Катится под гору новой жизни колесо

— Ю кэн кол ми артист, аРтиСт, кэн кол ми айдол… АйДоЛ…аноим трурутрм хайдо… — напевает мой слабый мозг, представляя, что его владелица в данный момент, как минимум, выступает на главной сцене большого театра, и вовсе не пытается достать бокал, затаившийся в самом углу верхней полки шкафа, принципиально не используя стул или какую-либо помощь для «поимки» этого маленько стеклянного засранца. Если бы руководитель танцевального кружка из моего детского сада сейчас увидела, как я тяну носочек, пустила бы слезу, от невозможности сдержать в себе все то восхищение, которое, несомненно, переполнило бы её. Предприняв очередную попытку прыжка, мне, наконец, удалось зацепить этот треклятый бокал и потянуть его на себя. Риск был просчитан, но я плох в математике, да и вообще во всем кроме неуклюжести, лени и апатии. Поэтому когда мой новый друг захотел умереть, выскользнув из моей руки, я, перепугавшись, умудряюсь поймать его на ступню, а затем схватить рукой. Полагаю, сейчас разразились бы бурные аплодисменты Зои Федоровны, заглушаемые всхлипами. Все же многолетнее пребывание в этом бракованном теле научило меня и мой светлый разум, что попытки избегания подобных ситуаций бессмысленны. Тем не менее, во всем плохом есть что-то хорошее. Именно благодаря этой аксиоме жизни я и люди, меня окружающие, получили в подарок от вынужденного общения со мной превосходную реакцию. Осмотревшись на присутствие в комнате других живых существ, которые могли лицезреть данный фейл, замечаю, как Филипинна увлеченно исследует рассервированный стол. Эх, ну хоть кто-то просто наслаждается жизнью. Хотя нет. Не одна она. Пашенька тоже. — Боже, как же я зае… — начала было я, полируя жертву суицидальных мыслей, но меня прервал очередной выкрик имени моего из уст матери моей, доносившийся с кухоньки, который обвестил меня, о необходимости моего срочного, сиюминутного прибытия, за очередной дозой кушанья чудесного, которое я и уже упомянутая мать моя готовили с раннего утра, дабы насытить именинника, оным является мой драгоценнейший брат Павел, —…лась… В прихожей меня перехватывает звонок домофона, который как обычно не срабатывает с первого раза. Когда после третьей попытки это устройство дьявола сработало, впустив Павла в подъезд, я, совершенно позабыв о том, что дверь в квартиру тоже не помешало бы открыть, поплелась дальше. Стоило мне приоткрыть дверь кухни, как на меня сквозняком вылетели все ароматы приготовленной пищи. Особенно отчетливо можно было распознать дуновения сгоревших кабачков, нами позабытых. Даже чуть было начавшийся насморк мне теперь не страшен. — Паша пришел? Унеси это и это, — скомандовала мама, доставая утку из духовки, — потом придешь за пюре. Ты дверь-то хоть открыла? Пойди впусти его… Ай! Зараза горячо. Папа должен скоро тоже подойти. — Ладно, — говорю, пытаясь взять сразу три полные еды тарелки двумя руками. Я же не дебил ходить за ними дважды. Да и с математикой у меня проблемы… Именно по этой причине я столкнулась с очередным препятствием: за не имением третей руки, растущей из пупка (знал бы Сотворитель, как она необходима нам, его детям, подарил бы её вместо мизинцев) я не имела возможность отворить грозящуюся слететь с петель от постукиваний моего умного брата железную входную дверь. Надо же, не смотря на усталость от всей этой подготовки, меня охватило чувство счастья за горе-брата и предвкушение от вручения подарка. Спешно отнеся все на стол, споткнувшись об тело заинтересовавшейся шумом кошки и ударившись в попытке увернуться от того же тела об косяк локоточком, я добралась до замка. — Ты заебала, можешь двери открывать сразу! Где хуеболдаешься? Я понимаю замок довольно трудный для тебя механизм, но домофон хотя бы можно научиться открывать с первого раза? Боже, какие мы агрессивные. — У тебя всё хорошо? — пока не особо повышаю голос. — С хера ли ты на меня орешь с порога? — Да потому что ты вечно, блять, одно и то же делаешь! Я пешком от центра шел, ты столько за год не проходишь. — Хватит на меня орать! — окей, теперь и я поддалась всей этой «кричащей» атмосфере. — Я тебя заставила пешком пиздерить? Нет. Сам решил. И заметь. Я на тебя ни разу первой не начинала орать. Всегда это делаешь именно ты. — Потому что ты в своем возрасте не можешь ничего нормально самостоятельно сделать, — явно снизив громкость и эмоциональную окраску, продолжил спор Паша, — даже дверь открыть, блять. — Уж, какая есть. И вообще я проснулась в ни свет ни заря, провела свой последний день каникул помогая маме с готовкой и уборкой, а ты на меня орешь, что ты, видите ли, устал, идя сюда… — Сеня, забери салаты, — очередной зов мамы. — Ладно, малая, — стаскивая с себя кроссы, примиряется. — Иди, мама зовет. Я ща приду к вам, только переоденусь. Успокоившись, направляюсь за очередной порцией работы. Своеобразный обряд завершен. Родственные взаимоотношения такая тонкая штука. Однако с годами становиться лучше. Возможно это всё от того, что я слишком любила воровать у него конфеты и скидывать всю ответственность на него в детстве. Хотя, полагаю это нормальные здоровые братско-сестринские взаимоотношения. Так даже веселее. Наверное. Ну, какие-то плюсы в этом, несомненно, есть. Правда, пока не знаю какие… Но меня все устраивает. Я привыкла, и это самое пугающие.

