Хочу любви или смерти

Спустя двое суток, Энтони перестаёт прихрамывать, передвигаясь по домику, но его всё ещё иногда тошнит. Оно и понятно: яд, которым он отравлял свой организм, должен как-то вымываться, а приготовленное Аластором лекарство порядком ускоряет этот процесс. С очередной пробежки в уборную Энтони возвращается недовольным, но изрядно порозовевшим, устало опускается вполоборота на стул возле двери в кладовую и роняет голову на спинку. Аластор наблюдает за ним с неодобрительной кривой улыбкой, цедит: — Приготовлю тебе лекарство перед сном, — и под горестный вздох своего гостя отправляется на кухню. Когда он возвращается с кружкой дымящегося отвара, Энтони на прежнем месте уже и след простыл. Казалось бы, только что парнишка выглядел чуть ли не умирающим, а теперь, гляди-ка, слинял чёрте куда! Аластор переводит взгляд на приоткрытую дверь кладовой и в голову его закрадывается неприятная догадка. Он ставит кружку, не глядя, в пару шагов оказывается у двери и резко распахивает её. Конечно, иначе и быть не могло! Энтони рывком оборачивается на звук, чуть не подскочив, переводит ошалелый затравленный взгляд с хирургических инструментов, висящего в ряд оружия и оставшихся после охоты сувениров на Аластора. Перепуган, видимо, настолько, что даже не пытается сбежать. Лишь тянет руку к верстаку, чтобы украдкой вернуть на место один из охотничьих ножей. Аластор замечает это движение, перехватывает оружие и оттирает мальчишку на выход. Теперь между Энтони и входной дверью нет никакого препятствия и Аластор ждёт, когда тот выскочит из домика и рванёт в лес, не разбирая дороги. Принципы принципами, но оставлять свидетеля в живых нельзя. В отличие от Энтони, Аластор прекрасно ориентируется в здешних местах, так что, какую бы фору он не дал беглецу, всё равно настигнет и убьёт. Аластор почти жаждет этого: он прекрасно знает, что делать при таком раскладе. Но вот что делать, когда Энтони отходит к кровати, усаживается и пытливо заглядывает в лицо, он не имеет представления. — А чем… конкретно ты тут занимаешься? — Энтони охрип, но голос его не звучит испуганно. Улыбка Аластора становится натянутой, недоумённой. — Охочусь. — На людей? — В том числе, — Аластор отводит взгляд: вопрос кажется ему глупым и явно лишним. Парень ведь сам всё видел, какие тут могут быть иные толкования? — Круто! — сомневаясь, не ослышался ли, он снова встречается с Энтони взглядом и отмечает, что глаза у того горят азартом. Ну надо же… — Научи меня охотиться! — Нет. — Пожалуйста! Я должен… Мой отец убил маму и, — Аластор в красках представляет этого мальца, перемазанного в крови, с опустошённым взглядом, и резко обрывает поток слов: — Ложись спать, — он закрывает дверь кладовой и возвращается к кружке с лекарством, — У тебя был тяжёлый день. Завтра поговорим. Энтони послушно выпивает принесённое зелье, вытягивается на кровати, позволяя накрыть себя одеялом и комкает в пальцах прихватку, с которой завёл привычку спать, как с игрушкой. — Ты так добр ко мне, — тихо произносит он, едва не заставив Аластора истерично хохотнуть: вот уж нашёл добряка! Не желая отвечать на этот полусонный бред, Аластор просто выходит из спальни и устраивается в кресле у камина. С тех пор, как в его доме оказался непрошеный гость, приходится спать сидя, чутким сном хищника. К компании Аластор не привык и предпочитал быть настороже, на случай, если Энтони что-нибудь учудит. Около получаса проходит за невесёлыми размышлениями. Говоря начистоту, Аластор понятия не имеет, как ему решать всю эту ситуацию. Как избавиться от прилипчивого юнца, которого даже убийство людей не пугает. Ведь наверняка Энтони увяжется за ним — и здесь и в городе, а разве можно позволить разгуливать по Новому Орлеану тому, кто знает его секрет? О доверии не может быть и речи: никому нельзя доверять, кроме самого себя и матушки. Которая, впрочем, уже почила. Нервно побарабанив пальцами по ручке кресла, Аластор недовольно цыкает, резко поднимается и идёт в кладовку за ружьём. Затем ещё несколько шагов по деревянному полу, дуло упирается в затылок Энтони, почти касаясь светлых встопорщенных вихров — остаётся только спустить курок. Но Аластор медлит, повторяет про себя, что детей убивать нельзя, чувствует, как ладони становятся влажными, и с раздражённым тихим выдохом опускает оружие.