Обратная сторона солнца

1999 год, Нью-Йорк — Итак, на то, чтобы выделить белки из рибосомы и прогнать их на двумерном форезе в обоих направлениях, не оставляя на ночь, уходит шестнадцать часов, — Грэг снял перчатки и торжественно поклонился своим слушателям. Эти самые слушатели — ребята-лаборанты, его ровесники или чуть постарше — зааплодировали: пусть в шутку, но всё равно было приятно. — А в прошлом году самым длинным и геморройным опытом был иммуноферментный анализ, — сказал один из лаборантов, долговязый Генри. — Сколько мы с ним возились? С восьми до шести? Помню только, что к вечеру голова не варила совсем, один туман и состояние абсолютно больное. Видимо, работоспособность всё же можно натренировать. — Ещё как можно, — кивнул Грэг. — Во Фриско мне приходилось работать сутками, только кофе и спасал. Теперь я на всю жизнь кофеман. — А чего же ты во Фриско не остался, если там работы так много было? — крикнул кто-то из задних рядов. — Работы много, а зарплаты — мало, — развёл руками Грэг. — И перспектив тоже никаких. Во Фриско лаборатория маленькая, поэтому расти там особо некуда. — А тебе надо непременно расти? Ты карьерист?.. — Да вот… не сказал бы, — Грэг шутливо почесал в затылке. — В смысле — насчёт карьериста не сказал бы. Карьера как таковая, сама по себе, меня не привлекает совершенно. А вот рост… только опять же, не служебный, а профессиональный. Мне дедушка говорил в детстве, что мне когда-нибудь кто-нибудь прищемит нос, настолько я любил этот нос везде совать. И в первую очередь меня интересует рост в науке. Например, с тем же иммуноферментным анализом повозиться лишний раз, а во Фриско его почти не делали. — А что такое сэндвич-метод, знаешь? — спросил ещё один новый коллега, вечно хмурый Стэнли. Говорят, ему всё всегда не нравилось, и он вечно думал о людях хуже, чем они есть на самом деле. Грэг расплылся в улыбке: — Естественно! Вы только скажите, когда перестать рассказывать, а то я не заткнусь. Итак, начнём с классификации по типу иммунохимического взаимодействия на первой стадии анализа, в которой происходит связывание определяемого вещества. Если в системе присутствуют только анализируемое соединение и соответствующие ему центры связывания (антиген и специфические антитела), то метод называется неконкурентным. И вот сэндвич-метод как раз является примером неконкурентного формата. К носителю с иммобилизованными антителами добавляют раствор, содержащий анализируемый антиген. В процессе инкубации на первой стадии на поверхности твёрдой фазы образуется комплекс антиген-антитело. Затем носитель отмывают от не связавшихся компонентов и добавляют помеченные ферментом специфические антитела. После вторичной инкубации и удаления избытка конъюгата антител с ферментом определяют ферментативную активность носителя, которая пропорциональна начальной концентрации исследуемого антигена. На стадии выявления специфического иммунокомплекса антиген оказывается как бы зажатым между молекулами иммобилизованных и меченых антител, что послужило поводом для такого пищевого названия, — Грэг выдохнул и театрально закатил глаза, всем своим видом показывая: как можно этого не знать?.. — Во даёт, — уважительно произнёс Генри. — Просто Эйнштейн! — Точно, Эйнштейн, — Стэнли даже улыбнулся, чего с ним давно не бывало. — Значит, так теперь и будешь… Эйнштейном. — Да я только рад, — Грэг тоже улыбнулся в ответ. И подумал: «Хорошо, хоть тут не прозвали солнышком». В Нью-Йоркской лаборатории он работал всего полгода. Всё это время старожилы напряжённо присматривались к новичку: он явно выделялся из всего местного коллектива. Вообще молодёжь в Нью-Йорке была, конечно, весьма разношёрстная. Но Грэгу почему-то попадались большей частью довольно насупленные и крайне озадаченные лица. Когда он собирался переехать сюда работать, то подробно прочитал все попавшие под руку путеводители, и в одном из них встретил такое описание своего будущего места работы: «Нью-Йорк Сити, как его часто именуют, дабы избежать путаницы со штатом Нью-Йорк, давно и, похоже, надолго утвердился в звании финансового и экономического центра земного шара, который вызывает у многих как лютую ненависть, так и жгучую зависть». Вот тут Грэг серьёзно завис: ненависть и зависть? Почему? Ну, ладно зависть, это ещё можно понять. Якобы работать в «финансовом и экономическом центре всего земного шара» должно быть банально выгоднее. Но