Геральт-который-мудак-из-Ривии

Лютик был искренне уверен, что он, конечно же, сможет пережить это. Что он сумеет быть таким же счастливым, довольствуясь тем, что дарит ему судьба. Судьба — и самый любимый в мире мудак Геральт. Хотя сердце и сжималось у него каждый раз, как ведьмак тащился в очередной бордель, но его весьма быстро отпускало. Подумаешь, дамы легкого поведения! Они… это же просто функция, они исполняют свою работу, утешал себя Леттенхоф. А его ведьмак — ну… он же был мужчиной, и… весьма активным мужчиной… Ровно на этом моменте Лютик решительно обрывал все свои фантазии, боясь додуматься до такого, что потом выдаст его взгляд — а Геральт и так иногда смотрел на него очень странно. Ну вот что стоило ведьмаку просто обнять его и поцеловать, а потом разложить где-нибудь на поляне? Оптимистичный Лютик уже давно запасся ромашковым маслом для аромата… Он ведь не ждал бы от него ничего взамен! Ничего на свете! Нет, просто оставался бы рядом… Кому было бы плохо, если бы Геральт обратил на него внимание? Только Геральт… не обращал, и чаще всего вел себя так, что бард ощущал себя из жалости подобранной пташкой, которая надоедливо чирикает у него над ухом. Сам Лютик никогда не пользовался услугами женщин весьма нелегкой судьбы и очень древней профессии — спрашивается, зачем, если можно бесплатно уболтать любую кокетку — но никогда не считал это нужное ремесло позорным. Лютик хорошо знал, какой сукой порою бывает жизнь, хотя и другой госпоже, удаче, тоже было почти плевать, кто стоит перед ней — неудавшийся виконт, мутант, девочка-сирота, чародейка с ужасным прошлым… Судьбе было все равно — и Лютик понимал это. Вначале бард действительно старался поладить с экзальтированной чародейкой из Венгерберга, хотя сразу почувствовал исходившую от нее опасность. Более того, сперва Лютик считал их едва ли не товарищами по несчастью — у них был на двоих один Геральт, который, как ему казалось в первое время, должен был немного покувыркаться с чародейкой и свалить в далекие ебеня. Кто, как не Лютик, мог бы понять несчастную женщину? Поэтому он просто терпел и ждал — хотя сердце болезненно щемило каждый гребаный раз, когда он слышал аромат крыжовника и сирени. Но время шло, а чародейка почему-то никуда не девалась. Она не ушла к другому, не уехала за море (хотя как раз последнее легко решилось бы посредством портала), не провалилась сквозь землю, чтобы сделать Лютику приятное, и бард искренне не понимал — за что чародейке досталось такое счастье? Чем же она так хороша, ну, кроме, разве что, симпатичной тушки? (Тушка у Йен была действительно превосходной выделки — в этом Лютик, как эстет, неохотно признался сам себе почти сразу). Хуже всего Лютику пришлось именно тогда, когда обычно немногословный Геральт, у которого окончательно отшибло то ли совесть, то ли мозги, начал скупо, но рассказывать Лютику про прекрасную Йен, будучи уверенным, что болтливый спутник, имеющий раз в восемьдесят больше опыта более-менее серьезных отношений, поможет ему не накосячить в очередной раз и отделаться от очередной банки варенья, летящей в голову. (Лютику было жаль и варенья, и ручки Йеннифэр, но почему-то не голову Геральта — бард полагал, что там все равно ничего уже не осталось). В минуты откровенности ведьмака барду казалось, что он старательно копает себе могилу, в которой его впоследствии и зароют, а Геральт дарит ему лопату и почти улыбается… Они с Йен почему-то не разбегались — не разбегались! — и Лютик, который отнюдь не был от рождения идиотом, почувствовал, что его ведьмак действительно любит Йеннифэр. Рассказы ведьмака о других женщинах (да даже о чудовищах, по мнению Лютика, Йена была настоящей стрыгой или кикиморой) нельзя было и поставить рядом с повестью о чародейке из Венгерберга. Геральт был искренне привязан к ней и легко терпел все ее странности и заебы, в то время как ему, Лютику, доставалось за каждое невпопад сказанное слово. Почему-то именно это оказалось больней всего. Лютик научился молча сносить многочисленные загулы своего ведьмака (а что, спрашивается, он мог ему предъявить?!) и думал, что, разумеется, справится и с этим, но когда Геральт попросил его выбрать подарок для Йеннифэр, чего никогда не делал ни для одной женщины, Лютик вдруг почувствовал, что сгорел, и у него больше не осталось надежды. Его сердце вспыхнуло и погасло в вечерней тишине леса. В одночасье лишиться сердца оказалось просто и больно. И все-таки… Лютик остался бы со своим ведьмаком и продолжил заботиться о нем — потому что да, Йеннифэр этого совсем не умела — если бы только знал, что он ему хоть зачем-то нужен… Ну, хоть зачем-нибудь! Ведь это же так важно — быть нужным тому, кого ты так сильно любишь… Но это был уже НЕ ЕГО ведьмак. Лютик предпринял последнюю жалкую попытку уточнить, нужен ли он зачем-нибудь своему Геральту, и Геральт ответил — от него одни неприятности. Напряжение долгих последних месяцев вдруг обрушилось на голову склоненного Лютика, и бард