Девятнадцать лет назад

      Весь волшебный мир вдруг стал казаться Гермионе одним сплошным надувательством – красиво отливающим перламутром мыльным пузырем. Мракоборцы должны защищать невиновных, но их глава так запросто рассуждает о стирании памяти бедному эльфу, Малфой, который – не поверила бы, если бы не убедилась сама! – цитирует классиков маггловской литературы, но все равно считает всех неволшебников ниже себя.       С самого детства самой Гермионе казалось, что она особенная: когда проявились ее первые магические способности, когда она быстрее и лучше всех начала успевать в школе по всем предметам, когда другие дети не хотели с ней дружить, потому что не понимали ее. А письмо от Хогвартса только подтвердило ее теорию – она волшебница! А значит, не такая, как все.       В тот август перед первым курсом она сутки напролет читала учебники и другие книги, потому что это было так безумно интересно и так ужасно страшно – попасть в другой мир, оказаться среди других волшебников, которые, уж конечно, знали все-все о магии с детства. Разве может она ударить в грязь лицом? Может – впервые в жизни – оказаться отстающей?       Нет, нет и нет! Она узнает все, что знают они. Выучит каждое заклинание. И этот мир – ее настоящий мир – примет Гермиону как потерянную принцессу, которая наконец-то нашлась и вернулась домой.       Но все оказалось совсем не так, как ей представлялось. Ее однокурсники были самыми обычными детьми. Даже те из них, которые родились в мире магов, не знали и половины всего того, что успела выучить Гермиона. А еще они, как и дети в ее мире, не хотели дружить, потому что она была лучше, была умнее. И Гермиона поняла, что дети – везде дети. И что просто нужно подрасти, дать им всем шанс стать взрослее и умнее, и вот тогда-то она и подружится со всеми, они все оценят, какая она интересная и необычная.       Какое счастье, что жизнь распорядилась иначе: что Квиррелл пустил в замок тролля, что благородное детское сердце Гарри не смогло бросить надоедливую заучку в опасности, что Гермиона, от природы справедливая, посчитала невозможным подставить спасших ее мальчишек и соврала, что это она пошла смотреть тролля, что это все ее вина.       Ей не нужен был больше никто, кроме Гарри и Рона. Они были отличной командой! Мальчики всегда прислушивались к ней. Ворчали, но слушали ее иногда действительно надоедливые комментарии. И они, и она сама прекрасно понимали, что без Гермионы им было бы не только труднее учиться, но и намного труднее справляться со всеми испытаниями, которые постоянно встречались на их пути. Со временем девушка поняла, что ей не нужно никому доказывать, что она самая-самая, потому что магический мир принял ее, потому что окружающие и так знают, что она лучшая ученица Гриффиндора и, возможно, всего Хогвартса. Поняла и расслабилась. Стала легче и снисходительнее относиться к недостаткам других, разрешила себе больше шутить и дурачиться.       Так они подружились с Джинни. Потому что Джинни никогда не пыталась соперничать с Гермионой и потому, что Джинни была сама по себе – такая же, как Гермиона, независимая и гордая. У нее была только одна слабость – Гарри. Но она, как истинная сестра Фреда и Джорджа, предпочла не страдать, а посмеяться над своим детским увлечением и уверенно пойти дальше.       У Гермионы был Отряд Дамблдора. Был Невилл, была странная, но прекрасная в своей странности Полумна, огромный и добрый Хагрид. А еще была профессор Макгонагалл: строгая, справедливая, талантливая и неоспоримо умная. Все эти годы Гермионе казалось, что декан Гриффиндора – ее кумир, и что она хотела бы быть такой же.       