Крики ночи

Весь год замученный донельзя Флаке запомнил как бесконечно тянущийся, совершенно бездушный и бескрасочный промежуток жалкого времени, которое и потерять не было жалко. В голове не отложилось ни одного хорошего воспоминания, ни одного светлого дня. Весь год вместе со всеми событиями, что были в нём, будто смешался в одну целую грязную массу, на которую даже смотреть было противно. И только одна мысль ласкала неспокойный разум: совсем скоро лето, и можно будет вернуться в деревню, вернуться к отшельнику. За всё это время Кристиан даже не усомнился в том, что обязательно поедет туда, где они с Тиллем встретились. Даже подаренный когда-то любовником кулон все еще оставался на шее, только вид он принял ещё более поношенный и потёртый. «Но оболочка — это точно не главное", — рассматривая старый подарок, задумался Лоренц уже в автобусе. Родители не одобрили его идею вновь поехать к бабушке, и Кристиану пришлось сделать это в тайне. Он ещё утром собрал вещи и улизнул из дома, сказав, что решил прогуляться. Автобус трясся, норовил укачать, гадко пах бензином и чем-то несвежим вдобавок, что особенно мучительно ощущалось в такой же жаркий день, как тогда. Но Кристиана взволновало не это. В голове пульсацией раздавалась только одна мысль: вот бы скорее встретить Тилля! Он же обещал ждать! Ну, что же, вот и дождался! Бабушка встрече с пареньком нисколько не обрадовалась. Она приняла его максимально холодно, про себя уже таким регулярным визитам раздражаясь, хотя Кристиан приехал к ней всего во второй раз. Но юношу это беспокоило в самую последнюю очередь. Он сразу направился в лес. Направился в свой настоящий дом, наизусть зная к нему маршрут. Лачуга снаружи показалась Кристиану особенно покоцанной и неприглядной. Она состарилась, словно человек, успела одряхлеть и потерять последние свои краски. В душу Лоренца закралось нехорошее предчувствие. Вдруг Тилль не дождался его? Вдруг его уже здесь нет? Но отшельник его всё же дождался. Когда Флаке зашел в помещение, предварительно скрипнув дверью, на которой никогда не было замка, хозяин даже сначала не поверил своему счастью. Неужели мальчик, с которым они виделись около года назад, все-таки не забыл его? Не забросил идею приехать сюда? Отшельник раньше очень надеялся, что уже никогда не услышит скрипа полусгнившей двери, громких шагов и знакомого голоса. Ему не хотелось, чтобы Кристиан приезжал и лицезрел его в таком ничтожном виде. Но сейчас от осознания, что мальчик рядом, внутри у хозяина лачуги будто стало намного легче. Как будто к нему с Поднебесной Империи послали архангела, лишь бы несчастный смертный с паразитом внутри перестал страдать и корчиться от собственной беспомощности. Тилль стал определенно хуже выглядеть и чувствовать себя: Кайпа, что ни дня времени не терял, сейчас разросся внутри своего носителя так, что и смотреть было страшно. Монстр-паразит округлился, обрел какой-то ядерный и неприятный оттенок, а глазки его, маленькие и черные, мигали с дикой злостью и жаждой чужой крови. Сам отшельник выглядел как пациент дешевого хосписа: тощий, неопрятный и без жизненной силы, что обычно отражается у всякого здорового человека в глазах. Но Лоренц, переборов в себе страх, сдавленно воскликнул: — Я вернулся! Я обещал, я вернулся! — и мальчик с отшельником, не сказав больше ни слова, бросились друг другу в объятья. Каждый последующий день Кристиана будто царапала внутри совесть. Ему казалось, что такой болезненный вид возлюбленного — его вина. Каждый раз при виде иссохшего лица Тилля у Лоренца невольно наворачивались слезы, так как где-то внутри уже закрадывалась неприятная мысль, что, возможно, даже медицина окажется тут бессильной. — Есть такие существа, которые живут за счет людей, своих носителей, — пытался оправдаться отшельник, чей голос уже не имел былого напора. — И они поселяются внутри сначала незаметно. Увы, мне не посчастливилось завести беседу, весьма бесполезную, с ним, — тут он кивнул