Катится под гору новой жизни колесо

Ловя отголоски вчерашнего вечера, сижу тру на терку плавленый сыр и хмуро наблюдаю за пьющим свой кофе только проснувшимся отцом, который заночевал у нас на диване. Полагаю столь позднее его пробуждение можно объяснить тем, что до полвторого ночи после нашего возвращения он, прохаживаясь по одной и той же траектории туда и обратно, по кругу в красках и, активно жестикулируя, пересказывал маме сцену, которую он так удачно застал, несколько раз в растерянности заметив, что его нет с нами меньше двух месяцев, а в жизни его родной дочери все так кардинально изменилось. Наблюдая за всем этим тихо сидя в уголочке, я ловила на себе взгляды матери, которые отчетливо говорили, что ей оно все не особо интересно стало еще после второго захода. В общем, почти его утихомирив, мне, несколько сонной и не соображающей, на его вопрос: «Кто этот Никита вообще такой?», подумалось, что сказать, что он «художник», не такая уж и плохая мысль. Тем не менее, одним лишь словом я обеспечила нам еще около получаса возгласов на тему того, что отец думает о таких вот «художниках». За своими размышлениями не заметила, как мама вернулась в кухню, сунув распаленному папе в руки нож и пакет с картошкой. Правильно. Нечего распространять ауру выспавшегося человека. Пусть работает. — Сень, — просит мама, — как дотрешь, сходи позвони Паше. Пусть хлеб купит по пути. — Ладно, — соглашаюсь, дотирая оставшийся кусочек, и, помыв руки, ухожу за Арсением. Время до прихода Нового года пролетает быстро. Папа помог передвинуть стол, расставил вокруг него стулья, разложил скатерть, а потом ретировался развлекать до нельзя обиженную недостатком внимания кошку. Мама и я, завершив все на кухне, занялись подбором сервиза и сервировкой, а пришедший в обнимку с хлебом и подарками Павел просто ходил вокруг и жаловался, что устал. Спасибо, хоть помог потом всю еду таскать из кухни в зал. В целом празднование моего прошедшего дня рождения и завершение года получилось вполне для нас стандартным: семейное застолье, Голубые огоньки, обмен подарками, споры на бессмысленные темы и куча вкуснейшей еды. А вот первые часы нового предвещали интересную жизнь… После того, как пробили куранты, оповещая весь наш часовой пояс о смене года, Паша покинул нас, уйдя отмечать с Глебом и стальными, с кем они договорились встретиться после того, как отметят с семьями. Я, оставшаяся с родителями и Филиппиной и выпившая бокал шампанского, пребывала в весьма приподнятом настроении, каждый раз подпевая, когда показывали Валеру. В то время как мы с папой завели увлекательнейшую беседу на тему разнообразия кошачьих наполнителей для лотка, у мамы зазвонил телефон, который стоял на зарядке. Как единственный человек в комнате, кто не находился за столом, подбежав за ним, увидела на экране имя «Настя», словив все-таки треклятый инсульт жопы. — Мам, она ведь уже с нами говорила час назад, — говорю с затаенной надеждой, что ошибаюсь в своих предположениях, пока несу телефон еще ни о чем не догадывающейся матери. — Алло, — говорит, затем пару секунд слушает, а потом, прикрыв телефон рукой, обращается к нам: Настя, кажется, рожает. Стас, собирайся. Смотря, как отец в панике собирает необходимые вещи и документы, которые дядя Костя предусмотрительно оставил у нас перед отъездом, сижу на диванчике с выражением лица на лице, под голос мамы, что дает указания Насте. Когда сборы были закончены, несколько подвыпившие родители только с моей помощью вспомнили, что на машине самостоятельно им доехать не представится, поэтому было принято решение одолжить отца моего любимого соседа, который на всеобщее счастье еще не успел приложиться, поскольку был занят, расхаживая по подъезду в костюме Деда Мороза, поздравляя детишек-ребятишек. «Так вот