Катится под гору новой жизни колесо

— Что ты с ними сделал вчера? — смотря на все коробки конфет, корзинку фруктов и даже букет цветов, с благоговейным ужасом спрашиваю, стоящего рядом Никиту. — Поговорил, — бросает, с совершенно непринужденным видом. — Этому лучше остаться между вами? — все еще не отойдя, кидаю на его спокойное лицо взгляд, снова переводя его на гору подношений. — Не беспокойся, — встревает уже поедающая шоколадные конфеты Савина, сидящая на утащенном в уголочек стуле с коробкой на коленях, — все с ними хорошо. — Дай одну, — тянется к коробке, стоящая рядом с ней Кира. — Бери, — щедро протягивая ей ассорти, дает выбрать. — И все же, — так и продолжая стоять и смотреть на всю эту гору так, будто она могла взорваться в любую секунду, отказываюсь воспринимать произошедшее семью минутами ранее. — Сеня, все в порядке, — осторожно приобнимая меня, мягко произносит Никита, кладя свой подбородок мне на макушку. — Ни одна коробка и ни один букет не тикают, расслабься. Мы в безопасности. Из ступора меня выводит с шумом зашедшая в кабинет Катя. — Все, — оглашает, беря в руки стул и ставя его рядом с девочками, — Клавдия удалила их второй паблик. Для радикальных последователей культа Чернова. Теперь ваша личная жизнь действительно будет неприкосновенной. Вася ща подойдет. — Будешь? — жуя, протягивает ей коробку Дана. — Спасибо, — кивнув и улыбнувшись, закидывает в рот конфету. Нет. Любой бы человек ушел на перезагрузку, после того как группа из двадцати трех девочек-восьмиклассниц окружила бы его со спины в то время, как он переодевался в раздевалке после физ-ры. Сегодня приезжала проверка, поэтому всем пришлось-таки натянуть на себя форму и создать вид активной деятельности в зале. Подошли еще так бесшумно. А потом как в один голос «Прости!» заорут. Я думала, мое слабое сердце никогда больше не сможет биться в обычном ритме. Резко обернувшись, благо кофту успела застегнуть до конца, я лицезрела два десятка раскаивающихся лиц, что, как по команде, молниеносно протянули ко мне руки с довольно крупными предметами и склонили головы. Здесь я словила еще один инсульт жопы. Пока они произносили свои извинительные речи, я вспоминала, как дышать. — История сообщений удалена, — отчитавшись в дверях, заходит к нам Василий, — беседа тоже. Телефоны почищены, — садясь задницей на парту, разглядывает разложенные на двух партах подарки. — Я лично проследил. Паблики я тоже ликвидировал. — Спасибо, Вась, — благодарю его я, полностью восстановившись. После того, как я отпустила детям все их грехи, возникла другая проблема. Я не имела и малейшего представления, как дотащить все это хотя бы куда-нибудь. Дана пряталась в кабинете нашей классной, так как забыла форму, а Кира с Катей, поразмыслив, ушли с ней. Как оказалось, их там припахали заполнять документы, так что я поступила мудро, выбрав получасовую беседу по душам с Анастасией Валерьевной и другими благородными оленями, что переоделись, в ожидании проверки, которая заскочила на три минуты в конце урока. Однако вопрос решился сам собой. Девочки пришли за мной. Почему-то тот факт, что они меня бы зашли забрать в любом случае, выпал из моего сознания в тот момент. Выражения на их лицах, когда они нашли меня погребенной под конфетами и остальными вещами, останутся со мной навсегда. — Ой, вы все здесь, — открыв дверь, бодро говорит моя мать еще не разглядевшая все как следует. — Здравствуйте, — раздаются одновременно четыре голоса. — Здрасте, здрасте. Аху… — заметив, выдыхает было, но во время вспоминает, что мы на рабочем месте, в храме науки, в конце концов. — Ах, удивительная пора юности, — переводя взгляд с парт на меня, замолкает. — Моральная компенсация, — пожав плечами, отвечаю на ее выразительный