Химера
8 мая 2021 г., 17:34
Зимой просыпаться еще хуже, особенно, если удалось поспать только три часа — голова не дает заснуть, снова и снова продолжая «заводить» генератор потока мыслей. Хосок только и может слышать непрекращающийся скрежет часового механизма. Обратный отсчет? Скоро с ума сойдет. Болит голова. Паркуется перед офисом и выходит на бодрящий мороз, холод успевает как следует обдуть через открытое пальто. Должно быть, на помятом лице хмурость выглядит еще более устрашающей, чем обычно. Глаза удается закрыть только стоя в лифте те минуты, пока он поднимался до своего кабинета, давая фору мозгу перед очередным напряженным днем.
Привычными движениями включает свет, вешает пальто в гардеробную, замечая, что оно немного потрепалось временем. «Надо бы купить новое», — пролетает мысль, после чего осознает, как же давно он не покупал себе чего-нибудь приличного. Хотя и не припомнит, когда точно был в последний раз в магазине одежды. Неуверенно оглядывает себя в ростовом зеркале. «Я и правда так выгляжу?» — немного всматривается в собственное серое лицо с морщинами между бровями. И Хосок прекрасно понимал, как изможденно он выглядит, говорят, человек выглядит на свое внутренне состояние? Усмехается с того, как легко он превратился в высохшего и колючего старика. Впрочем, неважно. Закуривает сигарету и включает кофе-машину.
Чонгук заходит к нему как раз в тот момент, когда он стоял у своей магнитной доски с заметками, пристально смотря на фотографии жертв. Хосок даже не отвлекается на посетителя, прекрасно зная, кто к нему заглянет с самого утра и сразу пойдет делать себе кофе.
— У тебя еще галюны не начались? — Чонгук наблюдает за этой безнадежной картиной уже который день. Каждый раз голова разрывалась в конце дня от всего, что касается Чон Хосока и этого дела. — Вот полный список продуктов, который ты просил.
Хосок долго смотрит на Чонгука стеклянным взглядом, еще не до конца понимая о чем речь.
— Холодильник семьи Вон, убитая в Рождество, — машет списком, зажатым между пальцев, который сразу же срывают, едва дослушав. Чонгук только некрасиво зевает и разминает спину, смотря, как Хосок принимается жадно изучать список. — Хочешь найти там то, что не смогли увидеть другие?
— Они готовили у них дома, использовали их продукты. Я бы начал поиски улик с холодильника. Отпечатки сняли со всех продуктов?
— Да, но это ведь гиблое дело. Там отпечатки кого угодно: кассира в магазине, покупателей, случайно тронувших продукты, работников склада. Это дело было тщательно запротоколировано, не думаю, что в таком громком деле могли что-то пропустить — в доме не было оставлено каких-то весомых зацепок.
— Я хочу, чтобы перепроверили всех тех, кто касался их холодильника. И чтобы сняли отпечатки со всего ебучего дома, с каждой странички книги. Неважно сколько это займет времени. Все попадаются на мелочах и я их найду. Не бывает нераскрытых дел — бывает только плохое расследование.
— Какая решимость, — Чонгук даже доволен энтузиазмом. Это придавало сил и не давало отчаяться совсем.
— Они всегда покупали продукты в одном и том же магазине, все знали в лицо эту семью, благодаря их дружелюбности и любезности. Мне нужно съездить в этот магазин и узнать, что они обычно покупают, но это немного позже.
— Зачем ездить туда?
— Чтобы понять убийцу, нужно встать не только на место него, но и его жертвы. Знать чем она жила и как. Что ела, с кем общалась, какой зубной пастой они чистили зубы, их привычки. Только так возможно заглянуть внутрь и понять, что было необходимо от жертвы убийце. Им всем что-то нужно. Это может быть какая-то мелочь, вроде цвет одежды, в неосторожно сказанных словах или вовсе причина в образе жизни.
— Спасибо, что с тобой я не беспокоюсь. Мы непременно раскроем это дело. У тебя ведь самый высокий показатель раскрываемости, я прав? — улыбается Чонгук и допивает крепкий кофе. — Ты думаешь в правильном направлении, но не посчитай, что я совсем ничем не занимался. Я пересмотрел всех жертв и есть кое-что интересное. Как ты и сказал, дело может быть в их образе жизни. Теперь я начал понимать нашего убийцу… или убийц?
