Падение
7 апреля 2022 г., 11:10
Мама всегда говорила: «Все, кто снаружи — грязные свиньи. Тебе никто не нужен, кроме меня». Она пыталась защитить меня от всего. Ее любовь душила меня и причиняла боль, как и любовь отца к ней. Глубоко в душе она хотела, чтобы я страдал так же, был привязан к ней, не смел покидать. И мама притворилась, что не замечает моей боли, незаметно ликуя. Вероятно, она чувствовала облегчение от того, что плохо не только ей. Чувствуя боль, люди стремятся причинить ее в таком же размере другим. Связи и узы — то, что делает нас людьми. Эмоции — отличительная черта. Мы стремимся поделиться всем с другими, не быть одинокими, оставленными со своими эмоциями наедине. Хорошее или плохое — люди хотят разделить это.
Иногда узы создают только боль.
Воздух отрезается на вдохе, когда кожа разрывается на части. Перед глазами меркнет все, ослепляя белой вспышкой, словно стирая все на своем пути: мысли, прошлое, настоящее, будущее. В этот момент ты — никто. Лишь белый свет на одно мгновение. Лезвие не останавливается, продолжает разрезать любое сопротивление из кожи. Пылающая алая кровь скатывается по дрожащему телу, преодолевая выпирающие ребра, и пропитывает ковер собой. Вспышка проходит, возвращая в этот бренный мир. Жесточайшая реальность сотканная из одних мук.Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно.
— А-а-а-а! Хватит! П-прошу! Остановись! Мне больно! Грудь горит невыносимым жгучим чувством, словно заживо пожиралась пламенем, и это пламя не потушить никогда. Каждое движение ножа отдавалось острым жжением по груди, затем и задевало все нервные окончания по телу. Боль овладевала им полностью. Это была настоящая пытка. Каждая секунда ощущалась целым месяцем.«Почему никто не слышит моего крика?»
— Перестань! — кричит Дэхен и толкает брата коленом в живот, начиная брыкаться на месте, поздно заметив внезапное тепло разливающееся все сильней. Воздух больше не поступает. При попытке что-то сказать — только мерзкие слуху хрипы, издаваемые с невероятным усилием. Холодно. Холод подбирается к нему постепенно: с кончиков пальцев, подползая ближе и ближе, скользя по конечностям. Испуганные глаза, пропитанные неподдельным ужасом и страхом смерти, уставились на расплывчатое лицо брата. Сокджин обрызган кровью так сильно, но продолжает сжимать горло, кровь сочится меж его сжатых пальцев. Его глаза… холодные. Дэхен продолжает смотреть на лицо брата в собственной крови, в глазах которого не было страха — только пугающий блеск и воодушевление. Сокджин ждал. Он боялся пропустить тот самый момент, случайно моргнуть. Эти жаждущие глаза впились в него, ожидая, что будет дальше. Выживет ли он. «Для грязной свиньи подобающее ей отметина», — говорил брат, пока вырезал это слово на груди ножом. Было ли ему так же больно? Или его желание причинять боль другой сущности? С дрожащими ресницами Дэхен пытается держать глаза открытыми. Зрачки чуть закатываются кверху, он видит перед собой эпизоды, оставившие в нем наиболее сильные эмоциональные отметины. Эти пятна воспоминаний: краткие моменты, как нестабильно скачущая картинка на пленке фильма, про которые он успел забыть, но они снова всплывали. Там были брат и Юнги, стоявшие в сарае. Дэхен подглядывал за ними. Он наблюдал за ними со спины, с интересом прильнув к стенке фасада, всматриваясь между досками. Эти двое всегда ходили вместе, походили на братьев-двойняшек, куда больше, чем настоящие. В сарае было слишком темно, брата и Юнги было хорошо видно из-за белых рубашек. На полу, под их ногами, в том темном углу, Дэхен видел… чью-то отрезанную по локоть руку. И то, как Юнги наклонился над ней с камерой в руке. Темный зрачок между досок продолжал подсматривать за двумя мальчиками. Он не мог ошибиться. Это была человеческая рука. Настоящая. Длинные ресницы подрагивают, глаза слезятся, но Дэхен не может их закрыть. Юнги меняет угол съемки, закрывая ногой ту часть руки, которая так интересовала — начало обрубка.«Я хочу видеть».
