Изнутри сознания хищника

      — И где носит этого Чимина? — Негодует Чонгук, растирая глаза, делая их еще более краснее. — Ну и что в нем такого? Ты теперь будешь проверять каждое слово Намджуна? Он уже обманывал, так с чего ему верить в этот раз?       — Я лишь проверил. У меня предчувствие, что это не пустышка. Намджун сделает все, чтобы мы не потеряли к нему интерес. Мне кажется, сейчас он честен. А вот и доказательства моим словам, — Хосок кидает на стол Чонгука раздобытое досье.       — И что это? Какое отношение имеет персонал клиники «Сияние» к текущему делу?       — Просто прочти.       — И так… Это ведь Мин Юнги. Известный хирург, к нему все мечтают попасть, — чем больше Чонгук погружался в чтение, тем глубже была складка между бровями. — Он… — ему пришлось перечитать несколько раз, чтобы уложить это в своей голове.       — Верно. Мин Юнги — бывший главврач клиники «Сияние», где его дедушка был директором долгое время, вплоть до своей смерти. Он внук Мин Юджона, у которого есть и другое имя по первому гражданству: Хироси Абэ. Его дедушка занимал не просто высокую должность в сфере здравоохранения, но и ключевую фигуру в военных исследованиях. Абэ возглавлял специальную группу первого отдела Отряда №13.       — Первый отдел — это же…       — Да, — подтверждает опасения Хосок, скривившись в презрении. — Первый отдел занимался экспериментами над военнопленными, где их подвергали вивисекции. У Хироси Абэ был иммунитет, поэтому его не обвинили ни в каких военных преступлениях. В последствии, он даже был награжден за вклад в науку. А самое интересное — Абэ тесно сотрудничал с отцом Ким Сокджина. У них были свои засекреченные проекты, отец Сокджина считал Абэ своим наставником и хорошим другом.       — И что ты этим хочешь сказать?       — О связи между Сокджином и Мин Юнги. Учитывая, как близки были их семьи, они росли почти что вместе, как двоюродные братья. Очевидно, что Ким Намджун в курсе об их тесной связи, как и о том, что Сокджин сейчас скрывается у него. Намджун упомянул, что клиника «Сияние» имеет причастность к незаконной трансплантации органов и ключевой роли в этом некого Мастера. Отсюда я делаю предположение, что Мастер — это и есть Мин Юнги.       — Блядь. Мы ни с чем до сих пор не разобрались, а ты достаешь все новые и новые факты. Как далеко ты собираешься копнуть?       — Вплоть до того, какие эксперименты проводились в частной клиники отца Сокджина, к которым имел отношение Хироси Абэ. И не думаешь ли ты, что наш дорогой Сокджин мог быть свидетелем этих научных игр?       Чонгук просто готов был умыть руки от этого сомнительного дела. Болото. Они проваливались сейчас по горло.       — Знаешь, что самое занимательное? — все никак не унимается Хосок. — В те годы среди японских военных было зафиксировано множество актов каннибализма, что примечательно: некоторые из них были под главенством вышестоящих лиц. Международное право никак не судит за каннибализм, поэтому сотни людей были приговорены лишь за убийство. Ты понимаешь о чем я говорю? Это происходило систематически. Они отбирали людей из военнопленных, убивая ради получения их тела. Я хочу сказать… — Хосок присаживает на край стола и тяжело вздыхает. — Может ли такое быть, что Ким Сокджин вместе со своим отцом приняли идеологию Хироси Абэ?       — Коллективный каннибализм. Ким Сокджин — никто иной, как психопат, в отличии от Ким Намджуна.       — Ты не прав. Сокджин относится к категории социопатов. Скорей всего, отец Сокджина — вероятный психопат, ведь генетическую предрасположенность никто не отменял. Что касается самого Сокджина… Ты ведь помнишь основные отличия между психопатами и социопатами?       — Ключевое поведенческое отличие социопатов — импульсивность. Чего лишены психопаты, в деталях планирующие каждый свой шаг.       — Верно. А Сокджин готов слететь с катушек, если что-то встает между ним и желаемым объектом. Социопаты способны рефлексировать, у них могут проявляться некоторые эмоции, а вот психопаты могут создавать лишь их видимость. Вот почему у этих двоих есть некоторая эмоциональная связь, пусть даже и в искаженном понятии. Социопаты непоследовательны, жажда получить желаемое настолько сильна, что они идут на риски и не задумываются о последствиях. В отличии от них, психопаты планируют каждый свой шаг — обычным людям ни за что не просчитать их шагов. Зная пристрастия социопата, мы можем предугадать его ходы. Вот в чем разница.       Как раз в этот момент в кабинет вбегает один из сотрудников охранного отдела. Выглядел он бледнее стен офиса, если не просвечивал свои вмиг провалившиеся от ужаса глазные яблоки.       Чонгук обеспокоенно спрашивает, вставая со своего места:       — В чем дело?       Мужчину почти что лихорадило от страха сказать это прямо в лицо шефу. Он громко сглатывает, пот льется по его шее, где под кожей беспощадно бился пульс. Говорит: — Ким Намджун сбежал из своей камеры…       Воцарилась мгновенная тишина. Та самая, от которой душно и трудно вдохнуть, она колет кожу.       — Как это? — гортанно-низким голосом уточняет Хосок. По лицу видно, что он готов напасть на вестника с кулаками, чтобы вытрясти все ответы. Чонгук окидывает его краем глаза и сразу встает между ним и мужчиной, быстро расспрашивая подробности об инциденте.       До последнего Хосок надеется, что это лишь лишь шутка или помутнение собственного рассудка от изнеможения. Но вопреки его вере в лучшее, камера Намджуна — пуста.       — Что с видеонаблюдением… Где… Где были все остальные?! — Хосок яростно пинает стул к стене, отсыпая от удара на пол штукатурку.       — М-мы сейчас пытаемся выяснить! — В спешке начинает оправдываться мужчина, изрядно нервничающий. Пот теперь стекает крупными каплями с его блестящего лба.       — Проверить всех сотрудников. Никого не выпускать из здания. Прочесать территорию, вероятно, он еще не успел так далеко уйти, если вообще успел выйти наружу. У него должен быть сообщник. Тот, кто помог пройти ему сквозь контроль. Какой-то сотрудник…       — Также проверьте тех, кто недавно устроился, — Чонгук идет к выходу. — И хоть кто-то об этом проболтается — за кишки подвешу! Ни малейшего писка не должно просочиться в СМИ!       — Чонгук, ты не видел Тофу? — Вдруг спрашивает Хосок, наконец, заметив, что младшего агента давно не видно.       — С утра не видел, да и не до него сейчас! У нас все летит в огромную задницу!

***

      Намджун очнулся от паршивого чувства: тело ныло, все мышцы напряжены до предела, готовые порваться под натиском, по костям скребет неприятная дрожь. Здесь опасно. Что-то угрожает жизни. Или некто. Душно. Проводит языком по трещинам на губах — во рту пересохло. Делает порыв вперед, но понимает, что тело крепко удерживают плотные узлы грубой веревки. Даже головой не помотать — шею сдавливает такая же петля.       Перед ним накрыт роскошный стол, ломящийся от еды. Полумрак освещают только свечи вдоль всего длинного стола и настенные бра со слабым светом. Накрыто на троих человек, по тарелке перед собой понимает, что гостем ждали и его. В тишине просторного зала особенно звонко звучат одинокие хлопки.

Хлоп-хлоп. Хлопки за спиной прекращаются.

Затем снова: хлоп-хлоп. Теперь ближе на пять шагов.

