно — мутило. По большей степени от фотографий счастливой семьи по всем стенам, теперь запятнанные брызгами крови.       — Все эти фотографии… — словно читает мысли, заговаривает Хосок, — выглядят так постановочно и ублюдски. Ах… будто они строили из себя идеальную семью изо всех сил! — Хосока просто тошнит от такого. Сам не знает зависть ли это или примитивная злоба.       Чон Хосок спиной чувствует этот взгляд Чимина на себе. О чем он думает? Осуждает или жалеет? Он знает, что и Чонгук его жалеет, смотрит с высока как на несчастного и отчаянного человека? Дико раздражает. Хосок понимает, что если не поймает всех психов, которые вытворяют эти зверства — выставит себя одержимым сумасшедшим. И сейчас он ходит по лезвию ножа.       — Что у нас тут? Праздничный семейный ужин, вот только пришли незваные гости.       — Почему гости? — спрашивает Чонгук, хотя и сам прекрасно понимал почему. Скорей, устраивает наглядную лекцию для новенького, потому что Хосок особо не объяснит, пока не спросишь.       — Никто из них не сопротивлялся. Должно быть, один из них угрожал расправой над детьми, а второй держал родителей под прицелом. Чтобы контролировать нескольких людей в большом помещении нужна пушка. Почему их пустили в дом? Они их знали?       Хосок смотрит на большой стол переполненный едой, но… часть блюд была не запланирована. Во главе стола, по обе стороны, сидели два родителя, точнее, только их туловища. На большом блюде были запечены две ноги, по размеру можно определить, что одна из них была женской. Остальные две забрали с собой? Подходит к столу и осматривает хорошо запеченные ноги с карамельной корочкой — приготовлено довольно хорошо, не поскупились на специи, даже оформление блюда было до тошноты идеальным. Это мог сделать только больной до нутра человек. Хосок сверху смотрит с отвращением на недостающие куски мяса. Как он и думал, было накрыто на семерых, но одна из тарелок была чиста.       — Намджун, передай мне соль.       — Ты решил поужинать прямо здесь?       — Конечно. Ведь сегодня Рождество, — сказал ему Джин как раз перед тем, как отправить в рот кусок горячего мяса.       — Эти ублюдки ели здесь? — сжимает кулаки и не сдерживает громкой усмешки. — Какая наглость.       Наклоняется над трупом отца семейства и лицо Хосока искажает злобная ухмылка, которую он прячет ладонью, словно стирая. Отца кастрировали, а его хозяйство теперь прижилось в его голове, через отверстие в виске. У матери выколоты вилками глаза и часть сердца плавала в тарелке с супом ее мужа. Двое детей сидели за столом с перерезанными шеями, их тела были привязаны к стульям кишками собственных родителей. Голова третьего ребенка, видимо, ушла на мясной суп. Заглянув в кастрюлю на плите, Хосок в этом убедился.       — Господь… — Чимин зажимает рот рукой со всей силы и не может принять того, что это дело рук людей. Он бы поверил легче в то, что это проделки демонов, но никак не таких же, как он сам. Эти существа лишены человеческой души.       — Как шумно… Заткни детей.       Краем глаза замечает, как заглянувший за его плечо Чимин, быстро выбегает из дома с переполненными рвотой щеками. Хосок вглядывается в плавающую в мутном, с белым налетом застывшего жира, супе голову: набухшие и сваренные черты слезали с черепа, кожа, похожая на слизкую жижу, цеплялась за эти переваренные куски. Вместо глаз в глазницах теперь, словно вареные яйца недельной свежести под солнцем. Все овощи в кастрюле превратились в нечто похожее на рвотные массы после поедания шпината.       — Что по камерам наблюдения? — оставляет кастрюлю криминалистам и оборачивается к Чонгуку, немного подвисая время от времени.       — Перед самым их ужином к ним приехал «Санта» — последний человек вышедший из их дома. Мужчина зашел в дом и вышел только к глубокой ночи. Также в доме на некоторое время выключали свет — за это время записи отсутствуют.       Хосок осматривает холодильник семьи, внутри все как обычно: нижние ящики забиты овощами и фруктами, сладкие напитки, остатки блюд, масло и джем в порционных упаковках, молоко, соусы, соления и консервированная банка томатной пасты.