Тогда больше всего хотелось получше разглядеть основание руки с настоящей кровью, ту часть с распиленной костью.«Как она была отрезана? Это сделал брат? Чья она? Этот человек… жив?»
Снова это чувство. Оно возникало при мыслях, которые Дэхен старался контролировать. Точней, не думать вовсе. Но… Опускает взгляд вниз, на свои штаны с выпирающим бугром на ширинке. На ткани медленно проявлялось мокрое пятнышко. Дэхен снова заглядывает в сарай через щель. Юнги все еще снимал на камеру руку, в один момент Сокджин двинул ту самую руку на земле палкой. На ум приходит только один подобный случай, когда он впервые испытал подобные ощущения. Дома был небольшой свинарник, как раз за этим самым сараем. Маленькому Дэхену было скучно весь день сидеть внутри маленькой каморки в подвале, поэтому он выбирался исследовать живность на их маленькой ферме за домом: наблюдал за лошадьми, курами и свиньями. В один из дней Дэхен случайно застал, как отец забил свинью топором. Он помнит, как застыл тогда на месте, не в силах отвернуться от мерзкого зрелища. Отец подвесил мертвую свинью и разрезал ей брюхо, удаляя кишечник. Дэхен наблюдал за процессом из кустов. Тело среагировало внезапно, он не успел и ничего понять, как оказался уже рухнувшим коленями в землю. Наблюдая за убийством свиньи, Дэхен впервые испытал оргазм. Он заставал отца за убоем еще ни один раз. Почему-то отец всегда сам занимался этим, не подпуская к этому делу прислугу. Возможно, он так выпускал пар или свои садистские наклонности. После нескольких таких «представлений» на открытом воздухе Дэхен понял, что его возбуждает вид крови. И он быстро пристрастился к этому делу. Иногда он специально ковырялся в ладони острием ножа, чтобы мастурбировать прямо с кровью. Только спустя годы, он понял причину своего сексуального отклонения. Все случилось еще тогда, когда Сокджин и Юнги вломились к нему с камерой. А дальше произошло что-то, что поменяло все. Он до дрожи боялся вспомнить все детали произошедшего, да и не мог, если честно. Словно сознание выстроило крепкий барьер, оберегая от потери рассудка. — Какого черта… у тебя эрекция… — удивленно говорит Сокджин, продолжавший сжимать кровоточащую рану на шее. — У тебя стоит в такой момент? Сокджину почти смешно от всей этой ситуации: Дэхен может умереть от пореза, который он ему случайно оставил, у него на груди вырезана большая кровавая надпись, и у него мощный стояк, упирающийся прямо в собственного брата. Не придумать ситуации абсурдней. Интересно. Юнги уже побежал за взрослыми, чтобы помочь Дэхену. А жаль — Сокджин бы снял это на камеру. «Сколько времени еще продержится этот хлюпающий пацаненок?» — думает Сокджин. На шее остался уродливый шрам, как и отвратительная надпись на груди. Дэхен прикасается к груди через бинты и шипит — все еще немного болело. Глотать было практически невозможно. Никто из взрослых не спросил об этом инциденте. Отец сказал Джину: «Хорошо, что все разрешилось и никто не погиб». Ему позволили занять одну из гостевых комнат, пока раны полностью не заживут. Так тепло. Мягкая постель и чистые простыни, много света из больших окон. Дэхена такая благосклонность к себе пугала и заставляла тревожиться сильней. Он боится, что в любой момент к нему зайдет брат или еще кто. К счастью, к нему наведывалась лишь прислуга, принося еду или протирая тело от пота — отец прописал постельный режим, чтобы не разошлись швы. Так Дэхен и проводил дни, целыми днями пялясь в потолок или на улицу за окном.Нужно бежать.