о каких «великих планах» говорил Женя», — доходит до меня. После того, как поцеловав меня на прощание и извинившись, родители умчались с так и не переодевшимся дядей Антоном, я осталась одна с не меньше меня офигевающей от всего происходящего кошкой. Написав Паше сообщение о том, что все меня покинули и что он скоро станет двоюродным братом, получила в ответ предложение приехать, но поразмыслив, решаю, что не стоит его дергать, поэтому пожелав ему хорошего времяпрепровождения, взяв Пину, ухожу к себе смотреть похождения Фродо и его друзей. Не успев даже в очередной раз отметить сто первый день рождения, подскакиваю от звонка домофона. Решив, что все знакомые мне адекватные люди не станут звонить в новогоднюю ночь мне на домофон, не иду к нему. Однако повторяющиеся звонки начинают меня раздражать, поэтому, не выдержав на пятом, я, переборов свою нелюбовь к разговорам по домофону, подошла и сняла его, изрядно удивившись, услышав знакомый голос: — Сеня, это Никита. Открой, пожалуйста, — судя по его запыхавшемуся голосу не впустить его было бы свинством, ибо кто знает, что там с ним. — Открываю, — отвечаю я, разблокировав двери. Через какое-то время до меня долетели звуки, характерные при ударе об косяк, последовавшие за этим матюки Никиты и невнятное бурчание медведя. «Очень интригующе», — подумалось мне перед тем, как я открыла дверь и лицезрела картину эпохи ренессанса, подумав, что за этот вечер больше этого удивить меня не сможет ничто: Никита, запыхавшийся, со сбившимся на бок пальто и шапкой, из-под которой в разные стороны торчали его некогда шикарно уложенные волосы, красными пятнами на лице и шарфом, которым его в данный момент душила съезжающая с его спины Савина, пребывающая в несколько невменяемом состоянии. Теперь понятно, кому принадлежали завывания медведя. — Что ж, — говорю тоном совершенно спокойного человека, делая приглашающий жест рукой и освобождая проход, — проходите. Гостем будите. — Благодарю, — пыхтит Никитос, поудобнее хватая ноги Даны, насколько это было возможно, не удушив себя при этом, и входя в квартиру под одобрительное мычание любительницы понижать градус. — Тело можно сбросить там, — указывая на свою комнату, говорю я, следуя за идущим по предложенному направлению Черновым. Дойдя до кровати, помогаю разжать запястья, которыми Владана вцепилась в шарф, и после осторожно снимая ее с чуть присевшего Никиты. — Ты это где ее такую нашел?  — спрашиваю, вытаскивая подругу из парки и сапог. — Шел к Глебу, а там она на лавке у клумбы с елкой сидит, поет посвященные зеленой красавице песенки, — приходя в себя, рассказывает и снимает с себя верхнюю одежду. — Чего? — после его слов, склонившись к Савиной, обращаю внимание на то, что именно она бурчит себе под нос. — Холодно…елочке….зимой, — с остановкой в потугах вспомнить текст, скорее зачитывает, нежели поет. — Ясно, — киваю, с видом врача, определившегося с диагнозом. — А почему сюда принес? Ой, ты, наверное, попить хочешь. На кухне у холодильника чистая вода, а прямо над ней в шкафу стаканы. — Да, спасибо, — соглашается и оставляет меня с этим чудом, которое среагировав на мою попытку вытащить из ее волос ёлочною иглу, распрямилось и, посмотрев на меня, радостно выдало: — О, Сенечка, я тебя так люблю. С Новым годом! — И я тебя, — пробурчала я, заплетая ей косу, которая после может ей упростить жизнь. — Ты, где так напраздновалась? — Ммм, — опять перейдя на невнятное мычание, изрекла Владана Савина и, потеряв интерес к нашей беседе, откинулась, падая навзничь на кровать. — Я ее хотел домой, ну к ней домой, оттащить, адрес спросил, а она мне этот пробубнила и отрубилась на время, — поясняет вернувшийся в комнату Чернов, уже поправив прическу, и ставит на прикроватную тумбочку графин с водой и чистый