14 февраля. Ким Хенэ, 22 года. Смерть от колото-резаной раны, посмертно удалено сердце. 25 июля. Со Минджун, 19 лет. Смерть от утопления, посмертно удалена печень. 5 октября. Ким Джиху, 38 лет. Смерть от травматического шока при удалении легких. 31 октября получено снафф-видео, жертва — неизвестна. 25 декабря. Семья Вон.
— Мы ищем связь между этими убийствами, как они связаны и как он их выбирает. Они все слишком разные… — задумчиво проговаривает Хосок. — Возможно, дело в их органах, почему он забирает определенные? — И правда, — соглашается с ним Чонгук, подходя к доске с энергичным видом. Первая жертва — по словам знакомых, часто изменяла своему парню, возможно, за это он и избивал ее, а в последствии она была убита нашим маньяком? Вторая жертва — ученик академии для мальчиков, от одноклассников и учителей мы узнали, что у него были проблемы с поведением и его часто ловили за издевательствами. К своим жертвам он применял не только словесные оскорбления, но и физическое насилие, так же известен один случай сексуального характера, но семья мальчика откупилась. Третья жертва — начальник отдела продаж известного холдинга. Ни один его подчиненный не высказался о нем в добром свете. Мужичок был тем еще ублюдком. Про четвертый случай ничего неизвестно. Пятый — выяснилось, что отец семейства подделывал чеки и был круглым лжецом, часто попадался на проститутках, но со стороны семья казалась идеальной. Кто еще знает, что творилось за закрытыми дверьми, казалось бы, образцовой христианской семьи. — Получается набор каких-то ублюдков, — кивает чему-то непонятному, чуть весело посмеиваясь. — Значит… у нас маньяк с великой целью: очистить этот шар от говна? Не замечает даже, как сам перемазался им по макушку. — Верно. В конце концов, все они — одинаковы. Недолюбленные дети, ненужные, злые и брошенные, свихнувшиеся от насилия, и они мало чем отличаются от нашего несчастного «героя-избавителя». Эта личность никак не совпадает с той, что в дневнике. Но анонимки — вещь ненадежная и смешная. Мне кажется, не стоит так серьезно брать их на заметку. — Ладно. Вернусь к дневнику позже, — как обычно упрямится Хосок, Чонгук даже не стал комментировать это. — Итак! Значит, каждый орган для него что-то да значит. Сердце — наказание для той, что разбила чужое. Подлая изменница недостойна жить и заслуживает смерти. Печень — источник желчи. Отвратительный мучитель слабых не достоин жить, отобрав печень, решил избавить его от той желчи, что он каждодневно выливал на своих мучеников. Легкие — не давал дышать другим, заставляя задыхаться от страха и давления. Значит, он не достоин своих легких. Чем четвертый напортачил неясно, видимо, чем-то настолько ужасным, раз убийца состряпал из него мясной фарш в «прямом эфире». Здесь вопрос. Затем… Изменщик-отец лишился своего члена, который оказался вместо мозгов, а его жена лишилась глаз, которые она закрывала, как и своего разбитого сердца. Дети пали жертвой грехов родителей, перевязанные их кишками. Голова ребенка пошла на суп чисто для веселья? Или для воспитательных работ над горе-родителями? — Все чертовски верно, Чонгук, — довольно усмехается Хосок. Все становится чуть ясней. — Но даже в таком случае, нам не удастся предотвратить следующее убийство, его жертвой может стать абсолютно любой человек, все мы в чем-то греховны. В следующий раз он начнет убивать из-за всяких пустяков. Он фанатик? Или жертва детского насилия? Одно из двух. Его даже незначительная ложь может выбесить — этого честолюбивого уебка. — И то верно. — Он даже имена подходящие находит… Чертов перфекционист. Наблюдает за ними подолгу, следит за их образом жизни, пытается подловить на чем-то постыдном. Чувствует мразей, подобных себе, выжидая в тени. Этот парень убивает тех, кого считает злом.***
— Мы живем в мире, где стыдно быть жертвой. Стыдно быть обманутым, стыдно быть объектом насилия, стыдно быть искренним, стыдно быть мягкосердечным. Но не стыдно обманывать, применять насилие над слабыми и быть подлым. Все эти люди — отбросы. Я разве не прав, Сокджин? — Я не разделяю, но и не против твоих убеждений. Не могу тебя понять. Ты насыщаешься, когда поступаешь так? В итоге разве ты не делаешь это ради себя, а не во благо мучеников? Это эгоистично, Намджун. Снова. Насмешливый голос Сокджина, который едва в силах сдерживать улыбку, Намджун знает, что прямо сейчас он смотрит с безумным видом, говорящий собой: «Так, ты сыт? Удовлетворен? Чувствуешь себя лучше других, убивая отбросов?»Светает.
