Изнутри сознания хищника

      Отель в районе грехов, куда не суются даже смотрители закона, — идеальный вариант для них. Здесь были свои «смотрящие». Конечно же, они приехали сюда по наводке. Сокджин бы не сунулся изначально в секту, не проработав план побега оттуда. Он заранее припрятал отдельный телефон, как раз на такие случаи, в котором был записан только один контакт. С транспортом проблем не возникло, учитывая сколько машин хранилось в гараже у проповедника. Вероятно, они когда-то принадлежали членам секты, а учитывая сколько на них скопилось пыли — использовались крайне редко. Скорее, машины выставляли на продажу. Задачей было только не отсвечивать здесь лишний раз лицами, чтобы не подкинуть идейку быстрого заработка остальным «беглецам» в этом отеле. Как известно, за их головы давно назначен ценник. Вместе с ключами им выдали черную дорожную сумку, как и было оговорено ранее по телефону Сокджином с Юнги. Владелец отеля ничего не спрашивает, предпочитая вообще не говорить и не смотреть особо на странных гостей. Его дело сделано и неважно, кто попросил передать, и кому, как и нет вопросов к содержимому сумки. Он всегда оставался глух и слеп к происходившему в комнатах за хорошую плату. Двое в темной одежде молча пропадают за дверью «31».       Уже в номере они спокойно приводят себя в порядок, смывая с себя весь пот и кровь. Разговаривать особо не хотелось никому из них. Тишина давала ту самую передышку от отпечатавшихся в ушах звуков смерти. Сокджин отмокал в теплой ванне, наконец, позволяя себе блаженно прикрыть глаза. Вода в ванной имела розоватый оттенок: рана на плече Джина слегка начала кровоточить между швов. Он почти погрузился в дрему, каждая мышца размякла после часов напряжения. Рядом Намджун обрабатывал поврежденное лицо, стоя перед зеркалом у раковины. Сокджин приоткрывает веки — в остекленевших глазах отражается его силуэт. Точкой фокусировки стало темное пятно на лице, покрытое струпьями крови.       В той черной сумке был медицинский набор, помимо налички, новых документов и вещей первой необходимости. Через два дня они вылетают в Гонконг под новым гражданством, новыми именами. И Намджуну совсем не хочется расспрашивать о деталях организации этой поездки. Это было под силу только одному человеку — Мин Юнги, о котором ему известно немного. Конечно, в голове скопились вопросы, но разбирать их нет никакого энтузиазма. Он случайно видел Мин Юнги в клинике «Сияние», тогда он был лишь неким молчаливым трансплантологом под псевдонимом «Мастер», готовый на все за хорошую оплату труда. Хотя Намджуну кажется, что дело было вовсе не в деньгах. Тут другое. Имя он узнал позже, когда его представил Сокджин. Очевидно, медицина не его основное поле работы, но знать больше о нем совсем не хотелось — правильное решение, учитывая, как легко ему удается находить нужные лазейки. Незнание — еще один способ обезопасить себя.       — Ему можно доверять? — все же спрашивает одно Намджун. По крайней мере, Джин ему врать не станет.       Намджун хмурится от неприятных ощущений и покрывает обработанную рану повязкой.       — Безусловно. Мы с ним очень похожи, для нас не нужны никакие лишние определения. Словно… мы родились вместе.       — У тебя была вторая половина.       Намджун запивает обезболивающие и слышит плеск воды, затем и мокрые шаги. Холодные капли спадают по груди, когда Джин прижимается лицом к изгибу шеи. От него исходит приятное тепло и запах отельного геля.       — Мы с ним всегда были разделены, с самого рождения. У меня не было его, как бы он этого не хотел. Его эмоции, чувства, желания, цели — примитивны. Пусть Дэхен и сбежал, вся его сердцевина, то, кем он был, осталось в родительском доме: в стенах гнилого подвала, призраком между стен, в тайных проходах, на пыльном чердаке, во всех темных углах, куда никогда не прикоснется солнечный свет. Он бежал от света, как прокаженный. Дэхен находил тьму даже в стенах церкви, сделав из нее свою новую клетку, живя так же затворнически. Проекция нашего дома была высечена в его несчастном сознании. Этот проклятый дом…       Для Намджуна, будто бы и не было этих долгих месяцев разлуки. Он смотрит в размытое паром и налетом зеркало, на мутное отражение единого силуэта. Сокджин легко касается губами кожи, проводя носом по шее, пытаясь разделить запах кожи от дешевых ароматизаторов и запаха медикаментов.       — Я всегда задаю себе вопрос: если бы я знал тебя намного раньше? — полушепот Джина опаляет кожу. — В голове возникают бредовые фантазии, но кто запретит мне думать о таком? О том, как бы мы ходили вместе в одну школу, зависали после уроков, всегда были вместе. Я продолжаю думать о том, сколько времени мы упустили только потому, что этого всего не произошло. Сейчас… Мне кажется, что все может закончиться в любую секунду, — пальцы впиваются в запястье, оставляя дуги от ногтей. — Теперь я не смогу спокойно спать, зная, что нас могут разлучить уже навсегда, — взгляд Сокджина останавливается на повязке Намджуна в отражении. — Я начинаю думать, что твоя смерть — самая пугающая для меня разлука. Мы ведь все распланировали, я не собираюсь отклоняться от нашего конечного плана, но…       — В конечном счете, наша задумка и так пошла по швам, когда вмешался Дэхен. Сокджин, наше наказание нас когда-нибудь настигнет. Мы — убийцы. Мы — неудобны. Начиная все это, я был готов к любому исходу для себя. Все не может идти так, как мы этого хотим. Серийные убийцы — это дети общества честолюбивых воротничков. Ребенок, от которого отказались. Глупо сейчас начинать капризничать.       — Я знаю места, где таким детям будут рады… такие же дети-сироты. Поэтому мы и летим в Гонконг, но об этом позже. Почему ты продолжаешь говорить о таких неважных вещах, когда все, что нам нужно — общество друг друга.       — Ты прав, но… отпусти мою руку, если не хочешь сломать ее. — Намджун опускает взгляд на свою руку с набухшими венами от перекрытия кровообращения крепкой хваткой на запястье. После Сокджина остаются белые следы, медленно набирающие кровь, постепенно багровея.       Их поцелуй не был наполнен сладостью нежности, скорее, напоминая попытку поглотить, сделать частью себя. Присутствовал и страх. Страх, что все это оборвется. Сокджин целует так, как-будто никогда не намеревался больше отрываться от желанных губ, на вкус напоминавших само определение порока, личного греха. Привкус крови только сильнее распаляет желание, обжигая изнутри. Никто не помнит, кто укусил первым. Кровь стекала по подбородкам и жадно слизывалась.       Намджун, не ожидавший удара по челюсти, падает на пол, не успев очнуться от приторного забвения. Он поднимает вопросительный взгляд на Сокджина, который, не дав шанса опомниться, садится сверху и смыкает руки на шее. Намджун издает тихий хрип и просто смотрит, не задавая вопросов, провоцируя новую волну недовольства. На него сейчас смотрел демон, не меньше. У Джина красные от крови губы, в глазах плескается блеск ярости и готовность убить голыми руками, во что охотно верилось. Его глубокое дыхание больше напоминало рычание животного, почуявшего свежую плоть, готовясь разорвать на куски.       — Почему ты признался в убийстве Чин Мэ?! — с надрывом кричит Сокджин, сдавливая горло сильней. Глаза не могут ни на чем сфокусироваться, останавливаясь только на отдельных фрагментах: припухшие от укусов губы, краснеющий кусок кожи, глаза налитые кровью, собственные впивающиеся в шею пальцы. Из влажных губ Намджуна вырываются задушенные хрипы, а ногти медленно скребут по скользкому кафелю. В этот момент Джин пропитан сожалениями и злобой от того, что не может никак влиять на решения этого человека. Все было бы проще, но он до сих пор не в силах удержать его.       Это страшно для такого, как он. Сокджина трясет от потери контроля. Чувство беспомощности постепенно загоняет разум в тупик, погружая в тесный короб, но и уйти оттуда он не может. В голову подкрадываются мысли все прекратить прямо сейчас: убить Намджуна, затем и себя. Эта мысль преследует навязчивой мыслью. Эта мысль, которую озвучил ему сам Намджун еще тогда, когда они жили на ферме — их общая мечта. Сокджин должен убить и съесть его, чтобы стать единым целым. Так выглядела для них концепция идеальной близости. Но страх потери оказался выше всего. И не убить Джин не может — это сводит с ума. Ему сложно признаться, что он хочет отказаться от плана. Что, если Намджун найдет для свершения задумки другого?       — А… что ты хочешь, чтобы я сделал? — издевательски ухмыляется Намджун, прекрасно читая весь поток мыслей на его лице. — Джин…       — Если бы ты не признался, то всего этого дерьма бы не было! Они бы в любом случае поняли, но позже, по крайней мере, мы могли сбежать вместе! — кричит и понимает, как сильно желание оказаться единственными, где-нибудь в другой реальности, где время сможет играть по их правилам. — Ты всегда поступаешь так, как удобно только тебе, не думая обо мне! — Сокджин тяжело дышит от злости, не намереваясь ослаблять хватку. Внезапно он вздрагивает, от откровенного прикосновения к своему возбужденному члену. — Ты…       Намджун начинает водить рукой по влажной, нежной коже, чувствуя, как хватка на руке постепенно слабеет. Уязвленный Сокджин шумно выдыхает, когда Намджун резко смахивает с себя руки и отрывает лопатки от пола. В ванной невыносимо душно, слышно только громкое дыхание и трение кожи о кожу. Намджун прижимается всем телом, не оставляя между ними пространства, сливаясь мыслями. Так он чувствует на своей коже биение чужого сердца: громко, быстрее, чем у загнанного кролика. Губы Намджуна медленно скользят по шее, зубы слегка прикусывают пульсирующую вену.       — Все произошло так, как и должно было. — У Сокджина марашки по коже от этого прерывистого шепота. — Твой братец устроил нам прелестную жизнь, не правда ли? — продолжает Намджун, проводя ладонью по напряженным мышцам спины.       — Как ты смеешь упоминать его сейчас? — злостно шипит Сокджин, сдерживая желание откусить от Намджуна кусок второй щеки сейчас же. Сжимает зубы, чтобы не воплотить это, но он не станет опускаться до такого уровня.       Приводит в бешенство одна мысль, что даже такой маленький кусок от Намджуна безвозвратно утерян. Перед глазами все еще ясна картина того, как горячая плоть погружалась в рот проповедника. И его ликующий взгляд, говорящий собой: «Ты видишь это? Видишь?» Эта «свинка» знала, что каждый раз, когда он будет смотреть на Намджуна, будет вспоминать о нем. Дэхен оставил свое клеймо, громко кричащее о его присутствии, первенстве перед ним. И даже сейчас они здесь втроем. Присутствие этого сукиного сына теперь станет частью их жизни, обыденностью, с которой придется смириться. Дэхен не только смог поселить себя в его голове навечно, но и посеял там семена страха, что Намджун может просто исчезнуть.       — Твое сердце наполнено сомнениями и тревогами. Разве что-то изменилось с тех пор, Джин? — отвлекает Намджун.       Сокджин позволяет поднять себя на руки, крепко обвивая ноги вокруг талии Намджуна.       — Что ты хочешь этим сказать? — отвечает вопросом на вопрос, не желая сейчас ни о чем задумываться. Его бережно опускают на кровать, пахнущую старым, запыленным шкафом и совсем слабо сигаретами.       — Ты такой же заложник. Разве не я твой «проклятый дом»? Безумие в каждом из нас, — голос подобен змею-искусителю, проскальзывает ядовитым языком в сознание. — Разве твои мысли не возвращают тебя вновь и вновь в то место, в нашу милую ферму… Я лишь показал тебе о возможности создания счастья в ограничении разума. Счастье сквозь боль — именно так. Ты способен что-то чувствовать и понимать только через свою и чужую боль. Вспомни. Вспомни момент первого убийства: экстаз от боли в теле, от причинения боли другому — все это смешалось. Любовь твоих родителей, переплетенная мучениями и истязаниями, прогнившая до корней. Ты боишься признаться себе в том, что ты такой же, как они.       Намджун забирается на кровать и не может не улыбнуться, смотря на него. Сокджин действительно особенно красив в такие моменты: обнаженный, ожидающий и возбужденный. Невероятно привлекательный. В эту секунду Намджуну действительно жаль, что бинты прикрывают часть его превосходной груди. Пальцы проходятся по влажной коже, очерчивая рельефы мышц, суставов, ощущая твердость костей. Сердце под ладонью заходится быстрей, гулко отдаваясь по собственной коже.       Сокджин остро реагирует на каждое прикосновение, желая большего. Он думал о том, как же давно не чувствовал этой близости. Если бы Намджун достал скальпель и пожелал вскрыть — он бы согласился, не тратя время на размышления. Любое его касание и взгляд — особая ценность для Сокджина. Он был как наркозависимый, делающий шаг в пропасть каждый раз, продолжая выбирать свою болезненную манию. И это когда-нибудь убьет; но разве это важно?

