Изнутри сознания хищника

      Джин наполняет легкие и одним большим вдохом выжимает до последнего. За столом сидят самые близкие люди: отец, дедушка Мин и Юнги. Раздаются сухие хлопки, как только огни на двенадцати свечах потухают, развиваясь в танце дымом над тортом.       Он никогда не загадывал желание, задувая свечи, — у него не было больших желаний и грандиозных целей, в отличии от сверстников. Его с самого детства одолевала скука и все, что он пытался делать до этого возраста — всеми силами утолить это зудящее чувство скуки. Полумрак освещают только свечи вдоль всего длинного стола и настенные бра со слабым светом. На столе любимые блюда Джина и большой праздничный торт. Атмосферу создает «Каприс №24 ля минор» — любимый каприз отца, которым он всегда наслаждался в день рождения своего сына. У Джина этот день всегда ассоциировался именно с этим звучанием, которое будет воспроизводиться в голове на долгие годы вперед, именно то, что будет первым всплывать в сознании при воспоминаниях о детстве.       — С днем рождения, сын, — большая рука отца опускается на голову, поглаживая по волосам. — Продолжай в том же духе, — голос всегда был одинаковым, воодушевленным Джин слышал его лишь в моменты, когда речь заходила о его исследованиях и всем том, чем мальчик совсем не интересовался.       — Я слышал Сокджин хорош не только в учебе, но и в спорте, я прав? Ведь недавно он занял призовое место среди юниоров.       — Да будет вам, деда Мин, — улыбается именинник, разрезая торт для всех присутствующих на празднестве.       — Не скромничай, Джин. Умей и похвалу принимать, — вздыхает отец и делает глоток вина. — Наставник, я слышал, что и ваш внук одаренный. Что не говори, а он весь в вас.       — Льстишь мне, негодник? — усмехается Мин Юджон, принимая кусок торта от Джина, кивнув в знак благодарности. — Впрочем, я очень надеюсь, что он пойдет по моим стопам. Все-таки медициной занимался мой отец и дедушка — это передается из поколения в поколения по нашей мужской линии. Хотелось бы, чтобы Юнги использовал свой талант во благо науки, конечно же, и во благо людям. Медицина — тонкое искусство. У Юнги есть к этому все задатки и страсть.       Сокджин с интересом смотрит на Юнги, будто бы он знал кое-что, чего не знали взрослые. Бледный юноша с аккуратной стрижкой черных волос, белой рубашкой, сливавшейся с кожей, — и был Мин Юнги. Его длинные пальцы изящно цепляют приборы и плавно ведут, направляя. У него были особые руки — выразительные, с проступающей грубостью линий и твердостью движений, наполненные контролируемой силой, но не лишенные грации. Сокджин задумывается о нем и подмечает, что почти не замечал за ним такой неосознанной привычки, как жестикуляция. За Юнги сложно было проследить какую-то эмоциональность.       Взрослые удаляются на вечернюю прогулку по территории после ужина, оставив детей в доме одних. Мальчики просидев минуты три, встают из стола одновременно, совершенно не сговариваясь. Оба выходят на веранду заднего двора, привычным движением Сокджин достает из-под клумбы портсигар, мигнувший на солнце блеском металла.       — Ты принес? — на выдохе спрашивает Сокджин, следом делая вторую затяжку. Юнги смотрит на него, сидящего на корточках, оглядывающего двор через промежутки перил, и говорит:       — Конечно, — зажимает сигарету между зуб, — и вот еще что… — Юнги тянется за спину, вытаскивая из пояса классических черных брюк толстую пачку наличных. За его пальцами сложно было уследить, пока он считал деньги. — Твоя доля.       