Геральт-который-мудак-из-Ривии

Геральт поспешно оглядел окружающее пространство. Его медальон по-прежнему не предупреждал ни о какой опасности, на светлой полянке не было заметно следов борьбы, и даже чуткая Плотва стояла там, где он ее оставил. Так куда мог деваться неугомонный бард?! Крепко, от души, выматерившись, Геральт зачем-то полез в одну из своих сумок и тотчас увидел, что там решительно отсутствуют вещи Лютика. На положенном месте не лежали яркие дублеты, не было записной книжки, свитков с балладами… Да черт возьми, там больше не было НИЧЕГО, что принадлежало бы гребаному тупому Лютику!!! С упорством наемного убийцы, идущего по следу, Геральт осмотрел все остальные пожитки, но обнаружил — вот жалкая насмешка — лишь пахучее мыло, которым бард отмывал его волосы, да ГРЕБАНОЕ МАСЛО С РОМАШКОЙ, которое этот идиот с некоторых пор таскал за собой повсюду! Одним словом, все найденные улики свидетельствовали о том, что певчая птичка улетела от него на рассвете — то есть, блять, тупой и занудный Лютик, заразивший приличного ведьмака своими дебильными метафорами, ПРОСТО-НАПРОСТО СБЕЖАЛ ОТ НЕГО, оставив на память ромашковый венок для Плотвы и чертово ромашковое масло для его за… Неизвестно зачем оставил. — А ты куда смотрела, Плотвица? — прорычал Геральт, как всегда, обрушивая свой гнев на того, кто оказался рядом. — Жрала тут свою траву, пока бард кинул нас с тобой, да, кобыла? — ИИИИИИИИИ!!!!! — возмущенно заржала Плотва, обиженно отворачиваясь, и Геральт тотчас сменил гнев на милость. — Прости, прости, девочка, — почти мягко произнес ведьмак, поглаживая ее за ушами. — Нас с тобой, похоже, оставили. Курва, какого бы знать, черта, в его тупую башку взбрела эта чудесная идея?! — Ии, — высказалась Плотва, возмущенно прядая ушами и кидая на Геральта крайне осуждающий взгляд. — Чем эта ходячая неприятность осталась недовольна на этот раз?! — продолжил бушевать Геральт. — Соскучилась по шелковым простыням? Надоело видеть монстров вместо тупых красоток?! Мне мало было неприятностей с Йеннифэр, и Лютик, как обычно, решил добавить? — Иии? — удивилась Плотвичка, но Геральт, обычно понимавший ее с полуслова, с раздражением стянул с руки кожаный браслет. Браслет, как ни странно, был давним подарком Лютика, и Геральт, презиравший все украшения на свете («лучшее украшение мужчины — это острый меч, и в большем я не нуждаюсь») почему-то носил его — может быть, потому, что это был первый и единственный в его жизни подарок… Уж точно не потому, что он хотел сделать приятное Лютику, и вовсе не потому, что верил его бредням на тему, что «этот браслет — талисман удачи»… Лютик вообще любил нести поэтический бред… Кто, спрашивается, мог выдумать, что луна — это фонарь для безутешных влюбленных? Луна это луна, а ведь запомнилось же, курва… Слова Лютика все время запоминались… — В любом случае, это было его решение, — сурово произнес Геральт, обращаясь непонятно к кому и старательно игнорируя странное ощущение где-то в области сердца. — Каждый сам имеет право решать — уходить ему или оставаться. — Игого! — Плотва бросила на хозяина еще один очень укоризненный взгляд. — И я тут совсем ни при чем! — поспешно ответил Геральт. — Игого! — Нет, это вовсе не потому, что я обращался с ним, как с собакой! — возмутился ведьмак. — Я обращался с ним так, как он того заслуживал! — Иииии!!! — А если я и был, может быть, слегка грубоват…  — ИГОГО! — Так он знал, на что подписывался, и я… — ИГОГО! — Да, я на самом деле ценил все, что он для меня делал! Ты же знаешь, кобыла, для меня вообще никто ничего не делал просто так, из личной… симпатии… «Кобыла, кобыла… Лютик вот называл принцессой…» — с легкой обидой подумала Плотва. «Кажется, Лютик прав — ты идиот, хозяин, хоть и ведьмак… Бросал бы свои идеалистические речи — и поскакали скорей за бардом. Мы же без него пропадем, хозяин! Ты так в особенности…» Взглянув на угли затухающего костра, Геральт решил бросить в последние языки пламени дурацкое украшение, но, передумав, поймал глупый браслет в полете, и, чертыхаясь, положил в сумку. Выбросить он всегда успеет. Но… все же какого черта Лютик бросил его?! Как он посмел уйти вот так, не сказав ни слова?!

