Изнутри сознания хищника

      Раздражает. Раздражает до скрежета в зубах. Само существование второй половины самого себя. Как лишний кусок плоти, свисающий с бедра, так и просится быть вырезанным с тела, но оно продолжало вновь и вновь расти, возвращаясь в первоначальную форму, не давая надолго о себе забыть. Этот нарост продолжает цепляться за свое жалкое существование изо всех сил. Со временем у него прорезались ручки и ножки, продолжая формироваться в нечто похожее на человека с глазами. Сокджину хотелось задавить эту форму жизни сейчас же, отодрав от собственного тела с мясом.       Как бы поступил любой другой человек, попади к нему в руки «нечто», напоминавшее собой маленького поросенка, который был настолько слаб, что каждый вдох был для него непосильным трудом? Новорожденный был готов уже погибнуть, окончив свои муки. Как бы поступили другие люди? Сокджин бы предпочел сжать его между своих сцепленных рук, пока не прекратятся страдания несчастного существа. Для него это благодетель — перешагнуть за черту, за которую люди и смотреть боятся.

Но несмотря ни на что, свинюшка чудом выживает.

      Сокджин обнаруживает, что этот лишний кусок плоти пульсирует, принимая форму, равную по размеру с самим собой. Нужно обрубить это поскорей, задавить окончательно, пока не стало слишком поздно.       — Намджун… — голос Тэхена прорывается сквозь болевые вспышки и громкую пульсацию в ушах. — Ты все продолжаешь заливать, что убиваешь во благо, избавляя этот мир от мусора. Эдакий «санитар». Жалкие оправдания, ведь ты не брезгуешь и убийством детей. Тебе нужны эти оправдания, чтобы продолжать существовать. В отличии от тебя, я не страдаю лицемерием.       — Хочешь сказать, ты действительно веришь в свою божественность? — насмехается Намджун. — Полный псих.       Тэхен действительно безумец, каких еще поискать. И Намджуну совершенно не хочется связываться с его безумством. Что может быть хуже безумия, обвязанного слепой верой в свою избранность?       — Познать Бога могут лишь мученики, прибывавшие между двумя мирами, прикоснувшиеся к свету в момент пика боли. И тогда я понял… это я! Я готов донести слово Бога людям, меня избрали. Правда в том, что людям нравится страдать и видеть страдания других, им нравятся все эти новости с места катастроф, кадры с ДТП, репортажи с горячих точек и несчастные беженцы. Люди все это любят. Голод, война, болезни, жестокость. Какие новости побегут смотреть поутру? Что там случилось ужасного за прошлый день, какая знаменитость умерла от передоза, кого-то зарезали поздней ночью, объявился новый серийный маньяк. Они все это читают с придыханием и горящими глазами. Никому не интересно читать статьи со счастливым концом. Люди готовы создавать эти страдания искусственно. Страдать, страдать, страдать. Они не могут иначе. Люди еще любят делиться своими страданиями с другими. Готовы меряться, кто же страдает больше, кто сильней болеет и у кого жизнь сложилась несчастней. Что же мне остается? Только дать то, о чем они так просят. Не оттого ли это, что мы рождены, чтобы испытывать муки? Они есть в нашей жизни, потому что мы позволяем этому существовать в нашем мире. Любые войны и голод можно было бы прекратить в одночасье, если бы нам они были не нужны.       — Да у него крыша поехала, — шепчет под нос Сокджин, действительно удивленный, что это все, к чему он пришел.       — Люди, следующие за мной, готовы платить мне, чтобы испытать еще больше страданий. Им нужна очередная доза. Они платят мне всем, что у них есть: сбережениями, имуществом, собственной плотью — только дай им еще мучений. И я ласкаю их словами: только мученики познают Бога. Всего лишь говорю им то, что они хотят услышать. Люди ликуют, поклоняются и целуют мои перстни, отдают все и себя в том числе, чтобы испить каплю моей крови, съесть клок моих волос. Они любят это. Любят меня — их мучителя.       — Мученики, говоришь? Я знал одного такого человека, который так сильно любил это. Наша мать. Она готова была стерпеть все, любую жестокость, лишь бы остаться с ним рядом. Ей даже не нужен был ты, — говорит Сокджин, — ее ребенок. Она готова была отдать тебя на растерзание, лишь для того, чтобы не разрушать свой образ жертвы. Ведь ее жизнь стала бы еще несчастней, страдай еще и ее дорогой сынуля.       — Разве это была только моя мать? — поворачивается к брату Тэхен. — Она была и твоей матерью, как бы ты ее не презирал.       — Верно. Поэтому моим долгом было избавить ее от этих мук. Не бойся, жертва матери была оценена по достоинству, — для Сокджина истинное удовольствие наблюдать за этим ужасом на лице. — Знаешь, она могла бы выжить.       Здесь всегда было немного сыро и воняло плесенью. Старый вентилятор ужасно скрипит, при каждом обороте осиливая ржавчину. Единственная лампа мигает время от времени, на мгновение погружая во тьму. Вокруг разбросаны книги, осколки посуды и старые игрушки. Сокджин ненавидел сюда спускаться, вспоминая об этом месте, на лице невольно появлялась гримаса отвращения. Ведь он не мог иметь ничего общего, ставиться даже в сравнение с этим грязным местом, до которого можно было добраться, всего лишь спустившись по лестнице вниз. Вглубь подвала.       Сокджин стоит у старого матраса на полу с темными коричневыми пятнами, были и более свежие — багровые. В бликах глаз отражается дрожащее в агонии тело, мало опознаваемое матерью, которую он знал. Он и не припомнит, чтобы видел эту женщину без единого синяка или бинтов. Всегда с гипсом, с темным пятном под глазом, с рваными ранами от зубов, словно животного, или зашитой бровью, иногда и с костылем. Сокджин не знает, как она выглядит без этого. Но… он помнил, как улыбка никогда не сходила с ее лица, несмотря на боль, как трепетала каждый раз от страха, смотря на отца, но вместе с тем… обожала и боготворила.       И вот изуродованное тело, мало напоминавшее ее даже в самые плохие дни. Сокджин с интересом наблюдает, как стекает на пол кровь: тоненькой струйкой с пальца, откуда слезала мякоть с кости. Грудь тяжело вздымается: ей трудно и больно дышать со сломанными ребрами. Ноги усыпаны темными гематомами, а живот вздулся так сильно, словно мяч. Черные волосы слиплись от крови в плотные комки, а лицо… будто собрали из разных кусков плоти — порванное и мятое. Лицевые кости раздроблены, а белки глаз налиты кровью. Сокджин удивлен, что она еще способна держать себя в сознании. Мать смотрела на него широко раскрытыми глазами, в них читалась мольба о помощи и страх перед смертью. Именно сейчас она понимает: вот и конец. Она умирает, вот так просто. Тянет свою изуродованную руку к сыну, чтобы не быть совсем одной и покинутой. Ее любимый младший сын опять сбежал, за что ей каждый раз приходилось платить. Но сейчас она чувствует, что Дэхен больше не вернется. Он покинул ее, оставил в этом доме совсем одну, на этот раз навсегда. Дэхен был для нее успокоением и единственным светом, лучом в этой темноте из страха, насилия и грязного порока. Если его теперь нет…       Сокджин так и не прикоснулся к протянутой руке, и она безжизненно упала на пол. Жизнь померкла в ее глазах, наполненных слезами боли и сожалений. О чем она думала? Ему действительно было интересно. Он еще долго простоял рядом с ней, рассматривая мертвое тело до мельчайших деталей, продолжая прокручивать в голове взгляд матери перед тем, как потухнуть, ее последний вдох. Рукоятка кухонного ножа торчала из ее горла. Это убийство вышло случайно, но таким естественным образом. Если бы Сокджин не вонзил в нее нож, она могла бы протянуть до прихода отца. Отец бы не дал ей умереть, ни за что.