Сокджин, выдохнув клубок дыма, тянет руку с сигаретой между пальцев. Деньги сразу прячет в карман брюк, откуда они слишком очевидно торчали большим бугром. Подростки одновременно резко поворачивают головы к двери, когда раздается дребезг посуды. Сокджин встает и закапывает недокуренную сигарету в землю погибшего цветка. Шум шел из столовой, где они только что были. Обычно прислуга не показывается им на глаза, предпочитая перемещаться по дому тихо и незаметно, подобно теням этого дома. Когда молодому господину нужно действительно что-то важное — их не сыщешь днем с огнем. В прятки они играют с ним с детства… И его уже не удивляет их изворотливость.       Оба направляются обратно в дом. В этом возрасте Юнги и Сокджин были одного роста, похожей комплекции и с одинаковой походкой. Они были действительно неразлучными. Как братья-близнецы.       — Проверь на кухне, а я осмотрюсь тут, — говорит Сокджин и начинает исследовать «место преступления» в столовой. Старший подросток молча уходит осматривать свою часть.       На праздничном столе не хватало одного куска торта с надписью «С Днем рождения, дорогой Джин!». Бокал с вином отца, точней его осколки, лежали на полу, экспрессивно разбрызгав красным мраморный гранит. Сокджин резко нагибается и проверяет под столом — никого. Все окна закрыты, чтобы свалить это происшествие на проворный сквозняк, как и известно то, что ветер не сытится сладким. От внимательных глаз не утаились и темные следы на полу и… этот запах. Пару глубоких вдохов и все становится понятней некуда. На праздник забрела несчастная подвальная крыса.       Сокджин улыбается и разворачивается к окнам, медленно прохаживаясь вдоль них с приподнятым настроением. В один момент он останавливается перед одним из них. Выдало жирное пятно на одной портьере, напоминая отпечаток ладони. Он подходит вплотную, касаясь лицом бархатную ткань, так можно было носом очертить изгибы чужого лица и почувствовать, как неосторожно вырывается испуганный вздох.       — Я тебя нашел, маленький крысеныш. Знаешь, что тебя выдает? — морщит свой высокий нос, — твоя подвальная вонь. Выходи, не бойся.       Судорожное дыхание опаляет сквозь плотную ткань. Сокджин прекрасно чувствует эти охватывающие эмоции за портьерами: страх, тревога и недоверие. Не дождавшись, сам отодвигает несчастную ткань цвета грозового неба. На него уставились огромные испуганные глаза из-под длинных нитей черных волос.       — Где ты успел так перемазаться? — опускает глаза на щеки, губы и подбородок, перепачканные сливочным кремом. — Было вкусно? — вытирает крем большим пальцем, чувствуя как дрожит кожа.       — Б-брат… — тихий голос больше походит на хрип изможденного животного.       — Я тебе, — Сокджин резко хватает мальчика за жирное лицо, пододвигаясь ближе, касаясь с ним кончиками носа, — не брат. Сколько еще тебе повторять, Дэхен?       — Прости, Сокджин… — зажмуривает глаза, ожидая самого худшего.       Ему лишь очень хотелось торт. Хотя бы раз. Сначала он слегка подцепил пальцем крем, чтобы только попробовать, совсем немного, но попробовав раз, не смог остановиться. Это было самое вкусное, что он ел, когда-либо в своей ничтожной жизни. Яркий, воздушный и нежный вкус разливался во рту, от которого не стыдно было заплакать. Дэхен даже не заметил, как съел целый кусок, напрочь забыв о страхе быть пойманным. Ведь меньше всего на свете Сокджин хотел бы, что к чему-либо прикасался именно он.       Вернувшись, Юнги застает картину: Сокджин вцепившийся в грязные, свалявшиеся волосы мальчишки, одетого в тряпье с разошедшимися швами и темными затвердевшими пятнами. Заметив Юнги, Сокджин цепенеет с улыбкой на лице. Такое обычно бывает, когда его голову посещает «гениальная идея». Юнги прекрасно знает, какие могут возникнуть мысли в этой безумной голове.       — У меня замечательная идея, Юнги! — словно подтверждает, слишком громко говорит Сокджин, таская за собой этого худющего парнишку, намотав на кулак его длинные волосы. Юнги не в первый раз видит этого ребенка, но не знает даже имени. А впрочем… важно ли это? — Идем наверх! Внизу, наверняка, эта чокнутая.       