…

— Нам без него будет лучше, — решительно говорил ведьмак, двигаясь на Плотве в сторону Боклера, и, естественно, не вглядываясь вдаль, чтобы заметить впереди одиноко бредущего барда. Ну, а то, что он гнал Плотву галопом, было исключительно желанием оказаться в городе до заката… Да. Разумеется, лишь поэтому. — Фыр, — комментировала его высказывания Плотва, думая про себя, что хозяин что-то слишком разговорился — от самой полянки он не затыкался и нес всякую чепуху. — В конце концов, я никогда не звал его за собой, — говорил сам себе ведьмак. — Насколько тише и спокойнее будет продолжать путь без его компании! «Еще бы не тише — раньше наш соловейка сладко пел в мои многострадальные уши, а теперь хрипит тупой влюбленный ведьмак… Вот радость-то! Или они оба думали, что я ничего не вижу?» — Теперь я могу, наконец, насладиться одиночеством… — заявил ведьмак и наконец-то, слава копытам Мелитэле, соизволил заткнуться. Минутку, а у Мелитэле были копыта? Плотва вздохнула. Лишь завидев далеко впереди башни Боклера, Геральт поехал спокойной рысью. Лошадь чувствовала, что хозяина одолевают тяжелые и вязкие мысли. Ведьмак думал почему-то о Лютике и о Йеннифэр. Отношения с этими людьми — единственные отношения, которые можно было открыто назвать дружбой, почему-то все больше и больше приводили его в серый и унылый тупик. Не желая признавать, что проблема была в нем самом, Геральт в очередной раз решил поискать крайнего, и конечно, нашел, сочтя, что проблема была в Йеннифэр-чародейке-из-Венгерберга. Йен… бесила и выматывала его своим поведением. Боясь насмешки, он так и не решился рассказать Лютику, что проклятие джинна давно потеряло силу, и он чувствует к Йеннифэр лишь дружескую привязанность, привычку и остатки желания. Да, в постели с ней было хорошо, хотя, как говаривал Лютик, «блуд и вино всегда неплохи, даже если они ужасного качества». Нет, не хватало ему еще цитировать этого поганца! И все же Йен оставалась важным человеком в его жизни. В последнее время она собиралась поехать по делам в Боклер, и Геральт хотел встретиться с ней для решительного и важного разговора, хотя и не представлял, как именно сказать женщине «я тебя больше не люблю, но буду не против того, чтобы заезжать к тебе по ночам где-нибудь раз в полгода». По правде говоря, Геральт надеялся на помощь Лютика — с ним можно было посоветоваться, помолчать, хотя бы напиться, он хорошо умел отвлекать и своим неизменным юмором немного поднимал настроение, когда на душе становилось совсем погано. Лютик был… Лютиком, и Геральт вовсе не собирался признавать, что на самом деле нуждался в нем. В конце концов, он всегда был одиночкой, и долгие годы преспокойно жил без этого барда. В голове Геральта опять промелькнула мысль, как порой радовался Лютик ребенку-предназначению, и если поначалу Геральт хотел закинуть его на дерево, вскоре он свыкся с судьбой, и ему почему-то начала нравиться идея о том, как Лютик будет играть с Цириллой. В незатыкающемся барде было что-то такое, отчего Геральту хотелось жить дальше. Он был… игривым, как котенок, и, пожалуй, таким же ласковым, и эта гребаная игривость и ласковость с каких-то, блять, пор стала распространяться даже на него, на Белого Волка! Кто в здравом уме и трезвой памяти, скажем, мог пощекотать спящего ведьмака мягким гусиным перышком? Оказавшись прижатым к земле, бард продолжал хихикать, как больной, и смотрел на Геральта очень… странно? В его глазах Геральт читал непонятные и совершенно не подходящие к случаю эмоции — радость? Восторг? Спокойствие? Удовлетворение? Да, Лютик вообще вел себя очень странно. Впрочем, привыкший общаться с явно неадекватными людьми Геральт быстро смирился с этим. Ему не хотелось признавать, что за годы бард стал ему настоящим другом. «—  Геееральт, где ты там бродишь? Отведай жаркое несравненного кулинара