Изнутри сознания хищника

      Вечереет. Небо поглощено густыми тучами, в воздухе ощущается влага и устойчивый запах крови. В этом сумраке они находят нечто такое, что видели впервые в жизни — истинный ужас в лице этих темный тварей, падение человечности и самого образа человека. Они больше походили на стаю гиен, набросившуюся на падаль: рычат друг на друга, дерутся, ходят по трупам — они больше не могут общаться с помощью слов. Всю жизнь Хосок пытался найти ответ на вопрос: откуда берется людская жестокость? Он не хотел признавать, что каждый может обернуться монстром, лишенным всего человеческого. Что есть монстр? Что есть человечность? Как легко ее стереть? Зачем людям необходимы Бог и Дьявол, те, кого можно чтить и бояться? Люди боятся заглянуть в глаза друг другу, остаться наедине с чужой душой. Вот откуда обвинения в грехе, безбожничестве, в одержимости бесами. Вот зачем они верят в этих существ. Они не хотят признавать, что это все сотворил человек — такой, как они. Люди боятся остаться друг против друга.       Громкий выстрел и все замирают на местах. Отдан приказ лечь на землю и не двигаться. Начинается «отлов дикой стаи», один за другим их вылавливают, сажают по машинам, всунув между зуб что попадется. Многие кусались, либо откусывали себе пальцы и начинали их есть. Они словно попали под сильный гипноз, некий транс, откуда не могли выбраться. Никто из них не произнес ни слова. Только рыки животного. Безумие.       — Обыщите все, найдите Пак Чимина! — кричит Хосок, осматривая это сумасшедшее сафари.       Среди трупов они находят большое красное пятно из ошметков и костей. Спецагент подходит ближе, ступая между трупов сектантов на пути. Это оказалось разорванное тело, съеденное почти полностью. На нем не осталось лица, даже глазных яблок не было, как и нижней челюсти с языком. Все, что осталось от тела напоминало те части, которые остаются после удаления всех филейных кусков мяса при разделке. Остается только то, что сгодится на суп. Хосок прикрывает рот рукой, сдерживая рвотные позывы. Даже для него это было слишком.       — Это же… — Хосок изумленно смотрит на оставшиеся пальцы с золотыми перстнями.       Хосок отворачивается от останков и смотрит на сектантов, которых задерживали. Перед собой он видит эту толпу, оставшуюся без своего идола, которого они так сильно боготворили.       — Чонгук, подойди сюда, — подзывает Хосок, закуривая сигарету дрожащими руками, — взгляни.       — Черт! — тут же отворачивается от ужасающего зрелища, подбежавший Чонгук. — Какого черта здесь произошло?       — По видимому, они съели своего проповедника заживо, — указывая на перстни, предполагает Хосок.       — Нашли! — кричит один сотрудник, подбегая к ним. — Пак Чимин! Мы нашли его!       Хосок выкидывает сигарету и мчится к двери, откуда выносили Чимина с кислородной маской. Он выглядел кошмарно: весь его костюм был вымочен в крови, кожа покрыта темной пленкой, губы с синим отливом.       — Чимин! — кричит наставник, следуя за носилкой. — Как он? — на ходу спрашивает Хосок у медиков.       — У него пробита голова. Других повреждений не замечено, но он потерял много крови. А! И вот кое-что… — один из медиков в спешке отдает в руки какую-то бумажку, — это было сжато в его руке. Все! Загружайте его! А вы, господин Чон, будете только под ногами мешаться, — двери машины, куда погрузили Чимина, закрываются прямо перед носом.       Хосок так и остается, наблюдая за удаляющейся «скорой». Только потеряв ее из вида, взглянул на смятую бумажку в руке.       — 13? — читает вслух Хосок надпись на черной карточке. Это должно быть очень важно, раз Чимин изо всех сил пытался сохранить у себя. Хосок прячет карточку в свой бумажник, планируя спросить об этом у Чимина, когда тот придет в себя.       Все последователи культа «Слово спасителя» были задержаны, некоторые из них погибли от своих же. Их предстоит допросить о произошедшем в этот день, как и о многом другом, что скрывалось в стенах культа. Тело с перстнями действительно оказалось Ким Тэхеном, тем, что от него осталось. По крайней мере, так было со слов членов секты. Точную причину смерти было сложно установить от всех полученных увечий, да и мало что от него осталось.

