Jamais Vu

Выходной выдался безумно скучный. Чонгук не знал, чем себя занять. Смотреть фильмы было лень, заниматься спортом или готовкой тоже, читать или слушать музыку не хотелось и подавно. Было чувство, будто оставшись наедине с собой, парень начал медленно сгорать, или, как бы это назвали взрослые люди, посмотрев на него — прокрастинировать. Лёжа на диване в гостиной, которая стала его личным пространством, Чонгук смотрел в потолок пустым взглядом. Мозг как на зло бодрствовал, что отбрасывало возможность отключиться в виду того, что занять себя было нечем. Проснулась дичайшая апатия ко всему окружению. Парень лёг на это место после обеда и пролежал так уже часа четыре, глядя в потолок и утопая в вязких мыслях, которые не давали просвета в его черепной коробке. Почему он один? Почему нет ни единого человека, способного разделить с ним столь неприятное чувство пустоты? Почему он страдает от депрессии, в конце концов? И почему его сосед, его необычайно странный, но такой притягательный сосед, не навещает его? Они же друзья. Тэхён ведь сам сказал, что теперь Чонгук от него не отвертится, так почему он оставил его одного, зная, что ему трудно находиться самому? За весь день он даже не написал ни единого сообщения. Где-то на периферии сознания закралась мысль, что Ким по сути ничем ему не обязан и все те вещи, из-за которых Чонгук сам себя накручивает просто какое-то тупое чувство привязанности. Ему хотелось встать и пойти к чужой двери, уверенно постучаться и попросить Тэхёна побыть с ним. Объяснить, что ему нужна лишь маленькая толика тепла, пусть и в виде присутствия кого-то рядом. Но он не мог переступить через свою гордость. Гордость. Порок человека. Чувство, приносящее страдания и боль. Ведь всего-то нужно пройти пару шагов и постучать в чужой дом, попросить то, в чём так нуждаешься. И просить не чужого человека, а необъяснимо близкого. И в этом нет ни капли стыда. Однако же, он и с места не двинулся, чтобы осуществить эту идею. Чонгук лежал и тонул под грузом внутреннего гнёта. Он не мог понять в чём причина такой тяги к Тэхёну. Чимин и Хосок тоже были его друзьями, но, по неизвестных обстоятельствах, Чону хотелось, чтобы рядом был именно он. Сколько он так пролежал — неизвестно, однако вскоре желудок начал слегка сокращаться, требуя питательных веществ. Лениво повернув голову к окну, Чонгук только сейчас заметил, что на улице уже стемнело. Неудивительно, что когда он встал, всё тело в области спины и таза жутко щипало от долгого пребывания в лежачем положении. Парень поплёлся на кухню проверить, чем можно подкрепиться. Однако из съестного в холодильнике осталось лишь пару лотков с закусками и несколько бутылок воды на дверце. Придётся идти в магазин. Чонгук нацепил так полюбившуюся ему черную кепку, накинул такое же чёрное широкое худи, обулся и вышел в коридор За спиной раздался тихий и знакомый, внезапно волнующий звук дверного замка двери напротив. Чонгук обернулся и увидел выходящего Тэхёна, который заметив Чона, вмиг расплылся в улыбке. Такая чужая реакция сбила парня с толку и он смущённо замялся. Неловко. Неловко скорее от того, что пол дня он размышлял о своём соседе и неожиданно на него наткнулся. Чтобы отбить от себя эту внезапно подступившую смущённость, парень решил заговорить о первом, что пришло в голову: — Удивительная вещь, не находишь? — деловито заявил он, ожидая, пока друг закроет дверь своей квартиры. — Ты о чём? — в недоумении Тэхён слегка нахмурился. — То, что ты постоянно выходишь одновременно со мной, какое бы время суток не было. Ты за мной шпионишь? — Чонгук почему-то был уверен, что теперь всю свою смущённость передаст Киму. — А может, я тебя просто чувствую. Ну знаешь, на клеточном уровне, — покончив с замком, Тэхён выпрямился и развернулся лицом к Чонгуку, серьёзно заглянув в глаза. — О таком не думал? Сглотнуть, стоя под буравящим взглядом Тэхёна, вдруг показалось непосильным трудом. Шутливая атмосфера улетучилась, словно прежде её и в помине не было. Однако, спустя мгновение, Тэхён вновь широко заулыбался и дружески хлопнул парня по плечу. — Шучу ведь, чего так напрягся? — Впрочем знаешь, — неуверенно начал Чонгук, слегка опустив глаза в пол, — если и правда чувствуешь — это хорошо. Иначе бы мы не познакомились. Тэхён в ответ лишь кивнул и, приобняв друга за плечо, направился к лифту.