взгляд. — Цветочки надо бы в воду, — вливаясь в происходящее, уходит к шкафу, где хранится парочка подаренных ученикам ваз. Повезло мне с ней. — Кто их вообще додумался дарить? — шепотом спрашивает Вася у девочек. — А, — отмахиваясь от него рукой, дергает волосами Катя, — это я им посоветовала. Ты бы видел их после беседы с Никитой. Хы. — А Кирюша где? — спрашивает мать, открыв шкаф. — Никита, не поможешь? — Конечно, — убрав руку с моего плеча, уходит помочь маме достать вазу с верхней полки. Она у нас с Пашей полторашка. Мы в папу ростом пошли. — Они с Алиной сегодня поехали к ее маме знакомиться. — Ой, как замечательно, — искренне радуется за них мать, которой я рассказывала про проблемы в семье Алины, прося совета. — Спасибо, мой хороший. — Не за что, — отдав ей вазу, улыбается и возвращается ко мне. — А у вас проблем больше не будет? — спрашивает у ушедшей к крану мамы Дана, как человек наиболее часто с ней контактирующий. Для нее она просто мать ее лучшей подруги. Удивительной и неповторимой лучшей подруги. — Что говорят учителя? — задает следом вопрос Кира. — Ну, — включив воду, отвечает обеим, — все устаканилось. А до малых умов, что продолжают верить в слухи, нам дела нет, — набрав воды, проворачивает кран, улыбнувшись нам. — Но вот от лекций и тестов вам всем теперь не отвертеться. Зоя Леонидовна настроена более чем решительно. Боюсь, что вы открыли ящик Пандоры. — Ее не уволят? — с надеждой интересуется Василий, которого жизнь тоже сталкивала с ней. Только еще в девятом классе. Тогда к нам пришла молодая учительница английского, которая обладала излишней мнительностью и скудным запасом самоиронии. В итоге Вася и познакомился с Коршуновой. — К сожалению, нет, — поставив вазу и взяв в руки букет, грустно качает головой. — Жаль, — отзывается Дана, откусывая очередную конфету. — Ладно, зайцы. У меня вторая смена через десять минут придет. Так что давайте делить добычу, — закончив с цветами, приободренно командует. С шутками-прибаутками мы все-таки успеваем вывалиться из ее кабинета до того, как седьмой класс начал врываться в помещение. Пока натягиваем куртки и сапоги, договариваемся о том, чтобы встретиться всем вместе и отметить победу. До школьных ворот нас занимают активные обсуждения, куда мы можем пойти. Подумав, предлагаю завалиться на выходных ко мне. Мама все равно должна была бросить меня и уехать к дяде Косте в гости. У них там памперсы, ползунки, ребенок. Я как вечный переносчик простуды и других вирусных болячек, сославшись на это обстоятельство, получила разрешение не ехать туда вместе с ней. Пусть сначала убедиться, что Ева еще держится, и не становится копией отца. Тогда и приеду. Нет, дядя Костя хороший. Очень. Но его такого нам и одного на род хватит. Идея всем понравилась, поэтому, решив списаться позже, шумно и тепло прощаемся, расходясь по парам в разные стороны. Кира и Катя, что живут в соседних домах, Дана и Вася, решившие зайти в магазин, я и Никита, который вызвался довести меня до дома. — Какие планы на оставшуюся неделю? — поправляя на своем плече мой сползающий рюкзак, неожиданно спрашивает под моим подъездом, после того как мы всю дорогу обсуждали кинематограф и новый фильм, что, как оказалось, оба ждали с нетерпением. — Эм, — озадаченно задумавшись, говорю, — в выходные наше предположительное пиршество победителей, завтра после допов по английскому с папой встречаюсь. — А сегодня? — смотрит в глаза, чуть склонив голову набок. — Сегодня ничего, — поежившись одновременно с ним от ветра, ныряю в шарф и тянусь, чтобы поправить шарф и Чернову. Заболеет еще опять. А мне его овсянкой кормить. — Пойдем в кино? — улыбаясь, моему проявлению заботы, выравнивает наклон головы. — А пойдем, — подумав секунду, соглашаюсь я, улыбнувшись.