ненависть? К чему, к кому? Из уроков истории Грэг помнил, что сам по себе Новый Свет когда-то образовался потому, что английским переселенцам не понравились местные законы, и горстка смельчаков уехала искать свободы в новые неизведанные земли. Учитель истории особо подчёркивал, какие они все были смелые, решительные, отчаянные и добрые: иначе бы, мол, не выжили и перегрызлись бы по дороге. Но в Нью-Йорк, насколько было известно Грэгу, тоже в поисках лучшей жизни стекаются люди со всей Америки: при чём же здесь ненависть? Ведь, по сути, каждому здесь предоставлена возможность трудиться на собственное благо, кого же тут ненавидеть? И главное — за что? В этом недоумении Грэг прибыл в нью-йоркскую лабораторию… и действительно задумался: что-то здесь происходит не то. И климат странный — всё время ветрено и сумрачно, и люди все, с одной стороны, такие разные, а другой — в большинстве своём хмурые и неразговорчивые. Словно каждый из них озабочен какими-то неразрешимыми проблемами. Или Грэгу просто так показалось после солнечного Фриско? Ну вот не было во Фриско никаких перспектив роста. А в лаборатории Нью-Йорка было место техника, и Грэг, не задумываясь, послал туда резюме. Всё честно написал: в первую очередь — что он выпускник Стэнфорда. Это уже, извините, кое о чём говорит. А потом — что он любознателен в научном плане и что умеет много и тяжело работать. И его взяли. А сейчас он разговаривает со своими новыми коллегами, которые, похоже, решили устроить ему экзамен. Ему — экзамен! Вот смешные. — А скажи-ка, Сандерс, — буркнул Стэнли, — вот ты разглагольствуешь тут о всяких новых методах, а ты хоть знаешь, что такое ПЦР? Тут Грэг не выдержал и неприлично заржал. Потому что… ну, честное слово, спросили бы ещё, сколько будет дважды два. Он принял позу, достойную «Эйнштейна», прокашлялся и начал: — ПЦР, или полимеразная цепная реакция — это быстрый способ размножить нужный кусочек ДНК аж до десяти в двенадцатой степени копий, если потребуется. Для этого необходима затравка, или праймер, которая комплементарно подходит кусочку длиной от двенадцати до тридцати оснований недалеко от нужного нам фрагмента. Потому что без затравки синтез ДНК не пойдёт. Условно говоря, сами дезоксирибонуклеотиды — строительные кирпичики, а фермент, который будет достраивать цепочки ДНК из кирпичиков — полимераза; сама ДНК с нужным фрагментом — матрица и буфер с ионами магния. Затравка и полимераза выбираются в зависимости от задачи и объекта… — Хорош! — усмехнулся Стэнли. — Тебе в Стэнфорде не предлагали у них преподавателем поработать? — Может, и предложили бы, — ёрнически ответил Грэг, — но я сразу им сказал, что это не моё. Какой смысл тратить своё время на тех остолопов, которые не хотят тебя слушать? — Бинго! — подытожил Стэнли. — Ты, Эйнштейн, однозначно свой человек!.. Уфф, слава богу. Теперь хоть отвяжутся от него со своими нелепыми вопросами и дадут поработать. — А он вообще прикольный, — задумчиво произнёс Генри. — Я всё думал, что же он мне напоминает? — Ну и как, что-то надумал? — не сдержался Грэг. — Да! — Генри радостно ухмыльнулся. — Ты на солнышко похож! Да чтоб вас всех!.. — Я не похож, честное слово, — ответил Грэг мрачно. — Я очень злой и ворчливый, а волосы у меня… они не всегда так торчат, а только когда я не высплюсь. — Ой, рассказывай! — продолжал веселиться Генри. — Но ты не бойся, Сандерс, тебя никто здесь солнышком звать не будет. Потому что как-то это уж очень того… нерабочие получаются отношения, ха-ха-ха!.. Вот, это тоже верно. После Стэнфорда Грэг дал себе клятву, что никогда не станет смешивать личную жизнь и работу. На работе нужно решать одни задачи, а в личных отношениях — совсем другие. И не дай бог партнёр окажется кем-нибудь повыше по рабочей, жизненной или физической иерархии: он тогда сожрёт тебя с потрохами и будет манипулировать тобой как хочет. Просто потому, что он выше, главнее, сильнее и так далее. А тебя всегда будет называть нижним и макать носом в дерьмо. Конечно, может быть, у Грэга опыт ещё небольшой. Но расширять этот опыт ему что-то не хочется. Вот неизвестно, повезло ему или нет, но в самый день приезда в «столицу мира» Грэгу довелось познакомиться с местным парнем. Ну как, с местным: он тоже приехал сюда «искать лучшей жизни», только раньше, года два назад. Его привлекала актёрская карьера, и он уже участвовал в нескольких бродвейских мюзиклах: правда, в