Сокджин затаскивает мальчонку в свою комнату и бросает на пол. Юнги тихо поднимается следом и закрывает после себя дверь. Его внимание привлекает этот бьющийся в страхе пацан, который всегда здесь обитал. Юнги толком ничего не знал о нем, про себя называя его «Призрак»: сколько бы он не посещал особняк Ким, не мог отделаться от стойкого чувства, что за ним постоянно кто-то наблюдает со стороны. Эти огромные, черные глаза с длинными ресницами, испуганные, как у подстреленной лани. Он смотрит на него снизу сквозь свои волосы. Юнги вдруг поднимает взгляд на потолок и не ошибается — на потолке замечает маленькую дырочку. Этот парень всегда наблюдал за всем, что происходило в доме: ходил в пространстве между стен, словно призрак, знал этот дом лучше своих пальцев, создавал ходы, проникая во все комнаты и делал маленькие отверстия для наблюдения. Еще одна такая дырочка обнаружилась на картине в стене, которую было довольно трудно заметить, если не вглядываться нацелено. Знал ли об этом Сокджин?       — Ты чего там застрял? — зовет Сокджин друга, застывшего у картины.       — Да так.       — Доставай уже камеру. Он меня разозлил, — переводит свое внимание на Дэхена, который раздражал одним своим существованием.       — Ты хочешь сделать это? Прямо здесь?       — Не беспокойся, я же не собираюсь снимать это прямо дома. Все-таки… пока я не могу от него избавиться. Просто немного проучим. Даже за видео с таким куском мусора мы можем получить деньги.       — Не думал, что тебя настолько они интересуют. Я имею в виду, деньги.       — Нет, но это приятный бонус. С этими деньгами мы спокойно можем проворачивать наши дела без вопросов от взрослых. Правда, Юнги-хен?       Юнги морщится и выдает мрачно: — Не зови меня хеном.       Двое по обе стороны стола, а во главе него — безумный проповедник. Четкая тень залегает под глаза, когда он закрывает их на минуту. После глубокого вдоха, раздувает все свечи до единой на торте.       — Сегодня мой день рождения. Так поднимем же за меня бокалы! — воодушевленно заявляет Тэхен, но потом осекается и начинает тихо посмеивается под нос. — Точно… У вас же руки связаны.       Уловив сведенные брови и озадаченность Сокджина, поясняет:       — Я решил, что этот день и будет днем моего дня рождения. День, когда я попал сюда. Впрочем, тебе все равно всегда было противно, что я родился с тобой в один день и делил одну утробу, — опускает взгляд на свечи, глубоко задумавшись. — Знаешь, мне всегда хотелось праздничный торт на этот день. Для меня. С моим именем.       — Если ты просто хотел похвастаться этим передо мной, то можешь уже прекратить цирк.       — А ты все такой же, братец, — Тэхен улыбается и расстегивает пуговицы пиджака. Ему просто вспомнился тот день. И он задирает водолазку, обнажая грудь с уродливой надписью «СВИНЬЯ». Шрамы были глубокие, кривые, от того, что Тэхен постоянно дергался от боли. — Помнишь? А вот я — да. Помню, как было больно каждый раз, как ты намеренно медленно полосовал мою кожу, смеялся и снимал на камеру. Боль была настолько невыносимой, что я даже не мог молить тебя прекратить эту пытку. А когда я попытался оттолкнуть тебя — рука дернулась и полоснула шею.       — Эта уродливая надпись тебе очень идет, — мерзко улыбается Сокджин, полосуя его снова, но на этот раз своими самодовольными словами. — Дэхен.       — Не называй меня этим именем. Только не ты.       — Сукин сын! — вскрикивает Сокджин, когда лезвие ножа резко вонзается в плоть. Рукоятка теперь торчит из плеча, горящего огнем.       — Как думаешь, какая надпись подойдет тебе? Может, нам Намджун подскажет?       