***

В три часа Никитос зашел за мной и мы отправились в торговый центр, на втором этаже которого располагается кинотеатр. Уже привычно для меня, Никита проявляет чудеса галантности, подавая мне руку на выходе из такси, пропуская в дверях, помогая снять пальто. Фильм полностью оправдал наши ожидания, заставив увлеченно обсуждать сюжет, актерскую игру и тонкость юмора, которым он переполнен. Так, зайдя после поесть пиццы, мы, не обращая внимания на порой выпадающие из рук и рта кусочки еды, активно перешли на обсуждение других работ режиссера. На кассе за меня заплатили сами, предварительно посмотрев, как на идиотку. Ну ничего. В таком случае, в следующий раз угощаю я. Выйдя из теплого помещения на холодную февральскую улицу, около двадцати минут прождали такси, которое из-за привычных вечерних пробок не спешило ехать. Плюнув, обоюдно решаем, что пальцы на ногах нам еще пригодятся, и вталкиваемся в подошедшую маршрутку. Ненавижу их. Но пальцы дороже. — Как у тебя дела с родителями? — осторожно интересуется, когда мы, чудом выжившие в маршрутке, заходим во двор. Темный вечер, освещаемый желтым светом фонарей, наполненность впечатлениями от фильма и совместного времяпрепровождения, еще не до конца осознанная усталость в теле, — все это приносит чувство комфорта, подталкивая к беседам на личные темы. А может это последствия поездки на маршрутке… — Вроде как все еще разводятся, — разминая пальцы рук в карманах, пытаюсь согреть их. — Но документы еще никто не подал. Они просто устали друг от друга. Им нужно отдохнуть, понять есть ли еще чувства или это просто привычка. А у тебя как с родителями? Налаживается? — Потихоньку, — расплывчато отвечает. Поняла. Пока лезть не стоит. — Чем вечером займешься? — переводя тему, спрашиваю я. — Глеб должен зайти, — судя по шевелению локтей, так же пытается согреть пальцы. — Потом надо закончить домашку по физике. А ты? — Думаю, зайти за Женькой, — смотря за его реакцией внимательно настолько, насколько это возможно в темноте, говорю я. — Я ему еще не рассказывала о своей «беременности», хотя он и весьма настойчиво допытывался до причины моей эмоциональной подавленности, — признаюсь в своих прегрешениях я, когда мы проходим мимо дома Никиты. — Решила, что ему переживать за это не стоит. Но он еще, наверное, не дома. У него пары поздно сегодня заканчиваются. — Вы близки, — замечает Никита, когда мы подходим к его подъезду под номером один. — Он мне как брат, — улыбнувшись, вспоминаю эту рыжую морду, но потом приходит видение того, как он словесно четвертует меня за то, что я не просветила его в пиздец, творящийся в моей жизни. — Блин. Шнурок развязался, — заметив, что именно било меня по голени, присаживаюсь на лавку под подъездом, чтобы завязать его. После третье моей попытки завязать задубевшими пальцами зачем-то потребовавшийся мне именно красивый бантик, которая закончилась неудачей и моим психом, Никита, тепло смеясь, присаживается рядом на скамейку, наклоняясь за моей ногой и укладывая ее к себе на колени. — Давай помогу, — продолжая ухмыляться, потешаясь, с первого раза завязывает просто идеальный бантик. — Спасибо, — ворчу я, забирая ногу обратно, и поднимаюсь, замечая выходящего из тени у входа в подъезд человека, который стал свидетелем всего этого. Знакомого человека. Времени на обдумывание нормального плана у меня нет, поэтому положив одну руку на плечо Никитоса, тем самым не давая ему подняться с лавки, провожу второй ему по по щеке, как он мне в день постановки, и наклоняюсь, целую его. — Малая, это что за нахуй? — раздается из недалекого далека родной голос. Сука. А слона та мы и не заметили. Он ведь не в курсе. Блять. Думай. Отстраняясь от ничего не понимающего, но быстро соображающего парня, который первым делом тоже замечает фигуру у подъезда, что гневно сжимает кулаки, и только после переводит взгляд на аллею, по которой к нам очень быстро приближаются Глеб с разъяренным Пашей. — Руки от моей сестры убери, — грозно предупреждает, отталкивая руку Глеба, который пытается его успокоить. — Ты, блять, знал?! Что ему отвечает Глеб нам еще не слышно, но вот человечек из тьмы подъездной уже к нам вышел. — Маша, что ты здесь делаешь? — закрыв меня собой, приступает к решению одной из проблем Чернов, пока я лихорадочно соображаю, как нам их успешно одновременно две решить. — Это правда? — все еще сжимая кулаки, пискляво спрашивает Мария. — Малая, это, блять, что такое?! — приблизившись, к нам, допытывается Паша. И как только с такого расстояния разглядел. С его-то куриной слепотой. — Я все объясню, успокойся, пожалуйста, — беря его на себя, прошу