Комната в предрассветном свете сквозь плотные портьеры. Намджун резко прижимает к кровати Сокджина, а хотелось бы прибить к полу гвоздями, но даже так он будет самодовольно улыбаться — сколько угодно выбей из него все дерьмо. Этого и ждут от него, провоцируя раз за разом. — Злишься? Попал в точку? Разве ты не такой, как они все? Что плохого они сделали? Ты и меня так ненавидишь? Считаешь абсолютным злом, но крепко хватаешься за меня. Намджун, можешь использовать мой образ, сознание и тело как угодно, если твоей душе станет легче, если это утешит тебя. Но именно это и удерживает тебя рядом со мной, ведь ты можешь сколько угодно быть уродливым только со мной, истерзать меня полностью, выпустить пар, быть тем, кто ты есть на самом деле. Ты всегда будешь лучшим человеком на моем фоне. Прекрати находить оправдания, чтобы убивать. Прекрати оправдывать свою жестокость, — шепот Сокджина проникал в самую глубь и доставал до чего-то пугающего, хватая за шкирку и выбрасывая наружу, обнажая уродство. Именно этого он и добивается — оголить его полностью, оставив только настоящее, чем и являлся Намджун. Грязью, то что он так ненавидит в других и не прощает — это и являлось им самим. Сокджин хочет посмотреть, что же скрывается изнутри его сознания. Любопытство? Нет. Потребность завладеть этим человеком полностью. Только разрушив все барьеры на своем пути, можно создать что-то новое, нерушимую связь, завладеть всеми тайнами, чтобы они стали и его частью. Потрогать душу на ощупь, стерев все моральные устои и фундамент, дойдя до истинного зверя — первобытного и естественного. Сокджина трясет от нетерпения и предвкушения того, чем они могли бы быть, став они с Намджуном единым целым во всех пониманиях. Он готов сгрызть собственные пальцы от нетерпения этого момента. — Зло убивает нас, потому что мы его не убиваем. — Но разве ты не часть этого зла? Зачем же давать столь громкие названия чему-то подобному. Добро и зло — в равной степени природа человека, почему же зло столь неудобно? К чему эти четкие разделения, когда они всегда существовали вместе. Почему же второе начало приниматься как нечто чужеродное и аморальное? Добро делает нас удобными и угодными вере, обществу, создавая единые для всех правила. Но человек так отчаянно стремится их нарушить… не потому ли, что это противоестественно — отвергать свою вторую сущность. Истинную сущность. — Я могу стать истинным злом, взять на себя этот грех. — Даже меня? — Сокджин смотрит прямо в его глаза, заранее зная его ответ. Там не было чего-то похожего на сомнения. Немного обидно. — Это случится лишь потому, что ты сам этого хочешь для себя, а не для великой цели… Тебе нравится убивать и властвовать над чужими жизнями. Чувствовать себя Богом. Разве ты не поэтому учился в медицинском? — Ты — порождение больного и порочного, как химера. Настолько темный, что чернее ночи. Сокджин, ты — безнадежная мразь, которая не подлежит переработке, — холод во взгляде Намджуна можно было пощупать руками. — Даже самые запущенные случаи могут очиститься через боль и страх перед смертью, приблизиться к свету, но твою ничтожную, гниющую и разлагающуюся душу не спасти. И… кажется тебя настолько заводит слышать слова унижения в свой адрес. Рука Намджуна едва касается бедра и этого хватило для задушенного вздоха. Сокджин тянется навстречу, притягивая к себе за шею, чтобы прошептать: «Такой же». Один был готов распахнуть объятия, чтобы поглотить, а другой искать утешение в этом. Но что поделать, если темнота такая теплая и радушная? Ничего от тебя не требует и не судит. Им обоим было это нужно. Границы постепенно стираются, усложняя понимание даже примитивных вещей, привычные устои искажались, обретая иную, ранее незнакомую, форму. Намджун слишком поздно стал смотреть под ноги, обнаружив в середине пути, что земля под ногами осыпалась, он задыхается. Назад не повернуть, остается только взмыть еще выше, пока не будет поражен. Бог, от которого ждут наказания за грехи — давно мертв. Намджуну больше всего хочется исказить это прекрасное лицо ужасом, гримасой боли и скорби, перестать слышать эту громкую усмешку. Наполнить его пустые глаза чем-то живым — это напоминало попытки оживить фарфоровый