***

Ужин выдался поздний. Чонгук, сидя на кухне и попивая сок, буравил пустое пространство перед собой. Ни мыслей, ни чувств. На мгновение, будто бы его отключили от питания. Но не долго он наслаждался лёгкой апатией к миру. Допив содержимое стакана, парень шагнул к холодильнику, чтобы достать пачку сока, как вдруг заметил тоненькую резинку, прикреплённую на магнит к двери холодильника в самом углу. Ранее он не сильно разглядывал дверцу или может не внимательно, но резинку не замечал. Он аккуратно снял магнит и, взяв маленький предмет, уставился на него, словно это было нечто живое. А ведь она принадлежала его сестре. Он сам купил ей целую пачку таких, потому что девочка их вечно теряла. Внезапное желание осознанно копнуть глубже, опустившуюся уже за долгое время тоску, пришло без приглашения и Чонгук направился в чужую комнату. Конечно он не раз уже сюда заглядывал и даже убирался здесь. Все вещи были собраны в пару коробок, что стояли около кровати, постель была сложена, а пастельно-бежевые стены пустовали. Казалось, что эта комната принадлежала только заселившимся людям, и только пара фотографий в рамке на столе, говорили о том, что комната не пуста и никогда раньше таковой не была. О тех, кто здесь был помнят, и лелеют эти воспоминания с особенной бережностью. Чон, подойдя к столу, положил резинку около фотографии, на которой была изображена школьница и мальчишка с букетом, и сел на кровать. Захотелось вдруг освежить себе память. Это было равносильно раздираню едва затянувшейся раны, но Чону сейчас было не до того, чтобы слушать внутренний голос, кричащий подумать здраво. Парень открыл верхний ящик стола и достал фотоальбом, который сестра бережно хранила и наполняла новыми фотографиями. Медленно и внимательно Чонгук рассматривал каждое фото, словно бы он искал зацепки. Но нет. Он просто не мог пролистать их быстро. С фотографий на него смотрели лица тех, кого он так желал увидеть. Тех, кто мог бы поддержать. Когда бы Чонгук не приходил домой злой или расстроенный, мать или отец всегда помогали ему выговориться и успокаивали, укутав в нежные объятья. Сестра же умела поднять настроение, даже когда оно было неподъёмным, как ему казалось. Люди, из-за которых он сейчас так мучился и в которых так нуждался, словно застыли во времени, смотря на парня пустыми взглядами с фотографий. На глянцевую бумагу начали падать капли. Чонгук даже не заметил, как намокли его глаза, и обильно начали течь слёзы, а ровное дыхание нарушилось негромкими всхлипами. Он ведь давал себе обещание не плакать больше о семье. Он выделил себе специальный день для этого. Он дал себе слово. И что в итоге? В итоге он понял, что человеческое сердце не подвластно приказам. Сколько не обещай, сколько не уговаривай, какую бы силу воли человек не имел, он не никогда не сможет управлять своим сердцем. Внезапный звонок в дверь заставил Чонгука содрогнуться. Он быстро положил альбом обратно в ящик и поспешил к двери, наспех вытирая мокрые щёки. Открыв дверь, он замер в удивлении. В проёме стоял Тэхён, жутко подавленный и какой-то опустошённый, с подушкой в руках. Его взгляд был наполнен такой грустью, когда он поднял глаза на Чонгука, что у Чона до одури сильно защемило в груди, и захотелось обнять этого маленького человека напротив. — Я это, — замялся он, — могу я с тобой переночевать? Я уснуть не могу. Чонгук недоумевая вскинул брови и пропустил друга в дом, пробубнив, что подушку можно было и не тащить с собой. — Ты в порядке? — поинтересовался Тэхён, когда оба парня оказались при свете в гостиной, усевшись на диван. — У тебя глаза красные. — У меня просто аллергия, — выпалил первое, что пришло в голову Чонгук и вытер оставшиеся капельки на ресницах. — Почему не можешь уснуть? Что-то беспокоит? — Честно? Я и сам не знаю. Тэхён казался таким разбитым, что казалось к Чонгуку пришёл вовсе не Тэхён, а лишь его остатки. Просыпалось сильное чувство жалости к этому человеку, сидевшему рядом. Чонгук впервые за несколько недель их знакомства видел его таким подавленным, не улыбающимся и опустошённым. — Давай я диван разложу? Ляжем. Тэхён, кивнув, встал, всё также обнимая подушку, а Чонгук занялся постелью. Тэ рухнул на спину, бесстрастно вглядываясь в потолок, пока Чонгук выключал свет, и вернулся, присев на