***

Вручение подарков, праздничное застолье, пара ссор за ним, просмотр фильма, не увенчавшаяся успехом попытка Паши раздавить жопой Филиппину, спящую в кресле, внезапно всплывшая правда о том, что это было мамино предложение утопить меня в унитазе в день моего прибытия в этот дом, а вовсе не брата (хотя она и попыталась оправдать себя тем, что это было исключительно в воспитательных целях, я ей не верю) и поздравления от Евгения Дорохова, заскочившего на огонек пожрать. Пережив всё это, маман осталась отдыхать в зале с корейскими дорамами и Пиной, папа отправился смотреть хоккей, а мы с Пашкой (он ненавидит, когда его так называют) по традиции отправились ко мне в комнату серфить в интернетике. — Пузырик, сгоняй за соком. Я стакан свой забыл, — просит в своей уже обычной ленивой охамевшей манере. — С фига ли Я? — для приличия по привычке возмущаюсь. — Я в гостях. — А не ты ли мне недавно говорил, что это твоя комната и я ее лишь временно снимаю с твоего «великодушного позволения»? — Иди, давай уже. Не упрямься. Я все-таки твой любимый старший братик. — Ты мой единственный брат. Выбором особо не располагаю, — бубню я, недовольно оторвав свое сидалище и отправившись за стаканом. Тем самым, с суицидальными наклонностями. По дороге обратно, пожаловалась маме, но не получив должного отклика, разочарованно ушла. Определенно. Она это не в воспитательных целях. Страшная женщина. — Тебе понравилась игра, которую я тебе скачал в последний раз? — Ага, держи, — протягивая бокал, говорю я, — слушай, спросить хотела. — Что? — спрашивает, довольно отпивая сок и продолжая искать что-то на ютубе. — Нам тут один человек хороший помог до дома нашего скромного дотащить всю ту еду, что мы сегодня поглотили. Так вот, Никитой Чекрновым зовут его… — Серьезно? — Ага. Так вот, в ходе разговора всплыл один момент, — подвожу к самому важному, — оказывается, мы с ним в детстве друзьяшками были. Кошечек вместе спасали. — Ха, скорее калечили. Нам после вас пришлось до этого здорового котенка тащить в ветеринарку… — Не суть, — отмахиваюсь от него. — Почему я была ни сном ни духом о том, что Глеб — брат Никиты, который в свою очередь оказывается моим детским приятелем и по совместительству звездой местного разлива? — Так ты его не помнишь? — отвлекаясь от экрана, обращает свое внимание на меня и, получив в ответ мое активное мотыляние головой, продолжает. — В этом случае вся та сцена с переодеванием должна быть оценена в несколько ином ключе… — Ты мне лучше расскажи, — останавливая его размышления, быстро продолжаю я, — почему мой больной мозг заменил его Женей в половине воспоминаний, касающихся всей этой миссионерской миссии с бедными котами. Вы же нас с Глебом пасли вместе во дворе? — Ну, они в нашем доме недолго жили. Месяца три-четыре. Потом купили квартиру и съехали, — приоткрыл завесу тайны мой единственный брат, —мы с ним познакомились через вас. Вы тогда старшикам мяч испортили, а мы с ним за вас огребали. Совместные пиздюли сближают. — Оу, — радостно выкрикиваю я, — кажется, начинает проясняться! — Рад за тебя, — говорит, как-то незаинтересованно, явно не разделяя моего энтузиазма, и возвращается к поиску. — Почему у мамы не спросила? — Да она мне ничего не говорит, только смеяться начинает. Смехом таким нездоровым. — Интересно… Мне вот стало интересно, что ему там интересно, но, решив, что полученной информации и так хватит для размышлений, не стала интересоваться. Надо будет у Женечки спросить. С тем количеством компромата, коим я на него обладаю, он не захочет мне лгать.