манекен, стараясь придать ей человеческие черты и наделить душой, а после… разбить. Это тонкое чувство обладания и превосходства. У Намджуна всегда были мягкие руки с нежной кожей, когда все тело было покрыто шрамами. Пальцы очерчивают идеальную, без единого изъяна, кожу Сокджина, так похожую на лунный камень. Поцелуи Намджуна оставляют после себя щекочущее чувство ожога на коже. И больнее всего, когда он особенно нежен с ним — всегда оставался страх, что в один момент это мгновение закончится и все осыпется за секунду. Ему не хотелось разрушать этот тонкий миг. Ужасный страх, что прикосновения прекратятся. — Что в твоих мыслях сейчас? — слова Намджуна оседают на чувствительной шее, запечатываясь медленным поцелуем. Пульс под губами ощутимей, дыхание глубже. — Ты знаешь о чем я думаю, — Сокджин чувствует, как нежно, едва касаясь, оглаживают очертания его тела, что он неосознанно тянется вверх, чтобы коснуться всем телом. Ближе, еще ближе. Ему нужно ближе. Намджун заглядывает прямо в глаза и внимательно следит за беспокойным взглядом. — Нашел то, что искал? — Продолжаешь думать об этом? — прикусывает дрожащие от нетерпения губы, добиваясь того выражение лица, которое хотел видеть на нем: уязвимое, совершенно открытое, без никакой внешней оболочки. «Обнаженное». Тело льнет ближе, руки беспомощно хватаются за рубашку на спине. — Я предупреждал тебя, Намджун. Мне будет совершенно наплевать, если нас раскроют. Это будет твоей виной. Намджун смеется в изгиб ключицы, вспоминая о том дне, когда Сокджин убил бедного парня, заявившись без приглашения в его квартиру. А жаль, он был миленьким и добрым. Они с Джином старались держать их отношения в тайне и никогда не показываться вместе. Для всех Намджун был просто тихим и вежливым судмедэкспертом, впрочем, ничем не отличающимся от своих коллег; кроме того, что проживал вместе со своим парнем, смерть которого было крайне сложно скрыть после вспышки гнева Сокджина, отказывающегося принимать сожительство с другим, даже для создания иллюзии личности. В своей ревности он был неуправляем, названивая, несмотря на запреты, заявляясь ночью в дом без приглашения, следя за их свиданиями. В последствии, Сокджин не выдержал и в один день вышиб мозги парня молотком, расколов череп в крошку. — Это больше не игры, Сокджин. Мы не можем позволить прощупать связь между нами. — Я не потерплю, если ты будешь спать с кем-то другим! — резко ответил Сокджин, смотря прямо в глаза. — Ты знаешь, чем все закончится. Хотелось продолжить настаивать на своем, но Намджун никак не давал сформулировать мысль в голове, постоянно отвлекая внимание на приятные ощущения внизу. Сокджин протяжно стонет, когда пальцы сильней продавливают стенки изнутри него, задевая чувствительные точки. — Продолжим разговор позже. А сейчас… — раздвигает ноги шире, наблюдая за вздымающейся грудью. — Какой сексуальный вид сверху, знаешь, как ты сейчас выглядишь? — Проводит пальцами по влажной груди, задевая затвердевшие соски и глубже погружая пальцы, чтобы посмотреть, как будет выгибаться это красивое тело. — Хватит… — останавливает руку, тяжело дыша и сильней поджимая свои губы. — Сейчас кончишь? — касается набухшего члена, надавливая всей ладонью на головку. Сокджин действительно почти кончил, зажав его руку между своих дрожащих ног. — Так не пойдет, попридержи их. Сокджин послушно разводит свои ноги, придерживая их под коленями. Одновременное чувство боли и сильного наслаждения овладевают им, когда Намджун проникает, распирая его изнутри. — Стой… слишком глубоко… — тяжело дышит и с трудом может связать два слова, в голове вдруг опустело. Сокджин не мог контролировать звуки, вырывавшиеся со своего горла, сильней сжимая простыни. Запрокинув голову сильней, замечает их отражение в зеркале возле кровати. — Намджун… — его горячее и загорелое тело, покрытое потом, свое развратное лицо с застывшим блаженством и слезами. Сильней возбуждается от вида, как он смотрит на него через отражение. — Так тебе нравится наблюдать за этим? — замечая, как Сокджин остановился взглядом на зеркале. — Намджун меняет позу, сев на край кровати и перевернув Джина спиной к себе, чтобы он оказался лицом к зеркалу. — Хочешь увидеть