Катится под гору новой жизни колесо

Просыпаться утром субботы всегда больно. Особенно на каникулах. Особенно в полвосьмого утра. Особенно, если ты лёг спатки в третьем часу того же утра. В очередной раз в своей жизни чувствую боль от предательства, а ведь стоило давно свыкнуться с мыслью, что я нелюбимый ребенок… — …маа, ну отстань уже…суббота…каникулы…отстань… — бормочу, пытаясь скрыться от этой страшной женщины под одеялом, которое тут же оттягивают назад рукой и начинают щипать мои бока. — Вставай, говорю. В магазин идем, — продолжает настаивать на своем. — Раньше уйдем — раньше придем. Как обычно борьба продолжалась ровно до того момента, пока по истечении примерно 15 минут я с психами не согласилась на этот чертов поход в чертов магазин, резко садясь из лежачего положения, тем самым отпугнув несчастное животное, которое незаметно для моего раздраженного сознания пришло спасать меня от пыток. И нет, это я не про отца, а про Филиппину. — Видишь, от тебя даже кошка убежала, — говорит эта женщина укоризненным тоном, смотря на спрыгнувшую на пол котю и мои тщетные попытки приманить её обратно. — Если продолжишь так и дальше, то останешься совсем одна. — Ой, куда ты-то денешься? — произношу, закатывая глаза свои заспанные. — Мы с тобой повязаны навечно этой… Ну, как её? Э-э… Пуповиной! Во!!! Смотрю на маму улыбаясь, пребывая в наивысшей степени довольствия своими умственными способностями, но судя по выражению её лица, того, коим обычно смотрят на того самого родственника, о котором все предпочли бы забыть, но жалеют его, можно понять, что она не разделяет моего энтузиазма. — Не любишь ты меня, — делаю вывод, печально вздохнув. — Как это? — подыгрывает, целуя в лоб. — Пуповина, знаешь ли, обязывает. Так я готовить завтрак, а ты вставай. Предугадывая твои вопросы: разбудила так рано, потому что ты еще два часа будешь пытаться проснуться и найти, что надеть. И нет. Я не могу заставить Женю тащить эти «долбанные» пакеты вместо тебя, потому что он уже занят. Последнее доноситься уже из кухни. В очередной раз взяла меня измором. Что ж, возможно я и потерпела поражение в этой битве, но не в войне. Хотя кого я пытаюсь обмануть… Боже, за что мне это все? Спустя ровно два часа, решив, что «в любом наряде буду я по праву тоску существованья сознавать», и напялив на себя после долгого отбора первые же попавшиеся вещи, я была готова идти на встречу с межпозвоночной грыжей, которая, я была уверена, появиться всенепременно. — Я готова, — торжественно оглашаю я, выходя к матери в прихожую. — Обувайся, я забыла взять список, — даже не взглянув на меня, уходит на кухню. — Я тогда жду на балконе, — говорю громко, чтобы меня услышали, и прикрываю за собой дверь. Стоя на несчастном разрисованном шедеврами соседского ребенка при помощи мелков балконе, наблюдаю как внизу, на детской площадке, резвятся три собани, а за ними, подобно мне, с дерева следит местный долгожитель — кот Афанасий. Кто именно дал сему прекрасному созданию сие прекрасное имя неизвестно, но всем оно пришлось по душе. Ого. Вот это поворот. Вдалеке один из пёселей забрал у предположительного хозяина прямо из родной руки покупную булку, кусочек которой он протягивал смутно знакомой мне собане второй рукой, и унесся в направлении солнца. А за ним и хозяин, выкрикивающий что-то вслед. — Погодите-ка, — неизвестно к кому обращаясь, выдаю я, пытаясь задействовать весь остаток серого вещества. — Ха-ха! Это ж он! Видимо у бедняги клептомания. — Сеня! — следуют за скрипучим звуком открывающихся дверец лифта. Старенький он у нас. — Иду, — отвечаю на зов матери, отвлекаясь от погони.