«Я люблю ее», — продолжает звучать в голове нежный голос отца. Такова ли любовь? Столь ли необходимо обрезать крылья любимому, навсегда заточив в клетку?

      Теперь Сокджину интересно: что же произойдет обруби он эту связь? Эту тяжелую цепь, скованную из боли и криков. Улыбка засияла на лице от предвкушения, сердце забилось чаще. Он только что нашел отличный материал для съемки нового фильма. Понравится ли он Юнги? Уверен, что да. Установить камеру и настроить свет получается гораздо быстрее, сегодня по-особенному не терпится. За видео свежевания учителя Ли они получили большой отклик, собрав хорошую сумму. Людям такое нравится: наблюдать за жестью, сидя в своей комфортной комнате, пить за этим делом горячий кофе, в мягких тапочках и халате. Теперь их ожидания еще больше. Они, анонимные зрители, хотят больше, жестче, отвратительней. Проверить себя, какую мерзость они готовы выдержать.

Раз зрители просят — им остается только выполнить их порочные желания и фантазии.

      Сокджин тащит за руку безжизненное тело матери к центру комнаты, на полу уже расстелена полиэтиленовая пленка. На его лице маскарадная маска, одежду защищает дождевик. Когда камера включается, в объективе видна надпись «room №13», написанная свежей кровью матери на спине дождевика.       — Начнем шабаш?