край. — Расскажи о семье, Гукки, — попросил Тэхён спустя минуту молчания. — Пожалуйста... Смотря на Тэхёна такого, до Чонгука вдруг дошло, почему же ему так сильно колет в груди. Он не один такой. Надломленный. — Мои родители, — медленно и спокойно начал парень, — ушли слишком рано. Я любил их. Любил, пусть и мало об этом говорил. Мама всегда твердила мне, чтобы я больше выражал им то, о чём думаю. Потому что если я не научусь этого делать с ними, то не научусь совсем. Она была адвокатом. Ей не столило больших усилий, чтобы понять меня без слов, просто по одному взгляду. А папа, казалось, и вовсе мысли читать умел, — Чонгук слабо улыбнулся. — И всё же, я так и не научился открываться... Я даже не успел сказать им, как сильно их люблю и как им благодарен. Не только родителям. Моя Ми Ра... — он сглотнул тяжелый ком, который вдруг образовался в горле. Но немного помолчав, вновь продолжил: — Знаешь, она мечтала заниматься видеомонтажем. Она такие невероятные видео и фото делала, ты бы видел. — Тебе больно о них вспоминать? – вдруг спросил Тэхён, посмотрев на Чонгука. На что второй ничего не ответив, сжал губы. — Интересно, — начал вновь Ким, — я тут подумал, а ведь воспоминания, они как пули. От них также больно, только не физически. Одни просто пролетают, задев лишь немного, другие же проходят на вылет, оставляя после себя незалечимые дыры. Но в обоих случаях они причиняют боль. Чон молча слушал, внимательно вглядываясь в неожиданно серьезное лицо напротив, не перебивая порыв откровений. — Хорошие воспоминания пробуждают тягучее чувство ностальгии и желание вернуться в определенный промежуток времени. Плохие или грустные — отвращение и тоску. В обоих случаях они заставляют страдать. Наверное, легче было бы один раз застрелиться, чем каждый раз мучаться от душевных ранений. — Значит, мне эти пули пробили сердце, — сказал Чонгук и лег рядом с Тэхёном. — А меня изрешетили, — прошетал старший. Они молча лежали. Тишина словно стала покрывалом, что защищает от боли. Молча в присутствии друг друга, они словно нашли поддержку. Тэхён не рассказал, что его гложет, однако Чонгук чувствовал, что они идентичны. Самому себе он не смог бы объяснить этого, но он был уверен, что Тэхён абсолютно такой же. Потерянный. Надломленный. Уставший от всего. Человек, нуждающийся в огромном количестве внутреннего тепла, как и он сам. — Странно так. Человек такое хрупкое создание. Натыкаясь на сложности, которые он не в силах преодолеть, он ломается. И чем больше таких в жизни, тем сильнее поломка, — Чонгук повернул голову и посмотрел на профиль старшего, — а кто может его починить? И, словно не нуждаясь в ответе, словно он задал вопрос самой Вселенной, которая никогда бы не нарушила своё молчание ради него, он решился спросить то, о чём грезил весь день, переступая чувство гордости, что тяготило его до сих пор. — Могу я попросить тебя об одолжении? Тэхён вяло повернул к нему голову. — Стань моим лекарством, —прошептал он почти беззвучно. Лёгкий свет фонарей с улицы попадал в комнату сквозь открытое окно, слегка освещая лица лежавших на диване людей. Во взгляде Тэхёна, смотрящего глубоко, куда-то в душу, не читалось ни растерянности, ни беспокойства, ни даже капли смущённости. С заботой, как-то по-отцовски, он лишь вытянул руку и провёл по волосам Чонгука, взлохматив их, и слегка улыбнулся. Такой ласковой улыбкой, которой обычно одаряют любимого, дорогого родителям ребёнка. От тёплой руки почувствовался лёгкий запах табака, нисколько не портивший воздух, что вдыхал Чонгук. — Лишь бы не ядом, — одними губами ответил Тэхён, всё так же поглаживая голову друга, шёпотом продолжил: — я готов стать твоей семьей, твоей опорой, частицей тебя. Дай лишь об этом знать. Чонгука внезапно охватил покой, которого он не ощущал уже больше полугода. За последнее время сотни тысяч мыслей съедали его изнутри заживо. Он просто-напросто не мог от них избавиться. Никакие лекарства, беседы с доктором и даже слёзы не заглушали этот поток, бурливший в его голове. Однако Тэхён, одним лишь присутствием, смог опустошить забитое мысленное пространство. Словно став той невидимой силой, что останавливает даже самый сильный шторм, убаюкивая волны. И отпуская сознание прочь, Чонгук прикрыл глаза, неизменно ощущая чужую руку на своей макушке.