***

Если бы я знала, на что меня вела родная (от этого факта уже никуда не денешься) мать, то добровольно бы стала сиротой, уйдя в детдом. Не чувствуя своих пальцев, приток крови в которые перетянули ручки пакетов, но явственно ощущая боль в шее и плечах от переполненного рюкзака, я молила господа бога не помереть на полпути до дома. Давая маме небольшой перерыв от моего нытья по поводу того, что я не валовая лощадь и не у меня как бы день рождения, а у Паши, но отчего-то именно я обречена на страдания, пропускаю маман вперед и делаю дыхательную гимнастику, чтобы привести нервы и сбившееся дыхание в норму. Однако уже пару мгновений спустя осознаю, что это было ошибкой, когда неожиданно и непонятно откуда взявшийся голос представителя современной молодежи, доносящийся далеко впереди матери моей, заставляет меня глухо закашляться. — Здравствуйте. Что за нафиг?! Решив оставаться за спиной и наблюдать из тени, слежу за развитием действия. — Привет, Никита, — отвечает моя мамочка, с которой, как я считала до этого момента, у меня были доверительные отношения. — Давайте я вам помогу. Если судить по звукам, то источник уже подошел к нам, но так как я своему слуховому аппарату не доверяю, делаю поворотное, как мне кажется, решение в своей жизни, являя себя народу. Ну, Чернову то есть. Надеюсь, всё это лишь очередной кошмар, вызванный моей поврежденной детской психикой посредством общения с Евгением и Павлом, и я скоро проснусь. — Привет, — говорю, мысленно пытаясь подсчитать, сколько литров пота находится в данный момент на моем лице. — Привет! Мне сейчас показалось или после этого «привет» стоит скобочка «)». Уж больно оно приветливое. — Спасибо, Никита. Нам тут близко…— улыбнувшись, отвечает на его внезапное предложение мать моя. — Теть Сонь, да давайте уже. Я с допов иду, весь день теперь свободен, — озвучивает, отбирая пакеты у матери. — Ты тоже давай чего-нибудь из своего, — обращается ко мне, протягивая ко мне свободную руку. И вот в этот самый момент он показался мне ангелом, сошедшим с небес на землю, со своей прекрасной прической, чтобы спасти меня от анемии шеи, рук, спины и межпозвоночной грыжи. Вот и как перестать видеть это свечение вокруг его головы и слышать пение птиц? Забрав у меня рюкзак, а у мамы пакеты, с будничным выражением лица пристраивается рядом с нами, пока мы с мамой делим оставшиеся сумари. Успеваю посмотреть ей в глаза укоризненным взглядом, но в них читается лишь искреннее удовольствие от абсурдности данной ситуации. Учитывая тот факт, что она в курсе всех деталей нашей последней с ним встречи, имею полное право расценивать данный акт как предательство. Настоящее предательство. Ну-ну. Посмотрим, как она отреагирует на внезапно проявившиеся суицидальные наклонности у её дочери. — Спасибо тебе за помощь, — благодарит мама, беря инициативу диалога, как это делают все взрослые. И спасибо ей за это. — Скорее всего тебя уже от этой темы тошнит, но как учеба? — Ххфм, да, есть такое, но выбором мы особо не располагаем… Слежу за нитью разговора, избрав образ молчаливого мудреца, лишь изредка отвечая на вопросы. Никогда бы не подумала, что десять минут могут быть одновременно столь протяжны и быстротечны. Когда за нами осталась большая часть нашего пути, мы разговорились именно до той степени, когда воцаряется теплая дружественная аура и выползают наружу различные факты из личной жизни. Тем не менее, к подобным фактам меня жизнь не готовила. — …о, Афанасий, помню как вы его мучали, когда бедняжка был ещё котенком. Стоп. Что? — Ааа, да, — смеется месье Никита, — мы тогда у Глеба все карманные на корм отжимали для него. Так. А вот это многое в моей жизни объясняет. — Так это мы тогда с тобой стащили его пододеяльник для котят? — находясь в культурном шоке, выдавливаю из себя я. — Ага. Помню, мне тогда знатно от него прилетело, — все еще улыбаясь, отвечает Чернов, — однако обладая большим, быстро отходящим от гнева сердцем, он недолго мне это припоминал. Всего до моего восьмого класса. — Оу. Бедняга, — деловито-сочувствующе жалею мальчика, в то время как мы подходим к нашему подъезду. — Спасибо, что помог, — говорит улыбающаяся мама улыбающемуся Никите, пока я задаюсь вопросом, почему мы все улыбаемся. — Да ладно Вам, — отмахивается юный джентльмен. — Я подниму вам до лифта. Передайте Павлу, что это мой ему подарок, — изрекает, смахивая собирающуюся упасть челку движением головы и подмигивая. Добравшись до поставленной цели, наблюдаю, как мама дарует отказывающемуся для приличия Чернову благодарственное яблоко, которое тот всё-таки принимает, и пытаюсь придумать вид экзекуции для скрывающей от меня столько лет правду матери. — Спасибо за угощение, — слышу в его голосе мотивы прощания, поэтому включаюсь в социальную жизнь снова. — До свидания, тетя Соня. Пока, Сеня. — Пока, — кинув на него быстрый взгляд, поворачиваюсь, чтобы вызвать лифт. Как только его спина отдалилась на достаточное расстояние, скрывшись за дверьми подъезда, решаю, что самое время спустить всё свое негодование на его причину. То бишь мать мою. — Ну и как ты могла? — А что? Было забавно, — отвечает на мой вопль о помощи «незаинтересованным» тоном, заходя в треклятый лифт и нажимая на кнопку. — Мам, ты же понимаешь, что я наивно все эти годы полагала, что «спасали» тех котят мы с Женечкой, а никак не с Черновым! — после минутной перезагрузки мозга, вглядываясь ей в глаза, с нажимом произношу я. — Но это же забавно, — выходя на нашем этаже, скудно отвечает так, будто бы это действительно объясняет многолетнюю ложь. — Господи, а я ведь столько раз пыталась дозваться до этих воспоминаний в голове Дорохова, а их там даже и быть не могло, — продолжаю сеанс самобичевания, ударяясь головой о стену.— Ааааа. Как же бесит!!! — Солнышко, прекрати. Побелку испортишь, — звеня ключами в скважине, просит эта женщина. — И как давно ты знаешь, что Чернов — это Никита, который Никита? — Давненько, — выдает, открывая дверь и входя в квартирку мою родненькую, —думала тебе рассказать, а потом решила понаблюдать. Страшная женщина. Воистину.