стакан. — Понятно с ней все, — подвожу итог, радуясь, что никто из домочадцев не застал этого эпического фейла. — Спасибо тебе большое. Правда, спасибо. — Та, ладно, — отмахивается, заходя глубже в комнату и обращаясь изучающим взглядом к шкафу с моими книгами, к которым присоединилась и подаренная вчера им. — А ты чего одна? Я всю дорогу переживал, что мы с моей неожиданной спутницей испортим вам праздник. Я там минералку в холодильник положил, надеюсь, ты не против. — Нет, спасибо, — отвечаю, перекидывая ноги распластавшегося тельца на кровать и подкладывая этому тельцу под голову подушку, — Паша с Глебом. Родители уехали лицезреть чудо рождения племянницы. Хотя я бы на ее месте подождала еще денек, а то страшно представить дежурящую бригаду. — Ого, поздравляю, — с улыбкой тянет Никитос. — Ты посидишь с нами? — спрашиваю, садясь рядом с Даной, но потом вспоминаю о тазике, за которым и ухожу в ванну. — Если ты не против, — доносится до меня, когда я уже возвращаюсь с тазиком, — желание ехать к шумным великовозрастным детям отсутствует напрочь. — Оставайся, — соглашаюсь, ставя тазик на кровать рядом со спящей Владлетой, — вместе послушаем причину подобного поведения, — кивком головы указываю на мычащее создание. — Пойдем пока в зал. Накормлю тебя хоть, в благодарность. Пока Никитос поглощал, не переставая нахваливать, пищу, я ходила навещать Савину, которая разок очнулась, освободила желудок от лишнего в тазик, выпила предложенный стакан воды, а на вопрос, что случилось, лишь покачала головой и улеглась спать дальше. Пока я шла от нее назад к Никите, меня перехватил фирменный стук в дверь. Без промедления открыв ее, мысленно дала себе, существовавшей час назад, подзатыльник за смелое предположение, что удивить меня уже не сможет ничто, поскольку то, что увидела сейчас я, заставило меня сделать как минимум два шага назад, для лучшего обзора. — Заебали, — кратко и лаконично поделился своими чувствами двадцатидвухлетний Евгений, поправив на голове белоснежный кокошник, а потом, плюнув, снял его с себя и оправил чуть задравшийся подол голубой короткой шубки. — Золотце, я посижу у тебя, а то мама открыла в себе второе дыхание и хочет меня потащить по всем оставшимся подъездам, поздравлять тех, кто не успел, на их несчастье, уснуть. — Конечно, Женечка, — не особо вдумываясь в сказанное, просто согласилась я несколько оторопело. — А Дедушка тебя не потеряет? — Дедушка увез тетю Соню и дядю Стаса принимать пополнение, — хмуро делится Снегурочка, пытаясь расстегнуть молнию на белоснежных сапожках с серебряными снежинками, — а меня бросил в одиночку поздравлять оставшиеся десять этажей. Так что я теперь птица вольная, хочу — гуляю, хочу — у тебя от матери прячусь… Пока присоединившийся к нашей неординарной компании представитель мифических существ увлеченно сражался с сапогами, в коридор вышел заинтересовавшийся шумом Чернов, вопросительно глядя на меня, а потом, обратив свое внимание на источник шума, который в свою очередь бросил сапоги и выпрямился, застыл. Впрочем, как и Женя. Ясно, понятно. — Женя, это Никита. Никита, это Женя, — представила их друг другу, но услышав звуки из своей комнаты, побежала к Дане, краем глаза увидев, как они жмут друг другу руки. Зайдя в комнату, увидела, что Савина уже спокойно сидит, рассматривая стакан, который держит в руках. Закрыв за собой дверь и присев рядом, молча кладу свою руку поверх ее, привлекая внимание. — Сень, — говорит глухо, — ты прости. Тетя Соня не сильно удивилась? — На наше счастье, ее здесь нет. — Правда? — с облегчением спрашивает и, дождавшись моего кивка, продолжает. — Я… — Расскажешь, что случилось? — Да, — собираясь с мыслями, начинает. — Мы отмечали с родителями, ну, а потом я к Марку на тусе пошла. А, родители сделали мне новогодний