я. — Паш, дай им сказать для начала, — призывая к разумности своего друга и моего брата, замечает всегда спокойный как удав Глеб. — Откуда ты знаешь, где я живу? — параллельно общается с Машей Никита. — Вы встречаетесь? — требует моего ответа Павел, скидывая удерживающую руку Глеба со своего плеча. — Встречаются?! — переводя на него взгляд, выплевывает Маша. — Она беременна от него! Сука. Теперь моя очередь закрывать собой Никитоса. — Не беременна я! — рычу я, пока Глеб тратит все свои усилия, чтобы сдержать матерящегося Пашу. — Не бе-ре-мен-на! — Какого хуя? — слышится из-за спины еще один до боли родной голос, когда Паша таки въезжает Глебу по лицу. Случайно, в попытках отодрать его руку. Изумительно. — Женечка, — переключившись на подоспевшего в помощь к Глебу соседушку родного, умоляюще произношу я, удерживая Никиту за собой. — Помоги! — Пусти, — тихо, но очень так как приказно и требовательно, проговаривает Чернов мне на ухо. — Хер тебе, — понимая, что за мной ему безопаснее, достаю Арсения, набирая номер телефон мамы. — Да успокойся ты! — рявкает Женя на моего братца. — Маш, сделай одолжение, — обращаюсь к девушке, слушая гудки, — съебись отсюда. — Алло, — поднимает трубку мама. — Мам, Паша опять включил гипероперку старшего брата. Объясни ему, что я не беременна, пожалуйста, — отстраняясь от Никиты, делаю два шага к переругивающимся мужчинами. Ну хоть не дерутся. — Поняла, — бросает встревоженно мама. — Паш, — изображая максимально спокойный тон, говорю я, привлекая внимание и приставляя к его уху телефон, — это мама. Она в курсе всего. Послушай ее, пожалуйста. Я ни от кого не беременна. — Я опять чего-то не знаю, — недовольно посмотрев на меня, пережевывает слова Дорохов. — Я хотела сегодня с тобой поговорить, — виновато понурив голову, избегаю встречи глаз. — Честно. — Да! Я следила! — писклявый надрывный крик. — Мне казалось, что мы во всем разобрались, — снова применяя тот леденящий душу тон, общается с ней Чернов. — Почему со мной ты не можешь, а с ней — да?! — не снижая громкости, переходит на ультразвук. — Я тебя не люблю, — безэмоционально проговаривает Никита, — и никогда не любил. — Мразь, — столь же громко, заявляет Мария, размахиваясь. А вот ударить по лицу это несчастье не даю я, перехватив ее руку. — Маш, — уверенно поставленным голосом заговариваю с девушкой, когда хлопает дверь подъезда. Отлично. Зрителей нам еще не хватало. — Прекрати. Ты и без этого достаточно наворотила, — кивком указываю в сторону Жени, Глеба и Паши, который спокойно слушает маму, смотря на нас прищурившись, — хватит. Я знаю, что у вас были трудности, но прости, трахаться с другом тогда все еще твоего парня только потому, что тебе не хватает его внимания, а после устраивать скандалы и слежку за ним, — не нормально. Зачем тебе это? — Не знаю, — на мое удивление, поддаваясь, тихо отвечает девушка. — Ты ведь не на него злишься, а на себя, — тихо, создавая иллюзию уединенности, продолжаю я. — Так нельзя. Отпусти его и себя. Прошлого не изменить. Работай над своим будущим. Вам уже не быть вместе, ты это понимаешь. Извлеки из этого урок, переосмысли свое отношение к людям. И тогда ты встретишь достойного человека. А этого, — махнув головой назад, где стоит Никитос, говорю я, — оставь мне. Я только к его заебонам привыкать начала. Прояви уважение к моему труду. Осторожно отпуская руку Маши, которая расслабила тело, наблюдаю за ее реакцией. — Простите, — всхлипывая, шелестит, явно желая испариться. — Ну-ну, — обнимая ее, похлопываю по спине, — ничего. Все мы ошибаемся. Тише. Все хорошо... — Прости, — плача мне на ухо, извиняется лично передо мной. — Прощаю, — выдыхаю, прислушиваясь к подозрительной тишине вокруг нас. Так мы стоим с минуту. Соседи, наверное, в восторге. — Тебя может кто-нибудь забрать, — отстраняясь, лезу за платком в карман пальто, отдавая его успокаивающейся девушке. — Все в порядке, — принимая его, утирает слезы, — я сама доберусь. Закажу такси. — Ладно, — мягко киваю я. — Оставь, — качаю головой, когда пытается вернуть мне платок. Ей он сейчас нужнее. — Никита, — подняв на него взгляд, решительно произносит. — Прости за все. — И ты меня, — несколько обескураженно, отвечает ей Чернов. — Я тогда пойду, — шмыгнув носом, смотрит на меня и, улыбнувшись краем рта, уходит. Тяжело вздохнув, чувствую, что следующую неделю я проведу на добровольной изоляции от общества. Нервы мне мои дороги. — Удачно я за сметаной вышел, — слышится сбоку глубокий голос, и мое сердце замирает, совершив кульбит. Повернув голову к источнику, зависаю. Вот теперь точно пиздец. Окончательный и бесповоротный.