Катится под гору новой жизни колесо

В этой жизни есть множество моментов, когда происходит то, чего ты никак не планировал. То, что подобное несчастье случится и со мной этим прекрасным осенним днем, я поняла в тот момент, когда во время моей завтрако-обедной трапезы, (имею полное на это право, так как каникулы), обо мне решил вспомнить мой любимый и единственный братец. Насчет первого до конца не уверена, любой согласиться, что любить человека, который заставляет вас выйти из дома, отрывая тем от еды, чтобы срочно принести ему какую-то там железяку и чего-то там, к чему эта железяка крепиться, объясняя это тем, что «…я сказал, принеси…», достаточно тяжело. Пребывая на стыке агрессивного шока и негодования, продолжаю неторопливо поедать пищу, сбросив вызов. Но не тут-то было. Взрослый и самостоятельный Павел позвонил нажаловаться нашей матери, и теперь я выслушиваю от неё ликбез о том, что надо помогать брату, и, вообще, не так часто меня о чем-то просят. Оу. А вот это уже слишком. — В смысле не часто? А бутыли сами себя принесли? — говорю, активно жестикулируя, с набитым ртом. — Ты же прекрасно знаешь, через что мне пришлось пройти из-за них! Пусть сам придет и заберет, что нужно. — Сень, тебе сложно, что ли? Он сейчас Глебу помогает с ремонтом, просит принести. Ты все равно целый день дома лежишь, — ничего себе аргументация, — пройдешься, воздухом подышишь, позвони Дане. Вместе пройдетесь. — Она с Миром сидит сегодня. И вообще, вот хер бы он мне вот так что-нибудь принес! — Ну, вот такой он у нас, что поделаешь…гены. — Если так надо, мог бы по-нормальному попросить, — говорю, угрюмо смотря на маму, кладущую в пакет те самые железяки, — ты чего делаешь? — Сама отнесу, раз ты не хочешь. Ох, вот оно — психологическое давление. Здравствуй, давно не виделись. Опять она это делает. Страшная женщина. — Аййй, ладно сама схожу! Задолбали. Чувствуя себя нелюбимым ребенком, о котором все жалеют и от того ненавидят, подхожу к дому, в котором проживает это нахальное создание. Бедные ручки пакета не выдерживают тяжести содержимого и обрываются. Отлично, придется тащить всё это в обнимку. Конечно же, это случилось из-за того, что вес слишком велик, вовсе не потому, что, начиная от дома и до этого самого момента, я всячески пинала пакет коленкой при ходьбе. «М-да. Со стороны должно быть выгляжу великолепно», — думаю, поднимаясь по лестнице к домофону. Набрав номер квартиры подкидыша и не получив ответа, решаю воспользоваться ключами, благо покидая нашу обитель, он оставил дубликат. Ощущая максимальное раздражение, поднимаюсь в лифте на 7 этаж под звуки ремонта. «Господи, за что мне всё это?» — вопрос, на который нет ответа, повисает в воздухе лестничной площадки. Судя по звукам, Глеб теперь живет на этаж или два выше Паши. Искренне сочувствую остальным жильцам. Аура у них здесь будет нехорошая. Потратив пару секунд на размышление над тем, куда девать пакет, чтобы отворить дверь, решаю для начала постучать. Применяя фирменное стучание Есении Анохиной, секрет которого заключается в чередовании стука с дерганием ручки, обнаруживаю, что дверь открыта. Ничего себе. Вот она — высшая степень доверия человечеству. Думаю, над беспечностью брата, проходя в прихожую. Не понимая, как можно уйти, не заперев свою квартиру, пускай и на пару этажей выше, ставлю пакет на пол и достаю Арсения из кармана, намереваясь позвонить обрадовать Павла. В гостях у сбежавшего тунеядца я бываю нечасто, но в последний раз пребывание здесь несколько затянулось, в связи с вынужденным побегом от неожиданного приезда дочки папиного лучшего друга с её дитём и мужем, решивших, что наша квартира — лучшее место, где они могли бы остановиться в течение нескольких дней. Боже, чего тогда Филиппина натерпелась. Единственным способом