сюрприз, известив, что в скором времени у меня появиться еще брат, или сестра, или сразу двое. А мне и Мира хватает с головой, — понурив голову, делится со мной. — Ну, а потом я пошла к Марку. Я сначала тоже отказалась, как и ты, но потом дома стало как-то невыносимо, вот и пошла… — А чего мне не позвонила? — воспользовавшись, паузой спрашиваю. — Не знаю, честно. Не подумала. Может, не хотела тебя грузить, у тебя у самой проблем хватает. Может, просто захотелось выпить. — Дан, ты всегда можешь обратиться ко мне. Коллекция алкоголя семьи Анохиных всегда в твоем расположении, как и мои уши. — Знаю, — передает мне стакан, который я убираю на тумбочку. — В общем, пришла я туда. Народу куча. В общем, дошла до определенной кондиции, и, поняв, что некрасиво поступила с родителями, решила домой вернуться. Помириться, там, вес дела. Я ж еще и телефон отрубила. И дома оставила… Сеня!!! Я телефон дома бросила! Они же переживают! Матери так вообще сейчас нельзя… — Так, спокойно, — утихомиривая подскочившую подругу, говорю я. — Сейчас позвоним тете Лизе. Скажем, что ты с Женей и со мной пошла поздравлять детишек нашего подъезда и только освободилась. Ну, или еще что-то… — Сеня, я тебя люблю!!! — уже в более трезвом состоянии пламенно признались мне, со слезами на глазах, пытаясь задушить руками, как ранее Чернова шарфом, в объятии. Кстати, о Чернове. Надо бы проверить, как у них там со Снегуркой дела обстоят. Сочинив с Даной историю, которая лишь некоторыми местами отличалась от правды и, заменив в ней парочку действующих лиц, позвонила тете Лизе, которая тут же подняла трубку. Рассказав свою часть, оставляю Савину, намереваясь проведать особей мужского пола, расположившихся в зале. Молча сидя в разных концах комнаты, поочередно гипнотизируя друг друга, они иногда подносили ко рту стакан с соком и делали глоток. Первым голос подал Дорохов: — Прелесть моя, а это кто, только говори конкретнее? — серьезным тоном спросил Женя, явно подразумевая наш с Никитосом статус отношений — Мой хороший друг, — говорю, бухаясь рядом со Снегурочкой, чтобы повнимательнее рассмотреть костюм и румяна на щечках. — Он Савину притащил на собственной спине, — смотрю на напрягшегося Никиту, — она уже почти отошла, с матерью по телефону разъясняется. — Ясно, — несколько расслабившись, отвечает Евгений, позволяя мне пощупать белоснежную косу, лежащую на его плече. — А что с Даной? — Сам сейчас все увидишь, — решаю оставить выбор рассказывать им все семейные переживания или нет за Савиной. — Кушать хочешь? — Можно, — соглашается, наклоняясь, чтобы погладить вышедшую из домика Филиппину. Через пару минут отмер и Никитос, а я, усадив всех за стол, включая повеселевшую после холодной минералки Владану, на правах хозяйки включила своих любимых корейцев на фоне, под протестующие возгласы со всех сторон. Напомнив, об их положении, но все же сменив злорадство на милость, переключила на всеми любимую вечную отечественную новогоднюю попсу, присоединяясь к трапезе. После вспомнила, что у меня завалялись шмотки Женьки и предложила ему переодеться, на что он с радостью согласился. После его возвращения, Савина выразила нашу общую нескрываемую печаль, касаемую смены его образа, а Никитос, который уже успел попробовать из бутылки, которую Женя нашел под праздничным столом, криво усмехнулся, а потом вспомнил про Глеба, который, как оказалось, уже несколько раз ему звонил. Остаток ночи прошел довольно тепло и уютно, под непрекращающийся смех и попеременное подпевание знакомым песням. «Определенно, один из лучших Новых годов в моей жизни», — подумалось мне, когда я завалилась спать в обнимку с вымотанным от общения с детьми Женькой и Филиппиной под боком, оставив Дану и Никиту, выразивших негласное желание продолжать, праздновать.