      Эта игра в прятки продолжается до тех пор, пока Намджун не чувствует явного присутствия за спиной. Он слышит дыхание: глубокое, ровное, ранее незнакомое. Намджун никогда не слышал этого дыхания, этой манеры дышать. Этого запаха. Он не знает этого запаха.       — Добрый вечер, — слышится над головой мягкий баритон. Намджуну голос не знаком. Осторожничает и решает смолчать. — А ты не разговорчив.       Шаги сдвигаются в сторону и наконец останавливаются перед ним.       — Намджун… — произносит, пробуя на вкус это имя. И еще несколько раз беззвучно. Его глаза не моргают, смотрят в упор, одновременно в глубину и в пустоту — по ним не понять прострация это или анализ. — Видеть тебя вот так… ощущается по-другому. Ты определенно мне интересен, — мягкая улыбка вызывает лишь отторжение и сигнал об опасности. Вот от кого это стойкое ощущение.       Намджун пытается предугадать действия незнакомца, но плохо получается. Вероятно, перед ним…       — Дэхен? Отправитель дневников. Тот, кто выкопал Чин Мэ и навел на меня след.       — А ты смышленый, — притягательному мужчине удается улыбаться совершенно не меняясь в мимике. Коротко усмехается и натягивает ворот водолазки на подбородок. — Как думаешь, зачем ты здесь? — его цепкие глаза цвета ореха. При резком повороте головы — ворох черных волн покачивается.       — Тебе нужен Джин, — дает ему то, что он так хочет — Намджун по глазам видит, как при упоминании одного имени все становится ярче и приобретает смысл. И Намджун уверен, что это чувство невзаимное настолько, что Сокджин предпочел стереть это из истории своей жизни. Этому можно дать только одно объяснение — Джин не посчитал это важным.       — Не будь тебя — всю эту затею ждал бы провал. Меня это даже злит. Пока мы ждем нашего главного гостя, а он обязательно почтит нас своим приходом, я расскажу тебе историю об одной семье.       Я не понимал. Почему он, а не я. Чем я был хуже? Мы родились в один год, один месяц и один день, с разницей лишь в минуту. Милые двойняшки, но… По каким-то причинам мы стали лишь следствием поведенческого эксперимента нашего отца. Мне не повезло — любимчиком выбрали моего брата. Всего лишь потому, что он был копией нашего отца, а мне не посчастливилось родиться с лицом матери. Сложилось бы все иначе, будь мы близнецами, а не двойняшками?       С самого рождения нас растили не на равных условиях. Если у брата была своя комната — я делил каморку с матерью. Брат имел вольность просить любые игрушки, выходить за пределы дома, мыться каждый день, стричься и есть три раза на дню. Я был лишен даже базовых вещей, необходимых человеку. Никто в этом мире не знал о моем существовании, кроме членов семьи. Для всех остальных у господина Кима был один сын, а жена — прикована к постели болезнью, отчего и не показывается людям. Меня легко можно было стереть с лица земли. Исчезни я в один момент — никто и не заметил бы. Моя жизнь полностью зависела от решения отца и брата, в коем он души не чаял, ведь он так похож на него самого. Я бы даже сказал, что отец был одержим его успехами, создавая для него безупречное будущее. А вторая половина любимого сына — запасные запчасти на случай неприятных неожиданностей. Но на мое счастье, Сокджин даже не болел простудой. Будь все для него менее радужней — пришлось бы разобрать меня, как красный конструктор.       С самого детства мне оставалось лишь задавать себе такие вопросы, на которые никто не давал ответов. Мама только плакала и всегда говорила с улыбкой:       — Когда ты молишься, господь всегда с тобой. Тебе нечего бояться, сынок.       Она говорила так, когда уходила к отцу наверх, поднимаясь по ступенькам с подвала, где мы обитали. Возвращалась всегда избитой до безобразия, но даже в те моменты она улыбалась мне своими порванными о свои зубы губами, и гладила по голове. Когда она поднималась в очередной раз — молился о ее возвращении, чтобы она вновь погладила меня, боялся, что каждый раз мог быть последним. Страх — чувство, окутывавшее меня в те годы, поглощавшее сознание и смотревшее со всех углов, из каждой тени огромными глазами.       Каждый раз я спрашивал: мама, почему он делает тебе больно?       