свое лицо, когда ты насаживаешься на мой член? Это мой любимый вид. Сокджин медленно опускается, прерывисто задыхаясь от ощущений пульсации внутри себя и того, как член Намджуна становится больше. Громко и протяжно стонет, когда погружает его в себя полностью. Глаза сами собой закрывались от удовольствия, когда эти мягкие руки касались везде: проводили по всей груди, зажимали распухшие соски и оставляли следы на бедрах. Легкий укол боли, когда зубы впиваются в плечо и оставляют отчетливые следы зубов. И ему это нравилось — покрываться его следами, как доказательство того, что Намджун владел им и признавал своим. Но он объяснял это тем, что его молочная кожа похожа на белый холст, на котором приятно оставлять «мазки». Им безумно нравилось заниматься сексом, они идеально подходили друг другу своими телами. Оба могли бы заниматься только этим на протяжении всего дня до беспамятства. — Не смей закрывать глаза, Сокджин… — сжимает его член, одновременно делая слишком глубокий толчок только для того, чтобы услышать самый сладкий звук в этом мире. — Знаешь, насколько сексуальны твои стоны? Сделай это громче. Сделай это для меня, Джин.***
Оскар Уайльд писал: «В каждом из нас есть и рай, и ад». Но в моем брате — один лишь ад. Брат был всеми обожаем, никогда не перечил взрослым, всегда улыбался и создавал вокруг себя идеальный образ: добрый и учтивый. Мама так его любила. В то время как я гнил внизу, подсматривая за его хорошей жизнью полной лжи. Возможно, именно эта моя привычка и принудила меня стать свидетелем страшных вещей, что он творил. Я наблюдал, как они все ели и смеялись. Мой брат настолько не воспринимал меня всерьез, что решил совсем забыть о моем существовании. И это стало его главной ошибкой в своей безупречной жизни. Если вы все еще не верите мне, то вот мой вам подарок, господин Чон Хосок. Мне искренне жаль юную душу. Это все, что я могу для нее сделать. Хосок откладывает дневник, прочтя последние страницы взахлеб. Вся основная информация из него была не относящаяся к делу, вроде распорядка дня, хаотичные заметки наблюдений вокруг, иногда казалось, что автор просто издевается над ним. Но последняя запись была свежей — чернила были четкими и с уверенным нажимом. Ким Дахен обратился к нему по имени, значит, следит за ходом расследования из новостей? Убийство семьи Вон уже успело пойти по рукам новостных каналов, на них сейчас навалилось огромное общественное давление. Пресса сделала отличные снимки того, как они выносили куски тел в черных пакетах. — Чонгук! Ты должен это видеть! — вскакивает с места Хосок, пораженный тем, что только что прочитал в дневнике — в неожиданной сегодняшней посылке. На этот раз у отправителя был обратный адрес. Пробив адрес, они узнали, что с ним связано только одно свежее дело — пропажа несколько месяцев назад некого Пак Чин Мэ, проживавшего в этом доме. По прибытию Хосок осматривает обычную многоэтажку в таком же обычном районе. Мимо проезжает велосипедист, двое мальчишек в форме слоняются туда-сюда, любопытно осматривая их. Внизу стоят небольшие парники и клумбы давно заросшие сорняками, повсюду были опавшие гнилые листья еще с осени. Хосок запрыгивает за заборчик, чтобы осмотреться. — Почему никто не ухаживает? — Мистер Чон! Вы идете? — зовет Чимин, ожидая его у входа в дом. Они поднимаются до нужного этажа в полном молчании, не зная, чего им ожидать. Чон прокручивает в голове множество вариантов, но в любом случае, он чувствует, что это место особенное. После недолгого ожидания, дверь им открывает женщина средних лет, недоверчиво вглядываясь в лица незнакомцев. — Добрый день. Агент Чон, — сразу достает значок без церемоний, — это квартира Пак Чин Мэ? — женщина удивленно чуть пятится, потом падает на колени, начиная плакать. — Мэм?! С вами все в порядке? — всполошился Чимин, подбегая к женщине, чтобы помочь ей встать. — Скажите мне… скажите, что мой Чин Мэ жив! Вы ведь за этим пришли, правда? — ее умоляющий взгляд был полон боли, не смотря на отчаянную надежду, наконец, услышать вести о своем сыне. — Давайте… пройдемте внутрь, — мягко предлагает Чимин, придерживая бедную женщину. Та чуть обернувшись, понимает, как выглядит эта сцена, услышав, как