Дэхен мечтает начать новую жизнь, ведь его и так никто не знает — он, наконец, обретет личность и право на существование. За такие мысли его бы выпороли до полусмерти. Дэхен понимал многое и был совсем неглупым ребенком, а умение выживать — основной навык, полученный в стенах этого дома. Главное, чего ему не хватало — сила. И Дэхен понимает, что ему необходимо ее во что бы то ни стало обрести. Он считал, что все, что с ним сейчас происходило — плата за слабость. Дэхен ненавидел себя за то, что не может защитить ни себя, ни мать. Его продолжают преследовать эхом мужской смех: презирающий, втаптывающий в землю, заставляя съеживаться, ощущая себя насекомым, прятаться по углам. С силой жмурится, чтобы прекратить слышать этот ненавистный смех, не замечая, как начинает сам смеяться в ответ, несмотря на боль. — Вижу, ты поправился, раз у тебя такое хорошее настроение. Смех резко обрывается. — Поделись со мной, что тебя так рассмешило? — спрашивает у порога комнаты и проходит внутрь. Мальчик слышит приближение по шагам, так и застыв на полусмехе. Изменилось только выражение глаз. Дэхен переводит взгляд с потолка на человека, остановившегося у кровати. — Не смотри на меня так напугано. Ты ведь знаешь, я не причиню тебе вреда, — взрослая и сильная рука тянется к нему, отражаясь в этих больших глазах, наполняемых слезами. — Ну-ну, чего ты плачешь, Дэхен? — поглаживают по голове, но это только сильней пугало. — Дедушка Мин… — Тише, не говори. Побереги свое горло, — аккуратно снимает бинты с шеи, осматривая почти зажившую рану. — Да, совсем скоро боль пройдет. Извини, я пытался зашить в лучшем виде, но шрам все равно будет довольно большой. Разрез был неуклюжим и рваным. Мин Юджон молча меняет бинты на теле мальчика, замечая, как тот затих и подрагивает, спрашивает: — Скажи, Дэхен, ты боишься меня? Дэхена каждый раз пробирал мороз по коже при одном взгляде на лицо этого человека. Он боялся его больше, чем отца. Доброжелательная улыбка на старческом лице никак не вязалась с его глазами: с темными зрачками, которые можно было разглядеть через низко опущенные ресницы, морозящими внутренности; в них было что-то, предостерегающее об опасности, заставляющее заработать все инстинкты. Слезы сами проступали каждый раз, когда Мин Юджон прямо заглядывал вот так в глаза. Хочется убежать отсюда подальше.***
— Хватит болтовни, братец. Настало время… шабаша? Так вы это называете? «Шабаш?» — про себя повторяет Намджун, не понимая о чем речь. — К сожалению, мы не посвящаем в такие детали актеров наших фильмов. Не хотелось бы тебе посмотреть на собственный ролик? Он до сих пор должен хранится там, как и фильм с нашей мамой, — говорит Сокджин, выглядящий спокойно. Его взгляд медленно скользил с проповедника на Намджуна, останавливаясь на ноже, сжатом в руках у первого. — Я много чего нарыл о вас. Не об этом ли ты? — Тэхен коротко хмыкает и достает из внутреннего кармана черную карту. Обычно расслабленные глаза проповедника сейчас были широко распахнуты и напряжены, белки глаз красные от того, как нечасто он моргал. На черной карточке деликатным шрифтом выведено белым «13». Тэхен переворачивает ее, показывая на обратной стороне код из четырех цифр. — Удивлен? Членство получить оказалось не так то просто, но тем не менее — возможно. — Неужели ты… — Верно, — улыбается Тэхен и взмахивает руками. — Я постоянный член клуба «13»! Правда, свое видео я не искал — навел бы на себя кучу подозрений от администратора, а мне совсем не нужно, чтобы моя личность была раскрыта. И раз уж я выложил все карты… начнем? — Ты хочешь начать трансляцию? Действительно. Это позабавило бы всех — увидеть на экране беглых убийц. Будет настоящий экстаз. Не это ли то, к чему стремятся киноделы — вызвать наибольшую бурю эмоций? — в голосе Сокджина прослеживается издевка, словно он до сих пор видел перед собой того самого мальчика, жившего у них в