массовке. Звали его Сэм, а фамилию Грэг до сих пор так и не спросил. — Самое главное в этом городе — подать себя, — разглагольствовал Сэм вечерами, лёжа на диване в маленькой квартирке, которую они с Грэгом сняли на двоих. — Если ты не устроил себе презентацию, то ты лузер, ясно? Грэг молча кивал. Ему очень хотелось спросить, почему Сэм при таких лайфхаках до сих пор подвизается в массовке, но он пока не лез в эти тонкие сферы. Потому что знал: мало ли, как складывается жизнь, особенно актёрская. Если у Грэга на работе многое зависит от того, как сам вкалываешь, то у Сэма — от того, насколько понравишься режиссёру или продюсеру. Вот последнее Грэга несколько смущало, потому что немножко не так он представлял свои будущие партнёрские отношения. Конечно, можно сказать себе, что это временно, однако и это тоже смущало Грэга, даже ещё больше. Временно — это как?.. Перекантоваться в плане жилья и физиологии? Нет, всё-таки Грэг не ощущал себя в этом городе как дома. Но даже подумать, что нужно искать что-то ещё, было пока страшно. Он писал маме бодрые письма о том, как замечательно его приняли на работе, и как прекрасен Гудзонов залив летними вечерами. Как интересно кататься в свободное время в запутанном нью-йоркском метро и ходить по разным музеям. И про Сэма он маме тоже написал, чтобы мама не волновалась: всё у её мальчика в порядке, даже личная жизнь. Пусть думает, что они с Сэмом рука об руку идут к светлому будущему. Вот только дедушку было сложно провести. Дедушка написал Грэгу всего одно письмо, на бумаге, и в этом письме спрашивал: что, действительно в этом Нью-Йорке всё так хреново? И действительно ли этот Сэм такой мудак, как ему, дедушке Олафу, показалось из писем внука? Грэг даже не смутился, что дедушка читал его письма: можно сказать, они были написаны и дедушке тоже, а не только маме. Но вот мама видела в них то, что сама хотела видеть, это была её защита, потому что она всё время переживала за Грэга и его судьбу. А дедушка, битый жизнью, мог читать то, что написано, и даже немножечко между строк. «Не думаю, что ты там надолго задержишься, vennen min, — писал дедушка своим корявым старческим почерком. — Но главное — не вешать носа. А ещё важно зарабатывать опыт и — как это сейчас говорят? Строчку в резюме? Логично. Когда ты уедешь работать ещё в какое-нибудь место, более крутое и знаменитое, у тебя будет написано в резюме: работал во Фриско и Нью-Йорке. А это вам не что-нибудь: ни один hestekuk не сможет тебя упрекнуть в том, что у тебя нет опыта!» Грэг читал и чувствовал, что ему становится легче. Дед всегда его понимал лучше всех. Даже лучше мамы. «Мама за тебя беспокоится, — писал дедушка дальше. — А вот я, прости, — нет. Я знаю, что ты сам без наших советов устроишь свою судьбу, и рабочую, и личную. Только не подхвати какую-нибудь болезнь от своего Сэма, у него на Бродвее может быть своя бурная интимная жизнь!» Грэг читал, вздыхал и думал, что дедушка Олаф видит своего единственного внука буквально насквозь. Со всеми его заботами и сомнениями. Потому что Сэм и правда был каким-то… ненадёжным, что ли. В том числе и в плане секса. Кстати, Сэм ни за что не соглашался ни на какие эксперименты в постели, если ему предлагалось пойти вниз. То ли в силу актёрской профессии, то ли из-за болезненного самолюбия, то ли по обеим причинам сразу — но он крайне щепетильно относился к своему иерархическому положению: как на работе, так и в отношениях. И однажды так и выдал напрямую: — Видишь ли, Сандерс, меня на работе так часто нагибают, что дома… уволь меня от этого, хорошо? Грэг тогда попытался выяснить — во-первых, нагибают в прямом или в переносном смысле? Но это было не так интересно, как второй вопрос: то есть, получается, Сэм считает, что постель — это место для выяснения, кто выше, а кто ниже, и тот, кто является «принимающим партнёром» — тот всегда и по общей иерархии внизу? Ой-ёй-ёй, вот это Грэг вляпался. Снова в то же дерьмо, что и со Стивом. Это нравилось ему всё меньше и меньше. Пока однажды, вот буквально на днях, Сэм не заявил: — Грэг, солнышко… — Что?! — Ой, а что ты орёшь? Я же ласково. — К чёрту такие ласки, — Грэг сбросил руку Сэма со своего плеча, встал и ушёл на кухню. Выпил воды, потом вернулся и сказал так спокойно, как только мог: — Сэмми, я же тебе рассказывал, что меня с детства все так называют. И я это слово тихо ненавижу. Ты не помнишь? Или ты