***

      Вся эта неделя проходила в сумасшедшем потоке. Общаясь с безумцами, собственный рассудок начинает немного плыть. Хосок закуривает сигарету, молча уставившись в стену. Голова распухла от всей дичи, которую ему приходилось слышать в последнее время. Местонахождение Мин Юнги пока не установлено. В клинике сообщили, что он отправился на семинар в Германию, а позже Мин планировал отпуск, а куда — неизвестно.       Дверь без стука открывается, пропуская Чонгука с двумя пакетами. Запахло жареной курицей.       — Поедим, — бесцветно говорит Чонгук, в такой же степени замученный всем происходившим.       Чонгук молча достает одноразовые контейнеры и начинает распаковывать их, пропуская еще больше запахов. А Хосока просто воротило от еды, стоит только вспомнить о произошедшем в культе.       — Я и салат тебе принес. Поешь хотя бы его, — заметив состояние друга, Чонгук ставит перед ним несколько блюд без мяса.       — Как ты можешь после всего есть вот так? — голос у Хосока хриплый и усталый. — Стоит только подумать, как…       — Не думай об этом. И прекрати курить столько! — Чонгук вырывает очередную сигарету с чужих губ. Хосоку только остается досадно положить обратно в карман зажигалку.       — Легко все у тебя. Кстати, мне еще предстоит изучить все это, — Хосок указывает на стопку у себя на столе. — Это личные дневники проповедника. Наверняка, там много интересного.       — Только не перетруждайся, разделяй свои обязанности на команду.       Впрочем, бесполезно что-либо говорить Чон Хосоку, который уже начал читать первый попавшийся дневник. Чонгук только вздыхает и приступает к еде, не обращая на него внимания. Ему плевать на мертвых — живые должны продолжать жить.       Поначалу я не понимал к чему все медленно перетекает. Все происходящее казалось мне некой игрой. В детстве меня никогда не баловали, не говори и слова доброго, поэтому я всегда с нетерпением ждал, когда нас посетит дедушка Мин. Он всегда проведывал меня, как приходил. Вскоре я обнаружил, что его появление для меня стало единственным источником радости, то чего я ждал день ото дня.       Дедушка Мин всегда приносил мне сладости, иногда японские, какие я никогда не видел. Иногда ему удавалось меня искупать, позаботиться об оставленных на мне побоях, причесать и заплести косу, когда отца не было дома. Я даже задумывался: почему он не заберет меня отсюда? Когда я немного подрос все начало меняться. Изменились его слова, которые частенько вгоняли меня в краску, как и неожиданные прикосновение. Дедушка Мин говорил, что все взрослые так делают, и что я тоже теперь взрослый. «Я ведь тебе как дедушка. Это нормально, Дэхен», — говорил он всегда. В один из таких дней он сказал, что мне пора научиться целоваться, ведь мне уже исполнилось…       Хосок молча закрывает дневник, прочитав всего немного. Чонгук все еще жевал курицу — Хосока тошнило просто от одного этого вида.       — В шом фело (в чем дело)? — с набитым ртом спрашивает Чонгук. — Что-нибудь узнал? — уже дожевав, уточняет он. — У тебя вид злой собаки.       — Просто… Как же мне осточертело мараться в этом дерьме, — с тяжелым вздохом взъерошивает свои волосы, — я не хочу больше ничего понимать в людях. Здесь Дэхен описывает, как Мин Юджон надругался над ним, — пролистывая страницы, посвящает его Хосок, — далее то же самое с ним случилось в культе «Слово спасителя», когда он впервые туда попал. А затем… — глаза бегают по неровному почерку — написано явно в порыве эмоций. — Начинается полный кошмар. Отвратительно.       Я перестал что-либо чувствовать. Даже когда я повзрослел, когда смог сбежать из дома — ничего не изменилось. Мне уже девятнадцать и я остался таким же пленником. Той холодной зимой, когда обессиленно упал перед воротами церкви, мне протянули руку помощи. Эта рука обернулась новым испытанием для меня. И все эти новые пытки судьбы я стойко принял, благодаря господа. Ведь у всего есть замысел. Я верил, что в конце этого пути меня ждет вознаграждение, что все мучения обернуться лишь ступенью к просветлению, как и говорила мама.       Каждый раз, когда проповедник порол меня до потери сознания — я молился. Когда он насиловал меня снова и снова — безучастно шептал молитвы о спасении своей жалкой души. Что бы не происходило в стенах церкви — это никогда не сравниться с тем «домом ужасом». В такие моменты невольно всплывали воспоминания о брате, о тех страданиях, что он подарил мне. И я вспомнил самое важное.