Она отвечала:       — Дэхен, это испытание для нас. Твой отец любит меня и хочет, чтобы я попала в лучшее место. Так он дарует мне спасение после смерти. Мученики попадают в рай. Мы с тобой окажемся в раю, милый. Не нужно бояться ничего в этом мире, ведь нас ждет награда за мучения. Не бойся своего отца, берущего на себя грех. Он оберегает нас. Не забудь прочесть молитвы и ложись спать.       Эта женщина чокнулась на религии. Мама говорила о грехе лжи, но сама врала бабушке с дедушкой по телефону, что она в другом городе и каждый месяц высылала деньги. Она никогда им не рассказывала обо мне, брате или отце. Для своих родных — она жила на другом конце страны и у нее все хорошо. Почему на том конце провода не замечали ее дрожащего голоса? Этой мольбы о помощи? Почему никто не заметил и позволил случиться трагедии? Сейчас я могу с уверенностью сказать, что то самое безразличие на том конце телефона стоило жизни не только матери, но и тысячи людей, которым навредили отец, мой брат и я. Если бы кто-то забеспокоился… Кто-то заметил... Случилась бы эта цепочка несчастий?       Больше всего я ненавидел не моего отца или брата, а самого себя, который так отчаянно желал жить. Что даже бросил собственную мать и сбежал из дома, темницы, где был заточен до того самого дня. Даже зная, какая животная ярость и жестокость обрушится на бедную мать. В душе я чувствовал… Одновременную радость и вину. Ведь эта женщина не смогла никак меня защитить, я был для нее не важнее, чем мужчина, который раз за разом зверел еще больше. В глубине души маленький мальчик ликовал, что бесполезную мать накажут и ему было радостно насолить ей.       Затем… мои ноги привели меня к этим воротам. Моему новому заточению. Ноги совсем не держали и я упал на свежий снег. Выйдя за пределы дома, я просто бежал, не чувствуя своего онемевшего от холода тела. Открыв глаза, я увидел перед собой яркий свет и… большую руку проповедника, тянущуюся к моему лицу.       Тогда я пообещал себе: я стерплю все мучения. Когда эти потные руки сжимали мой рот, говорил себе: эти мучения — ничто перед спасением. Даже тогда, когда мое горло сжимало морщинистый член проповедника, продолжал думать: мама, наши души будут спасены. Это испытание.       — А вот и наш почетный гость… — Тэхен оборачивается и улыбается. Эта улыбка впервые искренняя, по-настоящему радостная, теперь видя своего брата в таком положении: прижатого лицом к полу его последователями. — Хорошо выглядишь, братец. Еще не забыл меня?       Сокджин молчит и поднимает взгляд исподлобья на него, своего уже выросшего и изменившегося брата. Тэхен опускает ногу ему на голову.       — Я сейчас кончу. Серьезно. Не могу держать себя в руках, видя тебя в таком жалком и ничтожном положении. Какого это? Оказаться на другой стороне. Здесь нет больше папочки, — с придыханием говорит Тэхен, даже чуть зардев. Его вьющиеся волоски прилипли к вискам. Чем сильней он продавливал ботинок, тем шире была улыбка на лице. — Не молчи! Скажи мне хоть что-нибудь после стольких лет! Разве тебе не интересно, как я поживал?       — Совсем нет. Я и забыл про твое существование, пока ты сам мне не напомнил. И скажу, что это довольно неприятное напоминание. Как бы сказать… Сравнимо с тем, как пробуешь вновь еду, которая не понравилась тебе в детстве. А она — все такая же дерьмовая. Хоть ты и изменил свое имя, но ты остался тем же ничтожеством, Дэхен.       Сокджин упирается о каменный пол всем лицом и грудью, нога сильней продавливает голову, что он перестает чувствовать свою скуловую кость.       — А знаешь… — с трудом выговаривает с такого положения Джин. — Как умерла наша мамашка?       — Заткнись.       — Отец избил ее до смерти после твоего побега.       Отец избил маму до смерти, когда Дэхен сбежал от нас. Я был рад, что он больше не мелькал перед глазами. Еще давно, наивная мама прятала меня в шкафу, чтобы я не видел ничего. Но глупая мама и не предполагала, что я обо всем уже знал. Маме не позволено было пить и есть, если она провинилась в чем-то. Обманывать — плохо. Отец запирал ее в тесной кладовой, если она смела ослушаться его наставлений.       Папа сказал мне однажды:       — Почему я делаю больно маме? Потому что я люблю ее.       — А знаешь, какая хорошая у меня идея? — Тэхен приподнимает Джина за голову, хватая за волосы на затылке. — Почему бы нам не устроить ужин в честь воссоединения семьи? А его… — указывает в сторону Намджуна, — подадим главным блюдом. Тебе ведь по вкусу такое? Брат.