специально?.. — Честно? Не помню, — развёл руками Сэм. — Я же актёр, у меня образное мышление, и ты действительно как солнышко, потому что… — Потому что как только меня так называют — следующим шагом непременно начинают меня воспитывать, — не сдержался Грэг. — Но похоже, ты пошёл несколько иным путём: сперва начал меня опускать и поучать, а потом решил припечатать все это солнышком! — Да я же тебе говорю, моё образное мышление… И тут Грэг сорвался окончательно. — Только не надо мне, Сэмми, про твоё мышление, — чётко произнёс он. — Я чем дальше, тем больше начинаю думать, что этого самого мышления у тебя в принципе нет. Что твои мозги под него не заточены, и потому ты второй год на Бродвее в массовке паришься, что ты на самом деле банальная марионетка, а своей головы у тебя никогда и не было! И меня это достало так, что… — Что не пошёл бы ты нахер тогда! — Сэм тоже сорвался, причём красиво так, эмоционально, как и подобает демонстративной актёрской личности. Разбил пару стаканов, стоявших на прикроватной тумбочке (полчаса назад Грэг и Сэм мирно пили содовую), бросил на пол и начал топтать ногами плед, который они вместе на той неделе купили в ближайшем магазинчике. Потом распахнул шкаф, вытащил свою большую сумку и остервенело начал пихать туда свои вещи. Вещей у Сэма было много, они не умещались, он озлобленно запихивал их внутрь коленом: дорогие рубашки мялись, но Сэму было словно всё равно. — Ненавижу тебя, — выдыхал он. — И Бродвей этот поганый ненавижу, и город этот сраный, и всех вас, пидарасов, ненавижу тоже! Убивать вас! Грэг хотел спросить: «А сам-то ты кто?» Но промолчал. Похоже, он понял как минимум в отношении Сэма, откуда берётся эта самая ненависть. Сэм приехал в большой город, чтобы убежать от самого себя. Он не раз говорил Грэгу, что в том маленьком городке в штате Висконсин, где он родился и вырос, не жалуют парней, которым не нравятся девочки. И самому Сэму это в себе тоже сильно не нравилось. Он пытался это изжить, «перерасти», как говорили мама и бабушка, пытался даже трахнуть пару девиц лет в семнадцать — и жаловался, что его тогда чуть не стошнило. Он уехал в Нью-Йорк, чтобы «начать всё с чистого листа» — и через два года после переезда, озверев от одинокой жизни, в аэропорту наткнулся на Грэга. И не сумел сдержать своих эмоций, потому что давно мечтал вот такого симпатичного парня встретить и жить с ним вместе. Но всю свою жизнь, с детства, Сэм больше всего ненавидел самого себя. И всех тех, кто смеет жить в своё удовольствие, в том числе с теми, с кем сам хочет, и не испытывает по этому поводу комплексов. Грэг мог бы рассказать Сэму, что свои комплексы он изжил почти полностью ещё в детстве, но Сэм этих разговоров не поддерживал. Он уходил от подобной темы, то истерил, то ругался, но так или иначе — видно было, что он не готов ещё это обсуждать. Слишком напряжённым для него было то, что он — не такой как все. Пидарас. И за это должен ненавидеть себя всю жизнь. Либо ненавидеть, либо ломать; и быть как все. Просто безвыходная ситуация, в самом деле. Но в конце концов, что Грэг ему, психоаналитик? Вот уж нет. Поэтому… пусть Сэм уходит. Может быть, оно и к лучшему. Может быть, и Грэгу настала пора всё в очередной раз поменять. Недавно он завис на вечеринке со своими коллегами, хотел поинтересоваться, чем они увлекаются вне работы. Оказалось, что самое востребованное их увлечение — это приём лёгких наркотиков, причём оригинальным способом: через анус. — А потом ты реально встаёшь на голову, — хихикал Генри, — чтобы лучше пошло: и вскоре ощущаешь ТАКОЕ!.. Честно говоря, с наркотиками Грэг так и не подружился. Он не мог понять, зачем отбивать себе разум и ощущение реальности: разве что человеку эта реальность, да и собственный разум, становятся поперёк глотки и ведут к проблемам. Вот тогда хотя бы какая-то логика в этом есть. Но если у Грэга нет проблем со своими мозгами и с окружающей жизнью — ему-то зачем? Жизнь он пока что внимательно изучает, причём с помощью своего интеллекта: а всё это лучше делать на трезвую, ничем не затуманенную голову. В общем, так или иначе складывалось: больше ему в этом городе делать нечего. Надо было что-то думать. И когда буквально через два дня руководитель группы пришёл в лабораторию и сказал: «Сандерс, ты не хочешь поехать поработать в ещё один любопытный город?» — Грэг сразу спросил, куда. А когда услышал — сразу же согласился.