Намджун до этого момента лишь наблюдал за всем, не желая никак в этом участвовать, тем более усугублять ситуацию. Его не интересуют давние обиды между родственниками. И что-то ему подсказывает, что выбраться живым отсюда — миссия не из легких, учитывая весь серьезный настрой этого непонятного человека, с которым он знаком не больше часа. Они в крайне невыгодном положении, куда не беги — наткнешься на сумасшедших сектантов, о количестве которых остается только догадываться.       Проповедник был совершенно не похож на Джина: черты лица, вьющиеся волосы, взгляд, манера речи и язык тела — все противоположно брату. Тэхен вновь натягивает ворот водолазки до подбородка, скрывая свое «клеймо».       — Чего ты добиваешься этими жалкими потугами? — продолжает провоцировать Сокджин. Намджун молча смотрит на него, подмечая, что рана не так серьезна, но должна доставлять массу боли, судя по тому, как сильно он потел. — Ты ведь всегда наблюдал за мной, так зачем ты вовлек в это полицию, раз хотел разобраться со мной сам?       — Но... Ведь так было совсем скучно? Мне было забавно наблюдать за твоим смятением и паникой, как только ты разлучился со своим Намджуном. Что такое? Он так для тебя важен, братец? Я хотел, чтобы ты сам ко мне пришел, вспомнил обо мне, озаботился мной. Позволив задержать Намджуна, я смог проверить твою привязанность к нему и убедиться, что он идеальная наживка. А дальше... было несложно. У меня везде есть свои глаза и свои руки. Взор господня — вездесущ.       — Смешной ублюдок. Мнишь себя богом? Ты?       — А вот сейчас я не покажусь тебе таким смешным, — в его словах действительно была правда. Тэхен берет со стола нож и опасно приближает к лицу Намджуна. — Как считаешь, какова на вкус его сладкая щечка? Мне даже жаль, что первым его отведаю я.       Тэхен доволен результатом более чем. Лицо Сокджина просто парализовало от избытка ярости — он даже не смог бы сейчас моргнуть. Глаза изголодавшегося животного, у которого перед носом отбирали желанный кусок еды, сочились кровавой жаждой. Проповедника трясет от нетерпения, что он не мог позволить себе сдерживать дрожь в конечностях и лицевых нервах, давших сбой от экстаза предвкушения живой плоти с привкусом сладкой безысходности соперника за добычу.       Намджун даже не успевает уследить момент, когда его щеку внезапно оттягивают, зажав указательным и большим пальцем, а после — пожар расползается по лицу. Он не сразу понимает, что у него только что отрезали часть щеки. Не успев опомниться, поднимает голову к стоящему рядом Тэхену. Намджуну удается лицезреть тот момент, как собственный кусок щеки с кровью проскальзывает в рот.       Проповедник с нескрываемым возбуждением на лице облизывает губы, прожевывая жесткую сырую плоть, смотря прямо в глаза Сокджину. Он даже не мог представить, какой хаос породил в его голове, считавшего, что судьба Намджуна быть съеденным им. Другие варианты даже не рассматривались Сокджином. Тэхен и близко бы не смог приблизиться к тому желанию, которое разрасталось в нем неистово и бескомпромиссно днем ото дня, пока он был рядом с Намджуном.       — У тебя получилось обратить на себя внимание, — говорит Сокджин, уставившись на Намджуна претерпевающего боль и раскусившего губы в мясо. — Даже гостям своим не предложишь угощения?       Тэхен довольно сглатывает разжеванный ком и вытирает с подбородка кровь рукой. Становится гораздо вкусней именно так: поглотить часть от человека перед его глазами и брат, чьим вниманием он полностью овладел. Сокджин теперь готов распотрошить его самым отвратительным образом, когда как пару минут назад даже не воспринимал всерьез. Ведь Сокджин, вероятно, откладывал этот момент на самый последок, приберег на конец самое вкусное, усиливая свой аппетит. Но его безупречные планы были грубо нарушены.       — Было вкусно. Какую бы часть попробовать следующей? Предоставлю этот выбор тебе, мой братец. Выбирай. Протеин с глазных яблок? Может, филе с грудины? Или предпочитаешь вырезку?