в сторону монстра, который, услышав, что говорят о нем, устрашающе запыхтел, — когда он был еще не так силен. Подавленный и расстроенный Флаке, с ужасом понимая, что, кажется, не спасет возлюбленного, начинал каждый раз затравливать себя самыми гадкими словами и убеждениями. «Даже Тилля спасти не в состоянии. Чего же тогда он ждал? Почему он так рад мне, ведь я ничего не стою, ведь я его уже не спасу...». Но как же Кристиан был глуп, если не понимал простейшей истины: Тилль был рад простому его присутствию. Он не ждал никакого спасения, он просто был рад приезду дорогого сердцу человека. Потому что отшельник любил Кристиана просто так. Любил, как нужно любить — искренне и бескорыстно. От нехорошего вида своего гостя Тилль тщетно пытался его успокоить, повторяя из раза в раз: — В этом нет твоей вины. И быть не может. И, я же говорил ,что после смерти останусь с тобой в виде тени. Но Кристиан этими словами доволен не был. Совесть все еще грызла ребра и царапала глотку изнутри, и Флаке просто хотелось вцепиться в волосы и громко, как только позволяет гортань, взвыть. И даже слова о том, что отшельник после смерти, став тенью, все равно будет рядом с Лоренцом, не успокаивали. Потому что оба прекрасно понимали: это совершенно не то. Ведь они хотели быть вместе в мире людей. И тогда Кристиану пришла безумная мысль. Окончательно измученный, он вдруг решил умереть прямо сейчас, первым, чтобы в загробном мире поджидать Тилля и не видеть его земных мучений. Исполнить это казалось Кристиану совсем несложным — никто не стал бы оплакивать его кончину. Да, было жестоко поступать так с Тиллем, но Кристиан всё равно бы не успел его спасти — и, обдумывая свою смерть, юноша надеялся, что сподвигнет его этим на ответное самоубийство. Он был готов убить себя, лишь бы остаться вместе с Тиллем там, где никто бы не смог осудить их связь. Но как отправиться на тот свет быстро и безболезненно, чтобы не испугать Тилля искажённой личиной призрака? Об этом Кристиан крепко задумался в тот день, когда поздно вечером шёл к Тиллю по ночному лесу знакомой дорогой. Сегодня они договорились встретиться, и ради ночного свидания Кристиан сбежал из дома, где давно перестали обращать внимание на его частые отлучки. Умри он, бабушка и не заметила бы его. Но мысли юноши сейчас занимала вовсе не старая женщина. Кристиан не мог выбрать, признаваться ли Тиллю в своём желании самоубийства, или отмолчаться, пока тот не умрёт. Оба варианта казались Лоренцу такими же пугающими, как чёрная колоннада леса с полом из мягкого мха, который опасно хлюпал на каждом шагу. Погружённый в мрачные раздумья, он сосредоточенно глядел на озарённую лунным светом тропинку, не видя больше страшных улыбающихся ворон и не слыша пения болотницы. Ни один из способов, которые знал Кристиан, не казались ему подходящими. Сам того не подозревая, он боялся разорвать нить жизни своими руками, и понимал, что собирается сделать то, чему Тилль не обрадуется. А раз исход очевиден, зачем предупреждать? Подумав так, Кристиан решительно свернул к выходу из леса и, дрожа от холода, но не от страха, направился к реке, не отдавая себе отчёта в бессознательном желании утопиться. Остановившись на берегу, он стянул лёгкую рубашку и завязал рукава вокруг локтей, чтобы не поддаваться соблазну ухватиться за жизнь и выплыть. Получилось не сразу, но когда руки оказались надёжно связаны, Кристиан шагнул в воде. Чёрная тень его легла на зеркальную поверхность, и юноша увидел испуганных ундин, бросившихся врассыпную. — Не бойтесь, — хриплым голосом попросил Кристиан. Он не снял ботинки, желая скорее пойти ко дну, и теперь нервно царапал каблуком землю. — Я просто хочу стать одним из вас. Я всегда любил вас и был к вам добр. Примите меня, пожалуйста. Мне некуда больше идти. Он совсем не ожидал того радостного журчания, с каким приветствовали его ундины, поднявшись к самой кромке воды. Потеряв равновесие от внезапных, но столь чарующих звуков, юноша