открываются двери лифта и соседи с интересом смотрят в их сторону. — И правда… Проходите. Ушло какое-то время, чтобы успокоить, очевидно, мать пропавшего Пак Чин Мэ. Чимин объяснил ей более-менее о цели их визита, пока Хосок осматривался в доме без разрешения. В комнате Чин Мэ было довольно чисто и опрятно, но ничего необычного и ярко выраженного, что говорило бы о хозяине. На полках с книгами было несколько по садоводству, довольно новые, судя по обложке. На письменном столе несколько фотографий в рамках, значит, он был довольно дружелюбным. Хосок осматривает несколько снимков с друзьями по университету и семьей. Но вдруг… он замирает, осматривая стены. Возле изголовья кровати замечает небольшую вмятину от удара чем-то тяжелым, сверху был наложен слой краски. — Извините, возможно, я буду задавать те же вопросы, что и спрашивала ранее полиция. Когда вы обнаружили его пропажу? Расскажите подробнее о том дне, — аккуратно начинает Чимин, готовясь делать записи. — Обычно мой сын всегда мне звонил, но в тот раз не связался со мной. Я почувствовала, что что-то не то и пыталась дозвониться до него весь следующий день, но на мои звонки не отвечали. Он просто исчез в один день. Ни записки, ничего. До его исчезновения все было как обычно, Чин Мэ даже обещал съездить со мной к его сестре на следующей неделе, не было чего-то необычного в поведении. Сейчас мне легче думать, что у него случились какие-то неприятности и он решил сбежать… — Он уже ранее попадал в такие ситуации? — Нет! Чин Мэ очень добрый и всегда старался всем помочь, просто… этот вариант для меня наиболее… — Я вас понял. Появлялись ли в его жизни новые люди? — Новые знакомые?.. Да, вроде нет, но… Важно ли это? Как-то вскользь он упоминал, что у него кто-то появился. Хотя подробностей личной жизни почему-то никогда не разглашал. Я подумала, что у него новая девушка. — Новая девушка? Вы были знакомы с его прошлыми отношениями? — Он никогда меня ни с кем не знакомил. А… когда речь зашла про новых людей, то в последние полтора года Чин Мэ говорил о своем новом друге. Как же его звали… Нам... Ин? Не могу точно вспомнить. — Вы заметили какие-либо изменения в комнате вашего сына? — внезапно появился Хосок с озадаченным видом. Все трое переместились в комнату пропавшего, чтобы еще раз осмотреть ее. — Я не смела ничего сдвинуть с тех пор, как он исчез. — Была ли эта трещина на стене? — спрашивает Хосок, чему удивилась мать, озадаченно смотря на стену. — Ее не было при моем последнем визите при нем, может, я и не заметила насколько она давно там… Но с его комнаты пропал ковер. Это я точно помню, мы покупали его вместе, когда он только въезжал. — А в холодильнике? — Что? Я выбросила оттуда испортившиеся продукты, но оставила те, что еще сгодятся. Я приезжаю сюда время от времени, поэтому не готовлю здесь. Хосок хмурится, когда открывает холодильник, обнаружив там несколько банок томатной пасты. Обычно покупают одну штуку — ее хватает надолго. Почему Чин Мэ понадобилось так много? — Садом во дворе занимался ваш сын? — А? Да, — слегка не понимая, какое это имеет значение. Но сад играл самое основное значение и важность в этом происшествии. Когда они спустились вниз, то обнаружили занимательную находку. Чин Мэ был зарыт в одной из грядок и достаточно неглубоко (сколько позволяла грядка парника). После экспертизы его личность подтвердилась. — Итак, он был там не всегда, его перетащили на грядку относительно недавно. Отпечатки снять уже будет сложно — слишком разложился. Голова разбита до неузнаваемости. Парня ударили чем-то тяжелым и металлическим, сила удара была что надо, — начинает просвещать их судмедэксперт — бывалый старик, который был всегда в отличном настроении, умудряясь иногда даже шутить. — Ему размозжили череп, возможно, молотком. И одним ударом тут не обошлось, хотя он должен был умереть уже после первого. — Как же он связан с остальными? — задумчиво произносит Хосок, кусая кончик своего большого пальца. — Он отличается. Способ убийства и захоронение. Определенно, его убийство не входило в планы. Почему о трупе не позаботились как следует и зачем притащили обратно? Кроме того, у него ничего не забрали.
Примечания:
Что вы думаете об этом?