подвале. Взгляд уходит в сторону и он пытается подавить улыбку. «Кто бы знал, что так все обернется?» — Да, я мог бы так и сделать, но знаешь… нехорошо выставлять напоказ семейные проблемы. Это для меня нечто личное и сокровенное. К тому же, мне совсем не хочется привлечь внимание администратора, раз ты будешь в кадре, — по Тэхену видно, что он говорил серьезно, ведь крупные неприятности вовсе не нужны. Ему хорошо на своем месте. — Поэтому… — разворачивается на пятках и стремительно приближается к Намджуну, — я просто вырежу его сердце! Рука Тэхена с ножом так сильно замахивается, что прогибается за спину. Его лицо в этот момент — безумно. В полумраке блестят белки глаз проповедника и его обнаженные зубы из широко раскрытого в стороны рта. Намджун смотрит на него снизу, на эту темную фигуру, надвигающуюся на него с дикой скоростью. В этот момент Намджун даже не успевает ни о чем толком подумать, хотя хотелось бы. Голова вибрирует от знакомого острого чувства, посылающего сигналы к бегству, но тело плотно привязано. Он сам не успевает толком понять, как так вышло, что он уже оказался на полу, в последний момент с силой толкнувшись в сторону от смертельного удара ножом. Намджун видит перепуганное лицо Сокджина, лежа на полу, и секундой после — громкий выстрел пистолета. Нож, ранее сжатый в руках обезумевшего проповедника, падает на пол. Затем крик. — Черт! — кричит разъяренный Тэхен с разметавшимися волосами, сжимая свое простреленное плечо. Сотрясаясь от жгущей боли, он поднимает взгляд на того, кто посмел помешать ему. — Ты… Ты! — крик смешанный с яростью и болью. Лицо уродливо исказилось ворохом эмоций. — Стоять! — кричат ему, держа под прицелом. — Двинешься — прострелю голову, — смещает прицел с района грудной клетки и метит прямо в лоб. В ответ лишь истерично смеются, возможно, в самом деле это помогает заглушить боль в ране. — Ты… где так успел измазаться в крови? — Тэхену действительно интересно. У Чимина дрожат кишки от этого взгляда по себе. Запах крови — просто отвратителен. У него вновь порывы вывернуться наизнанку. Это запах забитого животного, запах живого организма, его едкого страха, плоти, и теперь кровь на коже погибала, сохла, прилипала и образовывала пленку. Стянутая кожа под засохшей кровью просит почесать, начиная раздражаться. И он хотел бы снять с себя всю кожу, лишь бы избавиться от этой мерзости поскорей. Глаза мутно смотрят перед собой, упрямо удерживая прицел, а этот взгляд перед ним… продолжает лезь в желудок. — Отойди от стола! — дает команду Чимин, взмахивая головой, указывая в сторону. Ему очень помешает стол, если Ким Тэхен решит его как-то использовать для бегства или укрытия. За это время он оценивает ситуацию. «Что тут, черт возьми, творится? И что здесь делают эти двое?» — думает Чимин, пытаясь придумать выход из ситуации. Ему повезло, что беглецы связаны, иначе ему бы пришлось несладко. По всей видимости, Ким Тэхен намеревался расправиться с ними. Чимин до сих пор не очень понимает, что здесь делает Намджун, тот, кто должен быть сейчас за решеткой. Как и удивляет, что нашелся беглый Сокджин. Он не может упустить шанса задержать всех троих — сейчас это стимул, позволяющий находить в себе силы и не думать о постороннем. Единственное напоминание — запах крови и его рабочий костюм, неприятно липнущий к окровавленной коже. Фиолетовый галстук торчит из нагрудного кармана пиджака. Несказанно повезло, что от одежды и вещей не успели избавиться. Проповедник часто дышит, стараясь плотнее прижать ладонь к пулевой ране, пот с него льет градом, с кончиков пальцев кровь разбивается о пол. Он медленно отходит от стола, наблюдая, как младший агент подходит ближе, не сводя с прицела. Когда он оказался достаточно далеко от стола и пленных, следует команда: — Повернись к стенке и ложись на пол лицом вниз. Не вздумай дернуться. Я свяжу тебе руки за спину, не беспокойся, о твоей