неловко шагнул вперёд, очутив, как ботинки скользят по глинистому берегу, и рухнул в холодную воду под беззаботный смех развеселившихся ундин. От их смеха звенело в ушах, но Кристиан, лишивший себя последней возможности спастись, чувствовал, как вода льётся в нос, плещется в лёгких, в желудке, заливает глаза и проникает в уши. Он оглох, ослеп, задохнулся, и, в припадке опоздавшей паники глотая воду, остатками сознания понял, что захлебнулся и умер. Но и это понимание отступило, и когда на дно реки плавно опустилось бездыханное тело, изо рта утопленника выскользнула серебряная ундина и поплыла наверх, к плескавшейся в воде дрожащей луне. Ундины исполнили своё обещание — Кристиан стал одним из них и теперь надеялся, что Тилль тоже придёт к нему. Его не интересовали ни блестящие плавники, ни гибкий хвост. Да и вокруг Кристиан смотрел с таким равнодушием, словно всегда был ундиной. Он сел на лист кувшинки и принялся ждать, зная, что Тилль тоже ожидает его. Но не дождётся, если не придёт сюда сам. А Тилль ждал. Сидел у окна, наблюдая за плавным движением равнодушной луны по беззвёздному небу, и, борясь с нарастающим страхом, недоумевал, отчего Кристиан не приходит так долго. Обычно он приходил к нему так скоро, что весь день для Тилля проходил в один миг. Но сейчас... Вдруг с ним что-то случилось? А что, если он не смог дождаться его по юношеской опрометчивости, и вместо того чтобы придти попрощаться, уже свёл счёты с жизнью? Тилль бы не смог такого пережить. Боль в груди не остановила его. Мужчина вырвался из дома, не закрыв дверь, и в панике кинулся беспорядочно метаться по лесу, даже не допуская мысли, что Кристиан сейчас ходил где-то рядом, высматривая в темноте его хижину. Наоборот — Тилль отчего-то до хрипоты звал возлюбленного на болоте и в чаще леса, замирая от ожидания встретить призрачный окровавленный силуэт. Но отчаянные призывы, сотрясавшие ночь, оказались бесплодны — даже монстры молчали, и без них лес казался особенно страшным. — Если не здесь, — выдохнул Тилль, устало опираясь о стволик трепещущей осинки, — то где он мог умереть? Может быть, на реке? Внезапно он скривился от боли, с ожесточением выплёвывая кровоточащий лоскут плоти — то Кайпа воспользовался его слабостью и оторвал от лёгких кусок. Но Тилль не собирался сдаваться под наступлением внутреннего чудовища, и решительно зашагал к реке, не прекращая звать Кристиана. Его самого пугали эти горестные, дикие крики. Но иначе возлюбленный не услышал бы, что его ждут. — Кристиан! — Завопил Тилль, выходя к реке. Крик пронёсся над водой и затих, отдаваясь едва слышным в кромешной тишине звоном. Даже редкие смешки ундин затихли — испуганные, они попрятались на дно, боясь этого страшного человека. И только одна, с серебряным хвостиком, такая яркая под луной, осталась неподвижно сидеть на листе кувшинки. — Зачем ты так кричишь? — Тоненько спросил дух воды едва узнаваемым голосом. — Ведь я здесь. Но Тилль разглядел в странной ундине черты Кристиана только когда склонился к воде. И, разглядев в получеловеке-полурыбе возлюбленного, иступлённо закричал: — Какой же ты глупый! Как будто я не говорил тебе, что ты, самоубийца, попадёшь в ад, а я останусь вечно скитаться по земле. Ты бы мог дождаться, когда я умру, сам видел, что мне осталось немного. А ты решил утопиться и окончательно разбить всю мою жизнь, — тихо пробормотал он, на коленях опускаясь в траву под недоумевающим взглядом Кристиана-ундины. — Мы же больше никогда не увидимся, если я умру! Никогда! — Я же не попал в ад, — мягко возразил Кристиан. — Я стал ундиной от горя. Но теперь я вижу тебя, а ты — меня, и разве нам нужно что-то больше? — Да, — резко выпалил Тилль и сокрушился, — но всё кажется тебе так хорошо потому, что я ещё жив. А тень и ундина не могут быть вместе. Вода не примет меня. — Примет, если ты хочешь и любишь её! — Воскликнул Кристиан, но новый голос оказался столь тихим, что отшельник его не услышал. Некоторое время влюбленные