Просветление уже случилось. Истина была мне близка.

      Только мысли об этом заставляют меня улыбнуться. Ведь я уже был однажды близок к свету, близок к Богу. Те дни, когда брат истязал меня почти до смерти. Я чувствовал свет, чувствовал чистоту и благодать. Находясь на пике боли, невыносимой для человека, в шаге от смерти — я видел и был близок. Только истинные мучения могут превознести душу, на мгновение единить ее с чем-то большим, чем то, что может предложить человеческое тело и сознание. Я был един с Высшим Бессознательным. Эта колесница из судеб и жизней проходила через меня, мою сущность, наполняя меня осознанием первозданного. Но этот миг слишком краток. Возвращение обратно в этот греховный мир всегда приносило только отчаяние и разочарование.       Проповедник спрашивает меня, заметив мою безучастность: «Что случилось, милый?» В тот момент я уже знал что мне делать. Я осознал свое истинное предназначение в этом мире.       Тогда я оттолкнул с себя это грузное, смердящее потом и старостью, тело. Проповедник неуклюже скатился с кровати на пол, крича мне проклятья. Мной управляло это озарение, которое я ни за что не хотел упустить. Все произошло само собой, естественнее, чем казалось. Первый удар: он все еще дышал, испуганно смотря на меня снизу, вытягивая руки вперед в попытках защититься. Второй удар: статуэтка Христа пробивает ему голову сильней и он падает на спину, закрывая глаза, но все еще смея разговаривать — меня это злит и я продолжаю наносить один удар за другим. Я сбился со счета. В этот момент я чувствовал силу протекающую по моим венам. Ведь я совсем забыл, что больше не был тем маленьким мальчиком для битья. Я подрос, был выше многих братьев здесь, шире в плечах. Только в своей голове я оставался тем ребенком. Теперь я мог дать отпор.       Тяжело дышать, сердце гулко стучит, перебивая все вокруг. Голова проповедника напоминала сплющенный мякиш. Повернув голову в сторону, я увидел в отражении зеркала свое тело покрытое кровью, поздно заметив, что брызги крови были и по всей комнате. Моя рука потянулась к остывающему телу, пальцы сами по себе выдирают глаз, каким-то образом уцелевший. Скользкий комок легко юркнул ко мне в рот, лопаясь от натиска зубов. Во рту растеклась вязкая субстанция, напоминающее желе.       Передо мной вновь всплывал образ брата, который помог мне понять мое предназначение в этом мире, указал на смысл моей жизни. Кровь, что стекала по мне, придавала сил, как и кусок поглощенной чужой жизни. В тот момент я долго не мог перестать улыбаться, оставшись один в спальне со стоящим колом членом. Этот проповедник все-таки сделал что-то полезное. Один вид алой крови заставлял все мое нутро содрогаться от желания, я словно обезумел от него.       Чонгук давно ушел, оставив после себя все, что принес — это добро сразу же было отправлено в мусор. Хосок открывает окна, чтобы избавиться от запаха еды и очистить мысли от прочитанного. Эта несчастная душа, породившая еще больше уродства в мир. Нужно покурить.       Хосок заваривает кофе и поджигает сигарету. Близится ночь и большинство сотрудников спешили по домам, к своим семьям. Агент вновь возвращается к чтению дневника.       Весь световой день я занимался рукоблудием, пока не унял этот огонь похоти внутри себя. Я был удовлетворен только к вечеру. Пришлось даже вводить в себя этот старый, обмякший член, чтобы облегчить свое состояние. Нужно было разобраться с телом.       Разделать эту тушу оказалось не так легко. Убийство — занятие само по себе сложное. Но еще сложнее — избавиться от тела. Сложно даже освежевать маленькое животное, а тут… Я вспомнил, как это делал мой брат в одиночку, как и отца, разделывавшего свиней. То и дело раздавались шлепки от хождения по мокрому полу: кровавые лужи были повсюду. Нужно было смыть сначала с себя кровь и перенести труп к пристрою свинарника, чтобы там разделать как надо. Была уже глубокая ночь и все крепко спали.       