почти сдался под их лавиной. Нелюбимый. Ненужный. Отвергнутый. Какой, однако, чудесный материал для баллады… о ком-нибудь другом, мимоходом подумал Лютик, внезапно понимая, что он всегда был для ведьмака лишь обузой, ненужным хвостом, довеском, той самой костью, что тебе положат на рынке при покупке самой лучшей свинины. Теперь у ведьмака была великолепная Йеннифэр… А он не верил ей и поначалу не думал, что она будет любить его ведьмака и заботиться о нем… Звезды не померкли, и сверчки не перестали звучать в траве. Сухие ветки все так же деловито потрескивали, сгорая в языках пламени, а рядом раздавалось тихое ржание довольной Плотвы. Лютик поднял голубые глаза на ночное небо, показавшееся давяще глубоко синим, и внезапно снова сравнил себя и ту женщину, что стала судьбой… нет, просто предназначением ведьмака. Она прекрасна как богиня, как царица, как… чародейка — а он… он всего лишь Лютик. Она сильна, и вполне может защитить Геральта — скорее умрет сама, но вытащит из любой передряги, найдет выход из неприятностей — в то время как Лютик умеет только находить туда вход. С Йен, разумеется, очень весело — то жаркая ночь, то жаркий скандал, но главное, она — она женщина… А мужчина должен быть с женщиной, потому что так правильно, так должно быть, ведь одно дело — перепихнуться по пьяной лавочке (хотя Геральт не был замечен за сим с парнями), а другое — серьезные отношения… Лютик почти жалобно хлюпнул носом. Йен живет с присущей царице роскошью, она всегда прекрасна и холодна — не женщина, а находка. Она… она позаботится о его Геральте… Потому что Геральт достоин самого лучшего… Пусть он, пожалуйста, будет счастлив. Если он хочет Йен… только бы он был счастлив. Пусть чародейка всегда любит его, и у Геральта будет настоящая семья — жена и… дочка. Все, как в конце длинной прекрасной сказки. А он? А ему лучше всего уйти — не мешать Геральту жить свою жизнь так, как он хочет. Нет, никогда ему, тупому барду, не переплюнуть Йеннифэр, не дотянуться до ее уровня… А такой он… он вовсе не нужен Геральту. Белый Волк терпел его только из чувства долга, не мог бросить, как не бросил бы никого посреди дороги, и поэтому же вытаскивал из всех передряг. И теперь это должно было закончиться. Такому счастью давно был должен настать конец. Действительно… Он, Лютик, просто не справился, не смог не требовать ничего взамен. Он захотел, чтобы Геральт любил его — ну, или хотя бы не любил никого вообще. А он полюбил — он полюбил Йен, и как бард мог винить его за любовь?! Лютик потерялся в давящих на сердце мыслях. Он почти совсем не заметил, как далеко на горизонте появилась едва заметная алая полоска, но затем поспешно вытер слезы и изо всех сил заторопился. Осторожно забрать свои вещи, которые давно лежали со скарбом Геральта в одной сумке… Попрощаться с Плотвой, а затем сделать так, чтобы Геральт никогда его не нашел. Где проще всего затеряться? В самом большом из городов, куда они собирались идти вчера. Всего лишь полдня пути — и он уже там. А потом… а потом он будет всю жизнь вспоминать о своем ведьмаке. — Прости меня, девочка, подружка, — прошептал Лютик, целуя Плотвичку в морду. — Береги своего хозяина, ладно? Присматривай за ним… Ты же знаешь, он у нас такой дуботол… — Ииии! — возмущенно заржала лошадь, словно понимая, что будет делать ее второй душистый хозяин, но Лютик легко успокоил ее, мимоходом хмыкнув — Плотва давно слушалась его так же, как и Геральта. Ну, кто, кто будет теперь кормить ее яблоками и надевать венки из ромашек? А кто покажет ребенку-предназначению, как делать сережки из вишен и браслеты из полевых цветов? Кто скажет девочке, что она — настоящая красавица и все может? Хотя… зачем обеим девчонкам нужна подобная глупость… Собрав вещи, Лютик вспомнил о своей лютне, которая ночевала рядом с мечами Геральта. Барду всегда казалось, что так ей будет уютно, и кроме того, это смотрелось так красиво и символично — эльфийская лютня и серебряный меч… Каждый раз, замечая это, Геральт всегда фырчал, что если на них нападет кто-то посреди ночи, то и лютне, и им обоим придет конец, и Лютик внезапно подумал, что он действительно заслужил все тычки, щелчки, хватание за шкирку, словно он нашкодивший кот, и постоянные напоминания о том, что они с Геральтом не друзья… Конечно же, не друзья. Они вообще никто. И никогда никем не были. Лютик потянулся за лютней и замер, залюбовавшись уснувшим Геральтом. С тех пор, как подули осенние ветра, и они стали спать ближе друг к другу, бессонница ведьмака прошла — более того, он спал, как убитый, и разбудить его можно было или после рассвета или отчаянным воплем «помоги, Геральт». — Я люблю тебя, — почти весело улыбнулся Лютик, сам едва слыша свой легкий шепот. — Будь хоть ты счастлив, не мой ведьмак. Любимый ведьмак… — помедлив, он наклонился и коснулся губами закрытых глаз. Пусть Геральт спит сладко до самого рассвета. Пускай он увидит во сне самое хорошее. А он… обязательно напишет балладу. Но никогда ее не споет.