А потом в ее жизни случилась Нарцисса Малфой, ее замок, ее чертов сын, которого Гермиона сейчас ненавидела больше всего на свете. И девушка поняла, что она, после семи долгих, наполненных приключениями, новыми открытиями, знакомствами и потерями, радостью и горем лет ничего не знает о мире магов. Что этот мир ее не принимал и никогда не примет, потому что она – грязнокровка, которая ничего не понимает и никогда не поймет. Потому что она родилась не в семье Малфоев, Паркинсонов, Забини, Ноттов, Поттеров, Уизли… Потому что она – Грейнджер. Магглорожденная волшебница.       Осознание этого всего свалилось на Гермиону так внезапно и причинило такую физическую боль, что она едва смогла выйти из обеденного зала. Словно во сне, на нетвердых ногах, спустилась на первый этаж, вышла через главные двери и пошла в сторону ворот.       Ей хотелось уйти как можно дальше и никогда больше не видеть ни Малфоев, ни домовиков, ни даже Гарри с Роном. Забыть это все, проснуться у себя дома, в своей кровати, услышать, как внизу, на кухне, родители вместе готовят завтрак. И понять, что все это было просто сном. Прекрасным сном, по которому она будет скучать, но в котором ей больше не хочется быть.       В какой-то момент ее ослепило июньское солнце. Девушка прижала ладонь к глазам. У нее кружилась голова, в ушах звенело. Гриффиндорка почувствовала, что мир вокруг сошел с ума, а три измерения поменялись местами и смешались в одно.       «Я так устала», – успела подумать она, а потом потеряла сознание.              Кто-то нежно гладил тыльную сторону ее ладони.       – Мамочка, еще пять минут… – сонно прошептала девушка и повернулась на бок, прижимая к груди прохладную руку, как плюшевого мишку.       – Гермиона, – раздался тихий женский голос. Ласковые пальцы убрали с ее лица локон. – Гермиона, дорогая, проснитесь.       Ей потребовалось несколько минут, чтоб понять, где она находится и кто с ней говорит.       На краю кровати сидела Нарцисса Малфой и бережно гладила девушку по щеке. В ее глазах Гермиона увидела тревогу, которая сменилась облегчением.       – Вот вы и вернулись, – с мягкой улыбкой произнесла Нарцисса и потянулась за стаканом на прикроватной тумбочке. – А теперь нам нужно выпить вот это.       Гермиона вдруг осознала, что Нарциссе неудобно тянуться, потому что она, Гермиона, все еще прижимает руку женщины к своей груди. Девушка выпустила чужую ладонь из объятий и смущенно отвела глаза.       Миссис Малфой вручила ей стакан и велела:       – Пейте.       Гриффиндорка послушно приняла напиток из ее рук и тут же едва не пролила все на себе – стакан показался ей вдруг необыкновенно тяжелым. Нарцисса бережно поддержала его за донышко и дождалась, пока Гермиона выпьет все до капли.       – Вот и умничка, – на ее губах играла та же ласковая улыбка, с которой она обычно обращалась к Малфою. – А теперь поспите еще.       Но Гермиона больше не хотела спать. Она чувствовала слабость, но разум ее был ясным и чистым.       – Что произошло? – спросила она.       Нарцисса, которая уже приподнялась, собираясь уйти, села обратно на кровать и расправила серебристую мантию.       – Вы потеряли сознание.       – Это я поняла, – кивнула Гермиона и откинулась обратно на подушку – голова все еще немного кружилась. – А почему?       Миссис Малфой оперлась одной рукой о матрас и склонила голову. На лицо ей упал платиновый локон.       – Целитель из Мунго сказал, что у вас истощение. Нервное и физическое.       – Сюда приходил целитель? – удивилась Гермиона.       Она окинула комнату взглядом, стараясь понять, как долго была без сознания, и обратила внимание на то, что в спальне царит приятный полумрак, а небо за окном окрасилось в нежно-малиновый – цвет заката.       Закат. Значит, она провалялась в кровати весь день!       – Приходил, – спокойно ответила Нарцисса. – Посетовал, что вы не обратились за помощью.       – Но я прекрасно себя чувствовала, – возразила Гермиона.       – За последние полгода на вас свалилось слишком много всего. Вы плохо питались, нервничали, переживали, подвергались физическому насилию. Поэтому последнее нервное напряжение сработало в качестве пускового механизма, и ваш организм решил, что с него хватит, – произнесла Нарцисса, явно цитируя целителя. – Поэтому вам показан полный покой, постельный режим, укрепляющие зелья и хорошее питание. Уж за последним я прослежу особенно тщательно.       Она шутила. Гермиона поняла это, взглянув на тоненькие лучики-морщинки вокруг глаз женщины. Она никогда раньше не замечала, что у Нарциссы есть морщины. Сколько ей вообще? Сорок?       – Хотите поспать? – спросила хозяйка поместья, поняв, что девушка не собирается отвечать.       – Нет. Хочу поговорить.       – Может быть лучше поспать? – попробовала возразить миссис Малфой мягко, словно уговаривала ребенка.       Но гриффиндорка упрямо покачала головой. Голова, не одобрив такого с собой обращения, закружилась, но Гермиона не была бы Гермионой, если бы позволила слабости взять верх над собой. Поэтому, собрав волю в кулак, она твердо произнесла:       – Расскажите мне о своей семье. Вы сказали, когда я захочу… Я хочу сейчас.       Женщина тяжело вздохнула и внимательно посмотрела на девушку.       – Что вы хотите узнать?       Гермиона задумалась на мгновение. Действительно, о чем бы она хотела спросить? И о чем она могла спросить, чтобы снова не обидеть Нарцссу? Ей вспомнился разговор на похоронах Люпина и Тонкс, и вопрос родился сам собой:       – Почему вы с Беллатрисой такие разные? Вы такая спокойная, сдержанная…       Нарцисса неожиданно рассмеялась:       – Мерлин… Мисс Грейнджер, с чего вы это взяли?       – Нууу… потому что вы добры ко мне, никогда не сердитесь, – начала перечислять девушка, но женщины фыркнула, прерывая ее.       – Быть спокойной и казаться спокойной – это разные вещи. Вы, кажется, забыли, что я Блэк. Никто из нас не обладает спокойным нравом.       – Но вас же невозможно вывести из себя! – недоверчиво возразила Гермиона.       Нарцисса устало потерла глаза и неожиданно спросила:       – Можно я заберусь к вам на кровать?       Гермиона молча кивнула. В очередной раз происходящее казалось ей невозможным. Но миссис Малфой, кажется, могла бесконечно удивлять ее. Она скинула туфли, подогнула под себя ноги и удобно устроилась рядом с девушкой.       – Вы ничего не знаете о мире, в котором живёте, мисс Грейнджер. Просто сидите в зрительном зале и смотрите постановку грамотного режиссера. Актеры на сцене улыбаются, поют, танцуют. И вам ничего не известно о том, как за кулисами этот самый режиссер с улыбкой маньяка направляет палочку на сына или мужа главной героини и готовится произнести Круцио, – спокойно начала она. – До мая этого года таким режиссером был Темный Лорд. После его возвращения моя семья не знала покоя: моего мужа постоянно преследовали и подозревали, а в какой-то момент и мой сын стал частью армии Пожирателей. А я, как главная героиня, должна была продолжать улыбаться и плясать.       – Вам было сложно? – спросила Гермиона.       – И да, и нет, – ответила Нарцисса. – Нас было трое в семье. Родители очень хотели сына и наследника. Наш отец – Сигнус Блэк – всегда немного завидовал нашей тете Вальбурге: у нее-то было два сына, а у него только дочери. Это очень сильно повлияло на нас. Не поймите меня неправильно, родители нас очень любили. Но мы всегда чувствовали, что не до конца оправдали их ожидания, а это очень закаляет характер.       