Я успешно вынес тело в большом полиэтиленовом мешке для мусора наружу и дотащил его на тележке к конечному пункту. Здесь комендантский час строго соблюдался и никто не осмеливался его нарушать. Такие правила здесь установили для того, чтобы адепты не вступали в никакие романтические связи между собой — все пары назначал сам проповедник. Ночные перебежки строго наказывались прилюдной поркой, могли оставить связанным на солнцепеке или на морозе бед еды и воды.       Разделать труп уже в пристрое оказалось не так сложно, имея все необходимые инструменты под рукой. Все конечности я распилил на станке, оставшуюся тушу я подвесил на крюк, чтобы убрать внутренности в таз. Далее я отделил мясо от костей. Кости я отдал свиньям, как и внутренности. Мясо промыл и разложил по пакетам, забросив часть в морозильную камеру к остальной свинине, которая имелась в запасе. С оставшейся частью я направился на кухню, чтобы приготовить праздничный завтрак.       Было лето и все завтракали на улице за длинным столом, как одна большая семья. Стоял жаркий день, дети носились по траве, а женщины занимались сервировкой. Я заранее предупредил женщин, занимавшихся готовкой, что все давно готово — осталось только накрыть. Ведь сегодня был особенный день. Меня почитали как приемника проповедника, его фаворита, который был всегда подле него. Завидев меня, они склоняли голову в поклоне. Я сел во главе стола, там, где раньше сидел проповедник. Никто не понимал что происходит, они продолжали переглядываться между собой.       Когда взгляды присутствующих обратились на меня, я сказал: «Наш проповедник пожертвовал собой, своим земным телом, для вашего спасения». Они продолжали молча смотреть на меня, не понимая. «Его последнее желание — подарить вам очищение через свое земное существование, передать свои знания, силу и благословение, сделать на шаг ближе к спасению», — я поднял бокал с охлажденной кровью проповедника. В голове я крутил образ старика, вспоминая его манеру речи, то, как он держался во время нее.       Хосок закрывает дневник. Близилось утро и он решает навестить сегодня Чимина в больнице. Подумав о нем, он вспомнил о той черной карточке.       — Что бы это могло значить? — вслух спрашивает у пустоты. Эту карточку он не стал прикреплять никуда, а зачем-то оставил у себя. Ему хотелось спросить об этом у Чимина, как только он придет в себя. После его ответа, он допросит сектантов об этом. Но и они… были сейчас не в себе.       В восемь утра ему звонят с пропускной. Некто, кто представился архитектором Ким Сугыном. Хосок удивился, но принял пришедшего у себя.       — Доброе утро. Извиняюсь за столь ранний визит. Меня зовут Ким Сугын.       В кабинет вошел мужчина среднего роста, с гладко выбритым лицом, с очками в тонкой оправе. Сам его вид был опрятен и аккуратен, будучи в хлопковой рубашке, коричневых брюках и в легком пальто такого же цвета. Хосок изучает вошедшего с головы до ног, чем и смутил его. Мужчина нервно улыбается и продолжает:       — Я архитектор, но… — мнется он вдруг, — вы, наверно, удивлены моим визитом. Что же может понадобиться архитектору от вас? — нервно смеется. — Спасибо, что приняли меня.       — Присаживайтесь, Ким Сугын, — наконец, говорит агент Чон, указывая на мягкий кожаный стул перед столом. Мужчина благодарит кивком и садится на предложенное место. — Итак, это должно быть чем-то важным, раз вы решили направиться ко мне на начало рабочего дня. Я вас слушаю.       — Мой отец — Ким Джуноп. Вероятно, вы, как человек находящийся в совершенно иной сфере, можете не знать его, но он довольно известный человек в архитектурном мире. Он ушел на покой уже как семь лет, но… Как его сын, я не могу оставаться в стороне.       — О чем вы? — не до конца понимая к чему он клонит, спрашивает Хосок.       — У моего отца были очень влиятельные заказчики, помимо проектов для государства. И одним из его заказчиков был Ким Джиун, — Сугын выдерживает паузу и вновь продолжает: — Он отец Ким Сокджина, который сейчас у всех на слуху, как разыскиваемый преступник.       — В чем был заказ? — в голосе Хосока явное нетерпение. Сонливость испарилась в момент озвучивания имени Ким Джиуна.       — Раз мой отец мертв, как и заказчик, то я не нарушаю условия договора, посвящая в это других лиц. Вы уже осматривали семейное поместье Ким?       — Да, что с ним не так?       — Вероятно, от вас укрылась большая часть правды, — Сугын протирает платком свой взмокший лоб. — Поэтому я решился на такой шаг. Я принес изначальные чертежи, но не могу вас уверить в том, что Ким Джиун после не делал перепланировку самостоятельно, — мужчина достает из своего портфеля копию чертежей дома.       Хосок внимательно изучив разрез, шокировано поднимает глаза вновь на архитектора.       — Как вы уже поняли, дом непростой, — говорит Сугын, проводя пальцем по отдельным моментам. — У дома есть тайный подвал, еще глубже, чем тот, который вы осматривали. Кроме того, имеются несколько проходов между стенами комнат по всему дому. Сдается мне, что заказчик был довольно подозрительным человеком, раз он еще заказал сделать проход наружу с одной из комнат дома. Через этот проход можно было незаметно покинуть дом или войти в него с улицы через землю.       — Почему вы все это мне раскрыли?       — Поймите меня правильно, я лишь хочу, чтобы моя семья не была никак упомянута в этой грязи, если все каким-то образом бы вскрылось. Такая слава мне не нужна. Если вы поймаете Сокджина и он заговорит об этом — моя семья подвергнется общественному осуждению. Взамен я хотел бы, чтобы вы оставили за нами право анонимности.

***

      — Вот как он сбегал… — проговаривает про себя агент Чон, сжимая в зубах сигарету.       — О чем ты? — интересуется Чонгук.       — Проход с улицы. Так и сбегал Дэхен из дома. В дневнике лишь была указана загадочная «кроличья нора».       Глубинный подвал действительно соответствовал чертежу, принесенному Ким Сугыном. Проходы между стенами были частично заблокированы, но и эти перегородки пробиты. Возможно, отец пытался ограничить движения Дэхена по дому, но тому снова удавалось прорваться. На этих гипсокартонных стенах было много следов от ногтей и различных силовых ударов. Ким Джиун, скорей всего, рассчитывал сам пользоваться проходами для контроля над своей семьей, но не учел насколько был проворным Дэхен.       Сам подвал представлял собой помещение, где кто-то долго жил: здесь имелся холодильник и морозильник старой модели, плита, грязный матрас, покрытый бархатом плесени, унитаз и раковина, поддон для принятия душа. Само помещение было очень грязным, в нем почти невозможно дышать из-за подвальной затхлости. На полу валялись осколки битой посуды, скомканная одежда.       — Работы навалом, — говорит один из криминалистов. — Мы нашли несколько фрагментов человеческих костей, матрас пропитан чьей-то кровью, как и везде здесь есть засохшие пятна. Здесь можно найти довольно много различного биологического материала. Также найдено обручальное кольцо, — мужчина склоняет кольцо пинцетом, — на обратной стороне можно рассмотреть дату, скорее всего, бракосочетания.       — Шеф, подойдите сюда! — кричит кто-то из дальнего угла. — В морозилке…       Когда они подошли к морозильной камере, то обнаружили череп, который позже антрополог назовет женским.