***

      — Святой отец, я не помню какого это — быть человеком. Словно я живу с половиной тела, как одна бы ее часть сгнила и почернела трупным цветом. Эта вонь и есть моя душа — злая, мерзкая, больная. Мне нужна помощь. Мне страшно, святой отец. Я хочу дышать. Воняет. Эта гниль меня поглощает. Хочу чесать кожу до крови, докопаться до собственного мяса и выдрать все до костей, — все время пока он говорил, улыбка не сходила с лица, а с глаз продолжали течь горячие слезы. — Разрежьте мне уголки рта до ушей — я устал вежливо улыбаться, так пусть на лице она будет всегда! Просверлите мне голову, чтобы я не слышал эти удушающие мысли! Больше всего на свете я хочу кричать. Вытащите… Вытащите это сердце!       В исповедальне тихо и темно, здесь ему всегда было уютно и спокойно. Место, куда никто не доберется и не потревожит. Тишина поглощает дыхание и редкий шум ветра, вместе со звуками ночи. Намджуну хотелось бы, чтобы подобные ночи никогда не заканчивались и утро не наступило в этом мире. Набирает глубоко воздух и успокаивает дыхание — полегчало. В этой темноте касается правой рукой свою левую, держит, как держал бы кто-то другой: немного бережно и мягко. Освещение позволяет сконцентрировать на одной чувстве — обонянии. Проводит носом по собственной руке, закрывая глаза.       — Вот как пахнет человеческая кожа для него?.. А вы чего молчите? Съели что-то не то? — смотрит напротив несколько раздраженно.       Через старую решетку, с уже давно пыльной и покрытой паутиной, видно темный силуэт. Как всегда безмолвный.       — Сегодня необычайно красивая ночь, святой отец. Ночью… все становится намного откровенней, как и сердца людей, согласитесь?       Намджун возвращается домой глубокой ночью. Ставит машину в гараж и забирает с багажника контейнеры — все привычно и обыденно. Спускается в подвал к большой морозильной камере, чтобы оставить свой багаж. У них всегда было все аккуратно сложено, пожалуй, в этом они сходятся. Повзрослев, Намджун старательно избегал любого беспорядка в доме и собственном облике: любые вещи рассортированы и аккуратно сложены по своим местам, стрижка никогда не пропускалась, как и поздняя вечерняя пробежка, любой мусор и лишняя вещь не терпелась. Ему хотелось отойти как можно дальше от дома своего детства — воняющий не выброшенным вовремя мусором, недельной пепельницей и жаренным маслом.       Поднимается наверх только после того, как промыл части тел и органов, прикрепил на них бирки с датой и разложил в соответствии с типом. Всего было несколько типов: субпродукты, вырезка, ребра, шея, лопатки, голова, грудинки, ноги, передний окорок, задний окорок, кострец. Теперь их морозильная камера была почти полностью забита — этого должно хватить на целый год. Сезон охоты официально закончен до следующего года. Свет выключается и дверь морозильной камеры грузно закрывается, оставляя жуткую и морозящую жилы картину.       Сокджин не спал — Намджун понял это сразу, как вошел в комнату, даже по его спине и затылку. Он всегда так делал, даже если потом выглядел устало и был вялым весь день на работе, но продолжал упрямо ждать его. И было в этом что-то от собаки. Намджуну нравилось смотреть вот так на него сзади, знать, что он сейчас ждёт, пока он поднимется и подойдет к нему со спины. Нравилось чувствовать над ним власть, которая была только у него. Намджун простоял так некоторое время, пока Сокджин не перевернулся лицом к нему на кровати, чтобы поменять положение. И то легкое замешательство на лице — одно наслаждение для глаз. Возможно, Сокджин слишком привык к его присутствию, запаху, тени, что не замечает появления, может, в его голове сценарий того, как он вернулся крутился тысячу раз. Это то, что называют страхом? Намджуну всегда смешно, как человек, не страшащийся самых ужасных деяний и наказаний за них, боится, что он просто не вернется к нему.       Облегчение и успокоение отражаются в глазах мужчины, наконец, он закрывает глаза, слыша, как тихие шаги отдаляются в сторону душа. И наступает крепкий сон. Сокджину почти всегда ничего не снится, только в редкие моменты. Сегодняшняя странная ночь и стала этим редким исключением.       