Женщина немного поменяла положение ног и продолжила:       – Белла была самой старшей, наследницей. А значит, к ней всегда предъявлялось больше всего требований: она должна была быть самой лучшей, самой успешной. До определенного момента это удавалось ей очень просто. Она с детства была одаренной, магия в ней так и бурлила. Но когда через два года родилась Меда, все изменилось.       Внешне они были очень похожи. Но Белла была трудным ребенком. Знаете, когда она родилась, в доме наших родителей рухнула одна стена – таким сильным был выброс магии, связанный с ее рождением. Она не давала никому покоя, пока была младенцем, а когда подросла – дом и прислуга вообще забыли это слово – покой. Меда была ее полной противоположностью. Такая спокойная, такая нежная девочка. Мать ее обожала, отец вообще не выпускал из рук. Она казалась даром небес после первой дочки-непоседы. А потом родители узнали, что на свет должна появиться я.       Нарцисса замолчала, переводя дух. Гермиона видела по ее помрачневшему лицу, что ей не очень приятно рассказывать эту часть истории.       – Две беременности, да еще почти подряд, не прошли для матери просто так. Она была ослаблена, но не пожелала избавляться от меня. Во время родов она едва не умерла, – миссис Малфой остановилась и посмотрела на девушку, а затем улыбнулась. – Но, к счастью, все закончилось хорошо, и в доме появилась третья девочка.       Беллатриса практически была лишена внимания родителей. Они обожали Меду и должны были заботиться обо мне. Эта проблема решилась, когда тетя Вальбурга предложила Белле гостить у них. Вы же были на Гриммо, Гермиона?       – Конечно, была, – ответила девушка. Она прекрасно помнила этот мрачный дом, украшенный головами эльфов-домовиков и огромным портретом матери Сириуса.       – Думаю, – отметила Нарцисса, – сейчас это место переживает не лучшие времена. Но тогда дом моих тети и дяди был просто роскошен. Оба они придерживались довольно консервативных и радикальных взглядов, и на тот момент в этом не было ничего необычного. Магглы только начинали занимать свое место в магической жизни, заявлять права на должности в Министерстве. Тетя – особенно тетя – была очень против этого. И Беллатриса часто слышала ее речи о том, что мы с магглами не равны, что нельзя давать волшебникам и магглорожденным равные права.       Наши родители относились к этой теме немного проще. Им искренне казалось, что дети не волшебников не могут быть умнее чистокровных детей, поэтому из них не могут получиться слишком умные или талантливые взрослые. А жизнь сама расставит всех на свои места. Вы должны понимать, что мы буквально с детства были пропитаны этими убеждениями, для нас они были такими же непреложными, как и то, что по утрам встает солнце. И я, и Меда считали так до тех пор, пока она не встретила Теда Тонкса. Вы были знакомы с Тедом?       Девушка покачала головой. Она лишь слышала об отце Тонкс, но никогда не встречалась с ним лично.       – Очень жаль, – ответила Нарцисса, – Тед был само обаяние. В нем было столько хорошей простоты: он совершенно не придавал значения регалиям и статусам – со всеми был одинаково доброжелателен. У него было прекрасное чувство юмора, и я до сих пор помню, как однажды Меда привела его в нашу гостиную – это был самый настоящий шок, представьте, чужак в гостиной Слизерина. Однако уже через пять минут все присутствующие там хохотали над его шутками. Слизеринцы приняли его, как не принимали до этого никого из Пуффендуя. А еще он был очень талантливым магом. Одним из самых лучших на потоке.       Когда Меда на седьмом курсе заявила, что выйдет за него замуж, вся семья была в ужасе: мать, отец, дядя с тетей. Ее поддержал только дядя Альфард, но дядя и Сириусу дал приличную сумму, когда тот сбежал к Поттерам – он был тем еще революционером по своей натуре.       