«Мама… Я не дам тебе умереть так бессмысленно. Если потребуется, придам этому смысл сам».

      Отец вернулся с работы к семи часам вечера, совершая привычные ритуалы. К этому времени его всегда встречала экономка и звала за стол. Но в этот раз дома стояла тишина.       — Джин, где все? Ни Енсу, ни садовника я не вижу, — интересуется отец, найдя сына в столовой, стол был уже накрыт.       — Я дал всем выходной и отпустил к семьям на сегодня. Проходи, отец. Я взял на себя смелость приготовить нам ужин. Надеюсь, он придется тебе по вкусу. Мы так давно не ужинали все вместе за одним столом.       От Сокджина не укрылось то, как отец замешкался, раздумывая над его словами. По его лицу было видно, как он пытался понять в чем же дело, что не так с необычным поведением сына.       — Раз ты так постарался, я попробую, — улыбается отец и садится за стол. Джин сегодня его обслуживает, поэтому наливает ему вина в бокал и накладывает в тарелку. — Спасибо, — благодарит мужчина и дожидается, когда Джин сядет за стол, чтобы начать есть.       Они действительно были так похожи, что это даже пугало. Похожи больше, чем отец и сын.       — Как тебе? — интересуется сын, отрезая кусок от мяса в своей тарелке.       — Неожиданно вкусно. Когда ты научился готовить? — спрашивает отец, отправляя в рот еще один кусок. Это было действительно вкусно без прикрас. Джину удалось приятно удивить сегодня.       — Я попросил научить меня Енсу. Кулинария довольно увлекательный процесс, мне захотелось попробовать себя в этом. Нашел этот рецепт в поваренной книге у нас на кухне.       — Вот как.       Дальнейший ужин проходит в молчании. Для них это было вполне нормально, оба не любили пустые разговоры, созданные лишь наполнить пространство звуками. Промокнув губы салфеткой, бросает короткий взгляд на пустую тарелку отца. Он все доел, до единого кусочка. Сокджин впервые столкнулся с такой проблемой, как пытаться сдержать глупую улыбку.       Нет на свете лучше чувства, чем величие от знания тайны, доступной только тебе одному. Не это ли коварство? Раскрыть тайну в наиболее вкусный момент?       После ужина отец раскуривает сигарету, допивая вино, — как и всегда после ужина. Джин решает убрать со стола, пока отец направился на кухню за льдом, решив выпить чего-нибудь покрепче. Этот день все более и более отличался от остальных, все шло не так, как обычно. Подойдя ближе к холодильнику, мужчина замечает это выбивавшееся отличие. И он бы очень хотел ошибаться в этот момент. С дверцы морозильной камеры торчал черный клок нитей, очень напоминавших человеческие волосы.       Он не хотел все так заканчивать, это было не тем, что он планировал. С морозильной камеры на него уставилась голова жены, матери его детей. Ким Джиун думал, что после ужина спустится к ней и залатает, как всегда и бывало. После жестокого избиения всегда следовала забота и любовь, она и сама знала этот негласный порядок. Именно поэтому и терпела истязания, ведь за этим следует награда. Но всего этого уже не будет, пришел конец этим играм. И кто бы мог подумать, что обрубит их именно сын.       Странно и непривычно при мысли, что подвал их дома теперь пустует. Там нет теперь ни ее, ни Дэхена. Они остались только вдвоем.       — Я подумал… — раздается за спиной голос Джина. Отец продолжает смотреть на отрубленную голову в морозильнике. Белки глаз покрылись инеем, волосы и ресницы красиво заснежены. — Я подумал, что будет непочтительным вот так ее оставить. Придать земле — такая растрата. Она бы не была против. Ведь она любила нас. Переживи эту утрату со мной, пап. Таким образом.       Ким Джиун прикрывает глаза и думает: «Я вырастил монстра, с которым не смогу совладать».       — Ты врешь… Я не поверю ни одному твоему лживому слову. Кто, если не я, знает о твоих способностях лжеца, — говорит проповедник, вскидывая свои влажные волосы.       — Твое право — верить или нет. Эта сучка все равно бы сдохла, рано или поздно. Имеет ли вообще значение как именно? А так… она стала отличным ужином и материалом для… — не успевает договорить, как его грубо прерывают, заехав по челюсти. У проповедника действительно тяжелая рука. — Я не понимаю, чего ты пытаешься добиться от меня теперь? Мольбы о прощении? Чего ты хочешь от меня? Месть — как это банально.       Тэхен тяжело дышит и вновь скидывает волосы с лица. Он говорит:       — Тебе есть, что мне дать. Равноценно твоим поступкам, — глухо смеется и продолжает: — Я возьму у тебя Намджуна, а затем… скормлю тебя своим последователям, как ты говоришь, сделал с нашей матерью, и многими другими. Живьем.