Холодно… Хочется есть… В голове только горячий мясной бульон, которого так сейчас хотелось. А пурга снаружи не прекращается, кажется, что так я и умру с голоду. Начинает казаться всякая чертовщина, помогите… Я схожу с ума или мы все сошли с ума? Немигающий взгляд упирается на красное дно чашки, где еще оставалось пару капель крови — начинает покрываться корочкой льда. Мне нужно утолить голод. Не хочу умирать.       Открывает глаза и чувствует жжение на своей прокушенной губе. Странный сон о событиях, в которых он никогда не был. Снилось ли раньше нечто похожее?.. Голова ото сна мутная и тяжелая, вновь утягивая за собой в сон. Как Сокджин и думал, он уснул всего на несколько минут, свет в ванной все еще горел, но воды слышно не было. Значит, Намджун только закончил принимать душ.       Сокджин молча смотрит из полуоткрытых век, как он заходит в спальню, по пути протирая волосы полотенцем. Его мягкие шаги всегда очень тихие, а сам он имеет удивительную способность быть незаметным, «невидимым» для остальных, когда захочет. Но здесь он не сможет укрыться, не от глаз Сокджина. Без его дурацкой кепки до самых бровей, неприметной темной одежды, лица без выражения, лаконичных движений и практически без запаха. От его одежды всегда ничем не пахнет — никакого ароматизированного мыла или парфюма, даже гель для бритья почти без запаха. Его естественный запах можно уловить только прильнув носом к его коже. Матрас немного прогибается под весом Намджуна с краю кровати.       Они никогда не спрашивали друг у друга банальностей, вроде «как прошел день?», предпочитая только комфортно молчать, ненавидя говорить ради разговора. Их диалог, скорей, проходил на другом языке. Намджун смотрит в полумраке на идеальное лицо Сокджина, который склонил послушно голову и сидел в его ногах. В этой картине было нечто печальное, но нет. Такой как он не достоин утешения или хоть немного жалости, сколько угодно выгляди он жалким. Даже если Сокджин видит это презрение в его глазах, ничем не отличавшихся от взора на любого другого. «Ты так сильно меня ненавидишь?» — Намджун читает в его печальном взгляде снизу.       Влажные губы касаются кожу совсем близко к паху, оставляя мазки крови. Сокджин чувствует как пульсация под кожей ощутимей под губами. Горячее дыхание и мокрый язык оставляют после себя холодную дрожь. Нравится смотреть на него снизу, слышать сбивчивое дыхание, именно в этот момент Намджун казался уязвимым, чувственным и его присутствие больше не было призрачным. Сокджин мог владеть им только в эти минуты, контролировать его эмоции, дыхание, хочет думать, что способен завладеть и мыслями.       — Твое выражение лица каждый раз, когда ты делаешь это… — Намджун растягивает уголок рта, как и ожидалось, кровь сочилась обильней из раны, капая на возбужденный член вместе с слюной. — Почему тебе это так нравится? Настолько хочешь моего внимания? Или тебе настолько нравится сосать члены? — частое дыхание жарко опаляет и дразнит, а эти глаза снизу все смотрят и пожирают. Даже тогда, когда член оказывается у него за щекой и Намджун закрывает глаза — Сокджин смотрит так же.       Намджун опирается на свои руки и откидывается чуть назад, наблюдая за тем, как член глубже погружается, толкаясь о мягкие стенки. Смотрит на выступавшие слезы Сокджина и на кровь стекающую по подбородку вместе с спермой. Хватает грубо за волосы и задает удобный ему самому темп, наслаждаясь видом, как он задыхается и скребет ногтями по бедру. Задушенные стоны, горячий воздух, пошлые звуки и глаза светящиеся в ночи. Руки нежно касаются красных уголков глаз, стирая слезы с лица и покрывая тело мелкой дрожью. Всего лишь один такой жест стал для Сокджина необходимостью, которую он не понимает и боится.       — Ты стал совсем ручным… — Намджун проводит членом по мокрым губам, на что послушно открывают рот и высовывают язык. — Теперь у тебя болезненный стояк, когда ты отсасываешь мне, а твоя дырочка дрожит от нетерпения, ноги сводит, а дыхание распирает от одного моего вида. Дикое желание, огонь которого ты еле сдерживаешь, что готов стонать от безысходности и… страх. Сокджин, ты жутко боишься того, как мои руки перестанут касаться тебя и я больше никогда не взгляну на тебя, — сжимает волосы на затылке и тянет к себе совсем близко. — Ты не думаешь, что я приручил дьявола? — шепот жадно поглощается в стоне удовольствия от поцелуя похожего на яд.

«И лучше я буду держать дьявола ближе всех к себе».