безмолвно глядели друг на друга с таким преданным выражением, будто виделись в последний раз. Но Тилль вдруг решительно ударил рукой по влажной траве: — Пусть так! Тогда, я тоже убью себя и приду, пусть в виде тени, на том свете это неважно! Я последую за собой. А теперь — прощай. Я вернусь сюда, но уже мёртвый. — Только не уходи слишком надолго, — Тилль увидел, как в лунном свете на прозрачном лице Кристиана сверкнули две тоненькие слезинки. И Тилль, не выдерживая его страдания, выдавил вместе со слезами последние слова: — Я тоже надеюсь, что мы прощаемся ненадолго. Однажды поздней осенью из чащи леса вынырнул сгусток холодного тумана, слишком густого, чтобы бесследно раствориться в прозрачной ночной черноте. Туман просочился на берег реки, и теперь в смутных чертах призрака можно стало разглядеть отшельника Тилля. Недавно он покинул своё бренное тело, надеясь в загробной жизни обрести счастье с Кристианом, но теперь потерянно оглядывался вокруг и понимал, что безвозвратно опоздал на столь желанную встречу. Тогда, в начале лета, он в порыве отчаяния пообещал Кристиану, что тоже убьёт себя в той же реке. Кристиан, и после смерти привязанный к нему, поверил каждому слову. Тилль не мог обмануть его, но против воли заставлял терпеть мучительное ожидание. Он хотел броситься в воду в тот же день, лишь бы не оставлять Кристиана одного, но отчего-то смалодушничал и решил повременить. В отличие от порывистого, безрассудного любимого, Тилль всегда выделялся обдуманной неспешностью действий. Это стремление дожидаться, а не действовать и погубило его в итоге. Вернувшись домой, Тилль с холодной головой и разрывающимся сердцем заточил самый длинный нож, подвесил к потолку самую крепкую верёвку, собрал букет самых ядовитых трав, но так и не смог ни к чему притронуться и всю ночь сидел с таким видом, будто имел полное право отсрочить самоубийство. Как будто никто не ждал его в холодной воде, не выглядывал и не высматривал в лесу памятный душе силуэт. Вот только Тилль совсем забыл, что Кайпа ждать не будет. Пока он Тилль трусливо выжидал подходящего момента, когда рука бы не дрогнула, Кайпа немедля принялся за свою разрушительную работу. Тилль буквально чувствовал, как острые зубы монстра откусывают от внутренностей целые ломти, а кривые когти выдирают куски мяса из одряхлевшего тела. Кайпа стал слишком силён, чтобы оказаться поверженным. Когда Тилль подходил к реке, чтобы попросить у Кристина прощения за отсрочку, он смотрел в чёрное зеркало воды и видел отражение монстра, но не себя, настолько Кайпа разросся, выходя бесплотным телом за пределы страдающего хозяина. Тиллю оставалось совсем немного, чтобы стать для Кайпы всего лишь бренной оболочкой, которую без труда можно сбросить. Он не хотел дожидаться того момента, когда Кайпа обретёт плоть и кровь, и, вырвавшись за волю, прикончит его. Но дни уходили за днями, солнце всё меньше задерживалось на небе, а Тилль так и не решился покончить с жизнью. Целыми днями ходил он, неприкаянный, выискивая подходящее место для смерти, и настолько устал от бесплодных, бесполезных поисков и тоски по Кристиану, что не боялся попадаться на глаза местным жителям. Тиллю стало просто всё равно. По ночам он долго сидел на берегу реки, ожидая, когда Кристиан выйдет с ним поговорить — но возлюбленный сердился на его долгое отсутствие и скрывался на дне, между корнями деревьев, под слоем тёплого ила. Тилль плакал, стараясь дозваться его, и всё чаще кривился от невыносимой боли, что причинял ему Кайпа. Он был готов сделать всё, лишь бы придти к Кристиану, но никак не мог решиться. Словно хотел жить. Однако жизнь Тилль всегда ненавидел. Даже когда в ней появился Кристиан. И всё-таки, когда ожидание оказалось нестерпимым, Тилль невольно потянулся к ножу, который специально лежал на видном месте, навевая мысли о желанной кончине. Тилль хотел воткнуть нож себе в глаз или в сердце, или распороть шею, но в действительности ему едва хватило