связи с родителями был звонок, совершить который можно было лишь из зала. Связь здесь была отвратная. Видимо, треклятая аура Паши виновата. Помня об этом занимательном факте, направляюсь именно туда, набирая номер брата. Однако, попытки призвать все познания, которые я получила из подаренной энциклопедии славянской мифологии, для того чтобы классифицировать барабашку, тело которой предстало предо мной, несколько отвлекли меня от гудков. Уставившись в голую спину, роющуюся в шкафу, жду, когда она развернется, чтобы закончить свой анализ данной особи. Судя по тому, что домовой стоит в одних труселях и воде, сохранившейся на тельце, большую часть времени он обитает в Пашиной ванне. Забыв о телефоне, роняю руку, и телефон ударяется об косяк двери, привлекая внимание таинственного создания, макушка которого не кажется такой уж загадочной. Подождите-ка… — Паш, я возьму толстовку? Твою мать. Стоя в проеме дверей, наблюдаю за поворотом тела, как-будто в долбанном слоумо, и слышу приближающиеся из-за спины звуки рингтона Паши. Лицо наконец-то повернувшейся на шум барабашки отразило весь спектр эмоций человека, начинающийся удивлением и заканчивающийся высшей степени ахуевания. Впрочем, как и моё ровно секунду назад. Обладатель прекрасного лица и не менее прекрасного тела, как теперь мне известно, попытался было прикрыть уже не раз упомянутое, прижав к себе толстовку, но сообразил, что рациональнее быстренько натянуть на себя одежду. Хех. Мило. Однако теперь у меня появился вопрос, ответ на который я и поспешила получить, резко развернувшись и практически побежав навстречу Паше. Цель была обнаружена в прихожей, роющейся в притащенном мною пакете, со своим телефоном подмышкой. «Боже. Интересно, а они точно знают прямое назначение краски, надо будет уточнить. Но это позже…» — мысленно поставила себе пометку я, бросив оценивающий урон взгляд на брата. Теперь понятно, почему у него тут голые мокрые мужики по хате скачут, но шанс вывести его на чистую воду упускать я не намерена. Ну и поиздеваться тоже… — О, вот ты где…— начал он, но договорить ему не дали. — Знаешь, если ты хотел сделать каминг-аут, то можно было представить всё и в менее экстравагантной форме, — решительно произнесла я, ухвативши его за более ли менее чистый участок тела — локоть. — Каминг… что? — продолжает притворяться, что ничего не понимает, отвлекаясь от пакета и сводя брови на переносице. — Не стоит, — доверительным голосом увещеваю, расслабляя захват и мягко поглаживая его руку, — время сейчас передовое, никто не осуждает. Особенно мы… — делаю не большую паузу, чтобы до активно заработавшего Пашиного мозга дошел смысл сказанного. В том, что он активно заработал, нет никаких сомнений: это выражения лица я запомню надолго. — Вот только, почему именно он? — Паш, ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил быстро соображающий, в отличие от моего братца, Глеб, который с интересом наблюдал за допросом, облокотившись на открытую настежь железную входную дверь. — Привет, Сеня, — а это уже было адресовано мне, так что, продолжая пребывать в образе, живо киваю в его сторону в качестве приветствия. — А что это у вас тут происходит? — Признание! — говорю торжественно-заговорщиским тоном, еле сдерживаясь и втихую угорая над растерянным выражением лица брата. Позади послышалось копошение. Барабашка, видимо, закончила с наведением марафета. — Ничего, — подал голос уже одевшийся сконфуженный и раскрасневшийся Никита, выходя из зала к нам, — просто небольшое недоразумение. «Боги, какой он милаш», — вынес вердикт мой мозг, — «прямо как ребёночек». Не выдержав накала страстей, начинаю давиться глухим смехом, отпуская Пашку из захвата, пока мужчины пытаются прояснить сложившуюся ситуацию. И все же, пути господни неисповедимы.