***

      Голова все еще, будто плавает, протекает достаточно времени, чтобы сориентироваться в пространстве. Чимин очнулся полностью нагим в стоге сена, ощущая себя хуже некуда. Головокружение и тошнота были преобладающими ощущениями, не улучшало состояние и омерзительная вонь здесь. Младший агент все же прочистил свой желудок пару раз, но лучше не стало. Он мог бы еще долго управляться со своим поганым самочувствием, но нужно разобраться с насущными вопросами. Во первых, что это за мерзкое место, куда его забросили, как мешок с мусором.       Само пространство, в котором он оказался, больше напоминает стойбище для животных на фермах. Встав во весь рост, убеждается в этом, выглянув за ограду: в оба ряда были такие же станки вдоль всех стен. Но ни с его, ни с той стороны никто не подавал признаков жизни. Никаких звуков жизнедеятельности фермы, только мертвая тишина. Улизнуть отсюда было бы проще, не будь нога прикована цепью.       — Да где же я, черт возьми!       Спустя несколько безуспешных попыток выбраться, Чимин слышит приближающиеся шаги и голоса. Двое.       — Ты в свинарник? — говорит первый голос.       — Да, сестра сказала покормить свиней. Она занята, — отвечает ему второй мужчина.       — Слушай… можно мне с тобой?       Следует небольшая пауза, прежде чем заговорил второй.       — Зачем это?..       — Ну… мне захотелось немного поразвлечься. Я недолго, честно. Ты даже не успеешь всем корм разлить, — умоляюще просит мужчина, в голосе прослеживалось нетерпение.       — Ладно. Но никому ни слова, особенно сестре Им. Если проповедник узнает… — голос слегка дрожит в конце, при упоминании проповедника. — Я не хочу вслед за тобой остаться здесь.       — Понял, понял я.       Двое проходят внутрь, звеня чем-то в руках, Чимину этот звук напоминает оцинкованные ведра. Он решает прикинуться бессознательным, чтобы проследить за ситуацией. Чуть приоткрыв глаза, начинает наблюдать за происходящим.       Большие грязные сапоги останавливаются перед каждым станком и мужчина выливает содержимое ведра, порционно лопатой.       — Жрать, свиньи! Время жрать! — громко кричит он, стуча по ведру лопатой.       Чимин с трудом удержался, чтобы не прикрыть рот рукой, в попытках сдержать свой громкий вдох от увиденного ужаса. В этом свинарнике содержались отнюдь не обычные свиньи. Для него сейчас стоит больших усилий проглотить обратно рвотные массы из желчи, рьяно рвущиеся наружу, начинающие жечь носовые пазухи в поисках выхода.       — Блядь! — кричит мужчина, обронив случайно ведро. Оттуда скатилась жижа розовато-красного цвета. И если приглядеться, можно было увидеть в этой массе бледную ушную раковину, на которое грузно наступили. — Вот черт!       — Эй, а чем их кормят?       — Чем же еще кормить свиней? Кашей из остатков. Перемолотые органы, пальцы, стопы, гениталии — все, что не нужно. А что с ними будет то? — смеется он. — Они все равно не чувствуют вкуса и ни черта не разбирают, только глянь на эти морды. Жрут, что не дай. Могут и руку откусить, если зевать будешь.       Чимин с замиранием наблюдает, как из каждой стойки высовываются головы с провалами вместо глаз, вокруг глазниц значились глубокие, уродливые шрамы, будто бы их выковыривали ножом. «Свиньи» широко открывают свои рты с отрезанными под корень языками, чтобы жадно поглотить эту массу, даже не разжевывая. В их глотки отправляются чья-то размолотая в блендере толстая кишка, раздробленные в порошок кости кисти и хрящи ушей, где-то плохо размельченные ногти царапают стенки горла, а куски от пениса тяжело даются зубам — резина, которую так и проглатывают целиком.       Одна пара сапог, вымазанная в дерьме и грязи, разворачивается в его сторону. Чимин спешно закрывает глаза, притворяясь спящим, лучше бы вообще мертвым. Но у него не получилось не привлекать к себе внимания. Унять дрожь в теле — непосильная задача сейчас, после всего увиденного.       — Смотри-ка! — оживился один из них, по голосу Чимин определяет, что это тот самый, который так просился в свинарник. — Эта свинка еще не обработана? Только посмотри, какая прелесть! — тяжелыми шагами подбегают ближе, пока не останавливаются у самого ограничителя.       — Что? — встрепенулся другой. — Сестра ничего не говорила о нем. Кто притащил новенького? А знаешь… мне как раз велели одну свинку разделать к ужину.