ране я позабочусь, — Чимин хватает веревку, оставленную на спинке одного из стульев, кажется, та же, которой связали Намджуна и Сокджина. Убедившись, что двое пленных остаются на месте, агент подходит ближе к проповеднику, чтобы завязать его руки одной своей левой. Одной рукой Чимин провозился дольше, все было бы проще, возьми он с собой наручники тогда с машины. Но кто бы мог подумать, что тот визит в магазинчик у гор закончится вот так? Наставник всегда учил, что следует быть всегда наготове, иначе можно сильно пожалеть. Тэхен послушно ложится на пол, закусывая губы при резких движениях. Он остается уверенным, что скоро сюда придет кто-то из адептов. Оставалось только подчиниться в этой ситуации и ждать удобного момента. Но… В его планы не входило похищение Пак Чимина. Остается лишь один вариант: младший агент вышел на одного из них. Тэхен не думал, что этот момент наступит так скоро. Он начинал закипать от злобы. — Безмозглые отродья! — вдруг кричит он. — Какой идиот додумался схватить агента и притащить сюда? Следовало убрать без лишнего шума! А лучше — не допускать этого! Ни на кого нельзя положиться! — Тэхен продолжает орать проклятия, пока его руку связывали. Чимин завязал его рану своим галстуком — подарком жены. Нельзя дать ему здесь истечь кровью и не понести наказания за все свои преступления. Чимин не может перестать думать о тех людях в свинарнике, об их прерванных жизнях. Им нужен тот, кого можно обвинить, кто будет нести ответственность за содеянное. На фиолетовом галстуке в горчичную клеточку медленно проявляется пятно крови. «Нужно срочно связаться с Чон Хосоком и отправить сюда наряд», — думает Чимин прямо перед тем, как падает на пол от сильного удара по затылку. Металлический подсвечник падает следом. — Прости, малыш, но сегодня вершить правосудие здесь будешь не ты, — говорит Сокджин, дергая Тэхена за связанные руки, заставляя встать. Тэхен стонет от боли, когда его выдирают с пола, принуждая идти с ними. Сокджин прижал пистолет Чимина прямо к виску Тэхена, в упор. Они выходят из комнаты, оставив на полу младшего агента умирать. Перед выходом Намджун оборачивается на него, думая, что если сейчас ему кто-то поможет, то он сможет выжить. У Сокджина тяжелый удар, как и всегда. Пора уходить отсюда. Они идут по мрачным коридорам, мимо красных дверей, их шаги отдаются эхом. Намджун осматривается по сторонам — это крыло здания не так популярно. Должно быть, это не то место, где жили большинство адептов секты. Намджун идет самым последним, перед ним Сокджин толкающий вперед проповедника; его рука плотно прижимает к себе Тэхена за шею, не давая простора активному сопротивлению, но так передвигаться гораздо сложней. — Веди на крышу, — говорят Тэхену, ощутимо надавливая дулом в висок, — и без фокусов. — И? Какой у тебя план? — заворачивает за угол проповедник, молча ведя к лестнице на главную башню. — Сбросишь меня? И какой в этом смысл? Ты можешь убить меня прямо сейчас. — Я кое-что узнал о твоей милой общине, которую ты сотворил по своему образу. Ты слепил из весьма безобидной секты ужасающее место, которое соответствует твоей гнилой натуре, пониманию о вере. Это место не было таким до твоего прихода. Ты сотворил из нее уродливое и извращенное отражение своей души. — Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Тэхен, поднимаясь по лестнице и оборачиваясь через плечо на брата. — Я закончу все так, как должно быть. Ведь это твой мир, я прав? Не мне здесь устанавливать порядки. Они добрались до башни. Сокджин заставляет проповедника встать на самый край окна. Внизу проходили двое мужчин, которым Тэхен крикнул: — Соберите здесь всех! У меня важное объявление! И не смейте никого отправлять сюда, на башню! — громко кричит их Бог. — Доволен? — уже тише спрашивает у брата, заставившего произнести все это. — Убьешь на глазах у моих последователей? И что тебе с этого