сил, чтобы удержать нож в руке. За время ожидания он, снедаемый Кайпой, слишком ослабел — даже дряхлый старик теперь мог побороть мощного когда-то мужчину. Тилль всхлипнул, нерешительно поднося нож к груди — и только он захотел прошептать последние слова, в очередной раз признаваясь в любви Кристиану, как услышал треск разрывающихся мышц. То Кайпа разорвал ему грудь, выбираясь наружу. И последним, что видел Тилль в земной жизни, была уродливая морда монстра, вымазанная кровью. При виде чудовища Тилль потерял сознание и не узнал, в какой момент чудовище вырвалось из его тела и убежало в лес, оставив на полу хижины кровавую лужу и месиво, которое отшельник не мог назвать собой. Но бледная тень, отделившаяся от тела, взглянула на мертвую оболочку с равнодушной отчуждённостью. И тут же вслед за Кайпой бросилась в лес и устремилась к реке, подхваченная ветром. Оглушенный полётом, Тилль хотел лететь быстрее, лишь бы успеть к реке до полуночи, когда ундины поднимались к поверхности воды и беспечно распевали под луной весёлые песенки. Как хотелось бы Тиллю присоединиться к ним! Но увы — из-за нерешительности он теперь должен на протяжении вечной бесконечности скитаться по этому берегу и бесплодно звать Кристиана. Он остановился на берегу, едва касаясь травы и пугаясь того, что потерял все ощущения, оставшись в пугающем уединении с человеческими чувствами, которые теперь пугали Тилля больше, чем монстры. Если бы он остался человеком, то в эту минуту краснел от волнения и ускорившегося пульса или нервно переминался — но сейчас мог только неподвижно глядеть в воду. Однако ни одна ундина, виляя блестящим хвостиком, не показалась из глубины, испуганная появлением неожиданного зрителя. А ведь раньше Тилль считал духов воды своими лучшими друзьями! За то короткое время, что он смотрел на едва видное дно реки, Тилль отчаялся и хотел вернуться. Но вспомнил, что дома его ждёт разлагающийся труп, а все заброшенные дома заняты чудовищами. Значит, только эта река могла стать его домом, потому что там, в холодном мраке, ждал его Кристиан. Тилль лёг на живот, и, цепляясь за траву бесплотными пальцами, надеясь слиться с водой и раствориться в ней. И в тот момент, когда он коснулся губами воды, в её прозрачной толще мелькнул серебристый хвостик Кристиана. Маленькая ундина, неумело махая сверкающими плавниками, подплыла к берегу, вглядываясь в лицо склонившегося над водой призрака знакомым подслеповатым взглядом. Все чувства смешались в Тилле — он осторожно, чтобы не спугнуть возлюбленного, погрузил в воду прозрачные руки. Кристиан попытался устроиться в них, но упал сквозь них. Если бы Тилль мог плакать, он был разрыдался в этот момент. — Призрак не может умереть, — произнёс он, надеясь, что подобравшийся к берегу Кристиан его слышит. — Поэтому мы никогда не будем вместе. Но я никогда не уйду в лес. Я всегда буду с тобой. Лишь бы мы могли видеть друг друга. Ты ведь видишь меня? — Я вижу и слышу тебя, — раздался в ночной тишине родной сердцу голосок. Маленькое личико с едва узнаваемыми чертами морщилось, не в силах выжать слёз. — И я рад, что ты пришёл хотя бы такой. Только не уходи. — Я не уйду, — пообещал Тилль. — И, пусть желание невозможно, я хочу к тебе, в воду. — Ты сможешь. Если ты действительно хочешь, вода примет тебя. Это рассказали мне другие ундины. И тогда Тилль, не задумываясь, нырнул. Он готовился стать частью этой воды, но совсем не ожидал увидеть у себя вместо ног отливающий чёрным хвост, а вместо рук — плавники. Стебли трав на берегу вдруг показались ему огромными деревьями. — Теперь ты один из нас, — улыбнулся Кристиан, подплывая к ошеломлённому Тиллю. Тот увидел, как его слёзы смешались с водой. — В мире духов природы всё возможно, и теперь нас будет ждать новая жизнь. В бесконечной вечности. Над водой разнеслась нежная песенка ундин, не знавших ни радости, ни печали. И только Тилль с Кристианом радовались, глядя друг на друга — они и после смерти остались людьми.