...такой же, как они.

      Имеет ли важность хоть что-нибудь, когда он попадает в запретный для него рай каждый раз, наслаждаясь этим человеком? Он одержим им как идеей, самим его присутствием. Эта одержимость стала для него новым смыслом. В один момент каждый аспект жизни сфокусировался на Намджуне, само существование без него прекратило иметь свою ценность. Сокджин стал безумцем, затаив дыхание, ожидая от него реакцию на свои действия. В этом он не отличался от большинства, обожая своего мучителя в глубине сознания.       — Знаешь, в таких отелях всегда много полезного, Джин.       В один момент Намджун перед глазами сменяется на собственное отражение в зеркальном потолке — он не узнавал себя, на него смотрел совсем не тот человек. Джин наблюдает за красным пятном на белых бинтах и несколькими синяками. Затем он слышит короткий щелчок и Намджун снова закрывает собой обзор.       — Как тебе? — улыбается Намджун. — Навевает воспоминания, не правда ли?       Обе руки оказываются прикованы мягкими наручниками к изголовью кровати. Правда, в последний раз, когда Сокджин оказывался прикованным, к нему не были так добры, используя обычные металлические. В нем просыпается знакомое чувство беспомощного предвкушения и беспокойства, но вместе с тем невероятного возбуждения. Закрадываются живые сцены из прошлого, когда он был прикован большую часть времени на ферме. Намджун любил эти игры.       Дыхание прерывается, когда глаза погружаются в полную темноту. Обездвижен и ослеплен. С кончиков пальцев ног медленно ползут скользкие змеи страха: неприятного, царапающего кости, лезущего все выше по конечностям, пока не достигают легких. Учащенное дыхание почти приносит боль. Знакомое чувство паники быстро овладевает им и Сокджин цепенеет. Он вздрагивает, когда голос раздается совсем близко от лица.       — Вспомнил ощущения? — Глубокий голос, словно гипнотизирует, плавно ведя за собой. Эта кромешная темнота, где единственным маяком был его голос. — Ты очень милый, Джин. — Сокджин чувствует, как мягкие руки убирают волосы со лба.       Тело вздрагивает при каждом прикосновения с темноты. Намджун всегда так поступает: касается чувствительных точек самыми кончиками пальцев, выдерживая интервалы, которые он никогда не мог просчитать, оставляя мучительное чувство ожидания. Руки сжимаются в кулак, запястья впиваются в мягкие ограничители. Сокджин бы предпочел металлические, чтобы ощутить эту саднящую боль, как отрезвляющий фактор, не дающий окончательно утонуть в ощущениях.       — М-м! — Сокджин сжимает губы, не в силах контролировать дрожь в ногах. Намджун был особенно аккуратен с подготовкой сегодня. Вероятно, дело было в долгом отсутствии близости между ними.       — У тебя всегда краснеют уши… — раздается голос, дразняще обдавая уши горячим дыханием. В это время Сокджин мог слышать только эти смущающие слух звуки от обилия смазки. Пальцы легко скользят по мягким стенкам, замирая, дойдя до фалангов. — Ты сегодня особенно мил.       Наручники скребут по металлу изголовья, в попытках одернуть руки. В горле неприятно пересохло, Сокджин чувствовал, что сейчас дойдет до пика. Бедра подкидывались в такт, скользя нетерпеливо навстречу. Дойдя до исступления, не замечает, как перестает делать выдохи, лишь жадно вдыхая прогретый воздух.       — Черт, Намджун! — кричит на грани полной потери самообладания в момент, когда он забыл сам себя, но в голове все еще оставалось одно имя. Протяжный стон с дрожащим вздохом вырывается с искусанных губ. Тело продолжает содрогаться в ярком оргазме, не прекращая дрожать. — Х-хватит!       — М? — Намджун вновь погружает пальцы до упора, надавливая на чувствительную точку, вырывая стоны на грани слез. — А мне кажется, тебе очень хорошо сейчас, — с тяжелым придыханием дразнит Намджун, наблюдая, как подрагивает член Сокджина, продолжая истекать спермой. — Как долго ты воздерживался? Должно быть, это пытка — кончать без рук.       — Пожалуйста…       — Что я могу поделать, когда ты такой? — улыбается Намджун, слизывая со щеки слезы, успокаивающе покрывая поцелуями лицо.       Сокджин крупно вздрагивает, когда пальцы заменяют, резко толкнувшись в сжавшееся нутро. Дыхание выбивает после первого толчка, лишив любой возможности мыслить. Джин выгибается дугой, не контролируя чувствительное тело, метавшееся от слишком сильных ощущений. Намджун протяжно стонет, наконец, почувствовав это забытое ощущение горячей тесноты, словно пенис плавился внутри. Он не позволяет Джину долго приходить в себя, начиная с глубоких и сильных толчков, разнося по спальне пошлые звуки шлепков влажных тел. Намджун больше не мог себя сдерживать.       — Подожди! — кричит ему Сокджин, но его уже не слышали. Дальше он был просто не в состоянии выдавить что-то, кроме гортанных стонов при каждом движении Намджуна. Член уже начинал изнывать, истекая смазкой, — он был готов снова кончить. — Н-Надмжун… Пожалуйста…       — Чего-то хочешь, Джин? — дразнящий голос усиливает невыносимо-сладкую пытку. — Может, тебя не устраивает темп? — с этими словами Намджун крепко хватает руками бедра мужчины, более яростно вбиваясь в горячее тело.       — Слишком… быстро! — кричит Сокджин с помутневшим разумом, вскидывая голову кверху. Ему было так хорошо, что это приносило боль.       Намджун не может оторвать от этого соблазнительного вида глаза: волосы прилипли к взмокшему лбу, красные губы вульгарно приоткрыты, соски, набухшие от возбуждения, проглядывали сквозь бинты. Джин выглядел, как воплощение фантазии — самой грязной и невероятной. Его раскрасневшийся член подпрыгивал при каждом жестком толчке, шлепаясь о крепкий живот, блестящий от спермы. И Намджун не может удержаться от удовольствия надавить рукой на рану в плече, выдирая последние остатки голоса у Джина.       На теле приятная тяжесть, когда Намджун наклоняется и прижимается грудью. Его крепкие руки сжимают до боли узкую талию, оставляя красные следы рук. Джин вскрикивает, когда кожа на шее лопается под натиском зубов.

...только через свою и чужую боль.

      В ушах белый шум, ему на момент кажется, что он умер, когда по всему телу прошел сладостный трепет. Горло болезненно саднит, голос окрасился в томную хрипоту. Бедра Джина высоко вскидываются, что Намджуну приходится сжать в руках ягодицы, удерживая на своем члене, не давая соскочить.       Даже сквозь черную повязку Сокджин видит перед собой только белую вспышку. Его напряженный член вздрагивает и изливается горячей жидкостью, обрызгивая обоих. Но даже так, Намджун заканчивает только после нескольких размашистых толчков, крепко прижимая к себе дрожащее тело. Джин чувствует, как все внутри пульсирует и наполняется горячей спермой. Часть вытекшего семени Намджун размазывает головкой члена по подрагивающей дырочке. Вся постель под ними была мокрой и липкой, как и они сами.       — Впервые вижу, чтобы тебе было так хорошо, что ты обмочился, — переводя дыхание, говорит Намджун, переваливаясь рядом.       — Освободи мои руки.       Намджун только сейчас замечает, что Джин до сих пор не мог унять слезы от сильных эмоций. Приходя в себя после бурного оргазма, он все же освобождает руки от наручников и снимает повязку с глаз.       — Извини, на запястьях все равно остались следы, — с этими словами он нежно целует покрасневшую кожу, чем вынуждает дыхание Сокджина вновь замереть. Такие моменты бережного отношения были довольно редки, что каждый из них ему хотелось хранить в воспоминаниях с особым вниманием.       Намджун не уследил тот момент, когда наручники смыкаются уже на его руках. Сокджин садится на него сверху и заглядывает в глаза, ослепленными налетом неги.       — Ты же не думаешь, что теперь я дам тебе встать с кровати?