станет, братец? — Я не убивал бы тебя, не будь ты так надоедлив. Но все это время ты жил лишь мыслями обо мне, мыслями о ненависти ко мне, о любви ко мне. Ты одержим мной, Дэхен. Скажи честно, что ты хотел сделать со мной после того, как избавился бы от Намджуна? — Съел. — Верно, — улыбается Сокджин. — Все-таки мы делили одну утробу и мы похожи. Мой двойник, моя половина. Ты хотел стать целостным, поглотив меня. Младшие братья всегда стараются походить на старших. А теперь… — Сокджин режет ножом водолазку на Тэхене, обнажая то, что он так тщательно прятал столько лет. Внизу уже собрались все адепты, жадно возносящие глаза к своему Богу, оказавшегося вовсе не таким, каким они его представляли. Они шепчутся между собой в замешательстве: «Что все это значит?» — Что ты чувствуешь сейчас? — продолжает Сокджин. — Когда ты предстал перед всеми обожателями в таком уродливом виде, ведь ты мнил себя их Богом, их спасителем. — Я… какая теперь разница? Я уже был готов к такому исходу. Лучший вариант для меня — не остаться одному, а стать частью… — Тэхен не успевает договорить, вместо слов вырываются хрипы. Губы дрожат, окрашиваясь в красный. Все в точности, как и тогда. Те же чувства, тот же человек.«Круг замкнется вот так? Что ты чувствуешь теперь? Изменилось ли что-то в его глазах?»
Как бы Тэхен хотел сейчас обернуться и посмотреть в глаза своего брата. Ему хотелось, чтобы его взгляд хоть на немного отличался от того, который он видел в тот день. Смерть теперь не кажется ему такой страшной. Самое время со всем покончить вот так. Жизнь оказалась такой бессмысленной штукой, то, как он прожил ее. В итоге он умрет как Ким Дэхен, от рук брата. Он должен был умереть еще в тот день. Сокджин толкает брата вперед, смотря с высоты башни на его падение. Многочисленные руки тянутся к нему, глаза, смотрящие на своего падшего Бога, ждут ответов. Толпа ловит его и аккуратно опускает на землю. Проповедник видит перед собой эти сотни глаз, он тянет руку кверху, словно пытаясь поймать что-то из последних сил. Ему совсем не хотелось наблюдать сейчас эти лица.«Отойдите… Я хочу посмотреть на него…»
— Послушайте все! — кричит сестра Им. Все внезапно замолкают, опустив свои ошарашенные глаза к умирающему проповеднику. — Наш спаситель! Он пожертвовал собой во имя нашего спасения! Не это ли знак? Не то ли спасение наших грешных душ? Это божественное очищение! Очистим же наши души через эту кровь и плоть! Разве не этому наш учитель нас поучал? Он станет нашим проводником ко спасению! Тэхен видит перед собой эти обезумевшие, голодные, дикие глаза. «Такие же были и у меня? Без разницы», — думает он, пока сестра Им вгрызается ему в руку зубами и вырывает кусок плоти, со всей силой сжав челюсти. Кровь стекает по ее подбородку, ее зубы полностью красные. Начался ад. Даже в аду были бы благосклонней, все же, нет хуже демона, чем человек. Эти демоны накинулись все как один, расталкивая друг друга, срывая одежду с проповедника, чтобы урвать себе хотя бы кусок, прикоснуться к нему. Один из адептов достал нож, с криками набросившись на толпу, расчищая себе путь через этот безумный кровавый поток. Они начали убивать друг друга за место быть там, за желанный кусок плоти. Все хотели спасения. Те, кто был у тела, не могли остановиться и поглощали это мясо раз за разом, вгрызаясь зубами, высасывая побольше крови. Последнее, что видел Ким Тэхен — кровавые пальцы приближающиеся к глазам. «Глаза — душа и жизнь человека, его свет. В них отражается жизнь, которую человек прожил, орган, в котором содержится вся духовная энергия человека», — говорил когда-то сам Тэхен. Все глаза его милых «свинок» были съедены им самим, как их языки, которые перечили учению. На каждого неугодного он вырезал клеймо «свинья» на спине, лишая любых прав, как и голоса, зрения. Тэхен отправлял их жить в темноте и страхе, ожидать своей очереди.«Мама, теперь наши души спасены».