О знаменитом дяде Альфарде Гермиона уже слышала от Сириуса, поэтому кивнула и задала очередной вопрос:       – Получается, не все в вашей семье были так уж помешаны на чистоте крови?       – Как видите, не все, – ответила Нарцисса. – Но большая часть Меду все же не поддержала. Отец, уверенный в том, что любимая дочь его послушается, выдвинул ультиматум: или мы, или Тонкс.       Миссис Малфой замолчала, переводя дыхание, и Гермиона воспользовалась минутой тишины, чтобы представить себе, каково это – оказаться в такой ситуации, как сложно выбирать между любовью к родным и любовью к мужчине.       Затем Нарцисса продолжила с печальной улыбкой:       – Вы знаете, чем все закончилось – Меда выбрала Тонкса. Тетя выжгла ее с семейного древа, мама едва не сошла с ума от горя. Сильнее всего это ударило по Белле, как ни странно. Все вспомнили, что она старшая дочь, и требования к ней стали еще жестче. Да и сама она понимала, что теперь должна сделать все, чтобы вернуть в сердца родителей мир и покой, должна быть самой лучшей. Такой, чтобы гордость за нее была больше боли от потери нашей сестры.       Мне было очень тяжело. Мы с Медой были близки – не просто сестры, но лучшие подруги. Мне показалось, что она меня предала. Ушла, не предупредив, выбрала какого-то маггла, а не меня. Но эти душевные страдания пятнадцатилетней девочки никого не интересовали. Я понимала, что родители нуждаются в моей поддержке больше, чем я в их, и научилась скрывать свои чувства. К тому же вскоре было объявлено, что мне предстоит выйти замуж за Малфоя.       – Но это же... – начала Гермиона и растерялась. – Это странно и неправильно! Конечно, чувства родителей важны, но они были взрослыми, а вы – ребенком, и это вам нужна была помощь, а не им! Это они должны были...       Нарцисса только покачала головой:       – Да, конечно, но я росла в другое время. Для нас, воспитанных в уважении к традициям и старшинству, долг перед семьей был выше чувств и желаний. Долг – это долг, Гермиона, он становится второй натурой, главным ограничителем любых душеных порывов. Это не так плохо, как вам может показаться, и, наверное, не так хорошо, как кажется мне, но я это было смыслом моей девичьей жизни. И стало им, когда я вышла замуж за Люциуса.       – Так вы любили его? – прямо спросила Гермиона. Это был бестактный вопрос, но Нарцисса, кажется, была сегодня откровеннее, чем обычно.       – Любила? – спросила женщина и мягко рассмеялась. – Вы думаете, кто-то из нас понимает, что такое любовь в пятнадцать лет? Нет, я его не любила, но он мне очень нравился. Такой высокий, стройный, белокурый, похожий на рыцаря из старинных легенд. У него была знатная чистокровная фамилия. У моей не менее знатной семьи – подмоченная репутация, но огромные средства. Этого было вполне достаточно для того, чтоб объявить о помолвке.       Белла уже была замужем на тот момент. И, как вы знаете, они с мужем всячески поддерживали Тома Реддла, который предпочитал, чтоб его звали Лордом Волан-де-Мортом. До какого-то времени я не обращала внимания на его деятельность. Меня вообще не особенно интересовали новости. Я окончила школу, вышла замуж, родила сына, стала хозяйкой огромного поместья. Да, мой муж иногда ходил на их собрания, бывало, пропадал на целые сутки. Но все это казалось просто какой-то ерундой.       Вскоре и я услышала о массовых убийствах магглорожденных волшебников. А потом произошло нападение на дом Поттеров. Лили и Джеймс погибли, Темный Лорд исчез, Беллатрису с мужем посадили в Азкабан.       Гермиона с удивлением отметила, что Нарцисса назвала родителей Гарри по именам, и задалась вопросом, были ли они знакомы, могли ли общаться. Но миссис Малфой продолжила свой рассказ, не давая ей времени на долгие размышления.       – Это стало очередным ударом для всей моей семьи. Мать, которая не оправилась, после ухода Андромеды, очень скоро умерла. Отец пережил ее на несколько лет и тоже скончался. Весь мой мир рушился, у меня остались только муж и сын. И это стало тем якорем, который держал меня на плаву. Вы говорите, что я всегда спокойная, мисс Грейнджер. Но у меня просто не было другого выхода, кроме как улыбаться и играть все свои роли. Со временем они стали большей частью меня, чем я настоящая.       Нарцисса печально улыбнулась и снова сменила положение – Гермиона видела, что у нее затекли ноги.       – Но Белле пришлось сложнее. У нее не было детей, она оказалась совершенно одна в Азкабане. Долгих четырнадцать лет дементоры вытягивали из нее все человеческое. Я хотела навестить ее, но Люциус был против, поэтому мне оставалось только писать сестре письма.       Когда Волан-де-Морт вернулся, он освободил ее. Она пришла в наш дом, но в этой женщине не было практически ничего от Беллатрисы, которую я знала. Все, что в ней осталось – это ненависть, которую не смогли высосать дементоры, и которая сохраняла ей жизнь все эти годы. Ненависть и почти нечеловеческая страсть по отношению к ее господину. Она помнила, что мы ее семья, в ее сердце теплилось что-то родственное, что-то, что передается нам всем с нашей кровью. Но не более того.       Затем Нарцисса перевела увлажнившийся взгляд на Гермиону:       – Поэтому, мисс Грейнджер, я очень хочу, чтоб вы задумались над одной простой истиной: мир не делится на добро и зло. В каждом из нас есть и то, и другое, просто в разных пропорциях. Вам кажется, что моя сестра – чистое зло. Но было в ее жизни слишком много обстоятельств, которые не позволили ей сохранить в себе достаточно добра. Вы думаете, что чистокровные волшебники эксплуатируют эльфов, потому что нам неведомы сочувствие и милосердие, но эльфы были приручены магами с начала веков. Домовики на протяжении многих поколений помогали нам в наших жилищах. Для них это так же естественно, как дышать.       – Но ведь Добби был другим, – тихо возразила Гермиона.       – Я прекрасно помню Добби, мисс Грейнджер. Он всегда был не таким, как другие домовики. У него на все было свое мнение, он мог сопротивляться воле своих хозяев, – ответила Нарцисс, спуская ноги на пол и надевая туфли.       – Вы так говорите, словно он был испорченным, – огорченно заметила девушка.       Миссис Малфой посмотрела на нее с легкой улыбкой и прижала ладонь к ее лбу, проверяя температуру.       – Он был уникальным. Но уникальность часто – тяжкий дар, который дает нам не только преимущества, но посылает на жизненном пути тяжкие испытания, – голос ее звучал так мягко, что Гермионе расхотелось спорить. – Сказка на ночь окончена. Засыпайте, юная воительница.       В комнате уже было темно. Гермиона видела, как тихо и осторожно Нарцисса выходит из ее спальни. Свет фонарей из сада заставлял мантию хозяйки поместья вспыхивать искорками, и девушке показалось, что ее навестила сказочная фея.       Гриффиндорка закрыла глаза. Ей было сложно проанализировать свои чувства после рассказала Нарциссы. Стала ли девушка ненавидеть Беллатрису Лестрейндж меньше? Конечно, не стала. Она была уверена, что, не смотря на обстоятельства, человек сам выбирает, совершать ему злые или добрые поступки. Ее куда больше взволновала другая мысль, заложенная в истории Нарциссы – мысль о чувстве долга, которая была близка и понятна Гермионе. Но при всем понимании ее юное сердце не готово было мириться с тем, что ради долга стоит отказаться от чувств, и Андромеда, которая выбрала любимого мужа, явно была самой счастливой из троих сестер.       Размышляя так, Гермиона не заметила, как начала дремать, а затем погрузилась в глубокий спокойный сон.