Лютика! — вспомнилось ему. — Отведаю, но только в том случае, если это будет жаркое ИЗ Лютика, — проворчал ведьмак, усаживаясь к костру. — Я всегда знал, что ты хочешь меня отжарить! — гоготал Лютик, и Геральту показалось, что… Нет, разумеется, ему только показалось! … — Геральт, Геральт, имей совесть и посади меня на Плотву! — надоедливо ныл бард, и не думая замолкать. — У тебя нет совести! Никакой! — Хм, — отзывался Геральт, прикидывая, насколько устала его Плотвичка. — Вот я куплю себе коня, назову Пегасом, и тогда хрен я дам тебе!.. В смысле, покататься! Товарищей ведьма-ак! Не хочет оценить! И что же мне делать, как же мне быы-ыть! — тут же начал петь Лютик на мотив «чеканной монеты» — он уже хорошо знал, что на просьбы, поданные стихотворным экспромтом, его ведьмак отзывается в три раза чаще, чем на обычные. — Черт с тобой, садись, только перестань меня доводить! — рыкнул ведьмак, почему-то ощутив в последних словах легкую угрозу. Нет, что за бред! Зачем ему другой конь? — Не-ет, я хочу спереди! — тут же уточнил вконец обнаглевший бард, и Геральт не мог не съязвить по этому поводу: — Хочешь сидеть впереди меня, как принцесса? — Да-а! — радостно залопотал Лютик, и Геральт страдальчески закатил глаза. — Садись вперед. Но тогда ты перестанешь петь и будешь молчать до самого Новиграда! — решил он, протягивая ему руку. — Конечно, Геральт! Я буду петь в душе́! — захохотал Лютик, и он действительно молчал до самого Новиграда, практически два часа. А это, с условием здорового и трезвого барда, был своеобразный рекорд. То же обстоятельство, что Лютик жался к нему поближе… Ну, он боялся свалиться по дороге с его Плотвички… … — Геральт, давай, я помассирую тебе спинку! Что за живое железо! Серьезно, в следующий раз ты потянешь спину, и станешь свежеприготовленным рагу для кикиморы! — приставал Лютик. — У меня есть масло с ромашкой! Оно, правда, немного для других целей… Но мне не жалко! — канючил он. — Ты единственный тип на всем континенте, который отказывается от удовольствия ощутить мои нежнейшие руки! — Девкам своим такую гадость плети, — отрезал Геральт, поморщившись от боли в левом плече. — Но Геральт! — Завались и делай, что хотел! Молча! — прорычал Геральт, нехотя снимая рубашку.  — Прям все, чего я хотел? — залихватски подмигнул Лютик. — Нууу, если… — Блять, Лютик, просто поправь мне плечо, раз можешь! — велел ведьмак, и снова заметил в глазах барда очень странное выражение. … — Сиськи Мелитэле, ты не можешь так меня бросить! — причитал Лютик. — Я тебе просто не разрешаю! Дыши, Геральт, давай! Раз, два! Не смей идти в темноту! Давай на мой голос! Ну же! — стиснув зубы, бывший виконт вливал в рот ведьмаку очередной эликсир. То столкновение с баргестом прошло очень неудачно, и Геральт уже планировал грустно отправиться на ведьмачью пенсию, но Лютик всячески выражал несогласие по этому вопросу. Тогда Геральт не понял — когда менестрель научился разбираться в его эликсирах? Когда узнал, как нужно обрабатывать раны? — Ну же, Геральт! Ты Белый Волк, что тебе до какой-то могильной собачонки! Давай я спою тебе про чеканную монету, а ты откроешь глаза и меня заткнешь! Как обычно, Геральт! Давай! — на лицо ведьмака, кажется, упала одна соленая капля. И Геральт открыл глаза. — Спаси…бо… Лю…тик… — выдохнул он, тут же проваливаясь в здоровый глубокий сон» — Нет, Плотва, не смотри на меня так! — проворчал Геральт, поймав понимающий и все еще укоризненный взгляд кобылки. — Я ценил его помощь! Всегда ценил! И нет, я все еще не намерен идти искать этого идиота… Сбежал — так сбежал, его воля. С ним ничего не случится… Но от поляны до Боклера Плотва услышала вопрос «не проходил ли мимо смазливый бард с лютней» приблизительно восемнадцать раз. И разумеется, ее хозяин все еще ехал повидать Йеннифэр. И только. Потому что Геральт так говорил.