Мили рельсовой стали

- Ещё парочка таких вот интересных командировок, и я потребую себе отпуск, - ворчливо заявил Маршал, когда они со сдержанной поспешностью погрузились в поезд и прошли в своё купе в компании жизнерадостной проводницы, прятавшей в густых курчавых волосах и под форменной фуражкой маленькие рожки. Она немедленно предложила им горячий чай, фирменные тапочки (белые, разумеется), кое-что из личных запасов Закрайских трав, соль из степных карьеров Солиельца, а также услуги некроманта, ну если вдруг потребуются, и благотворительные открытки в фонд помощи шахтёрским детям. Отделаться от этого крайне клиентоориентированного сервиса Маршал смог, лишь сунув проводнице в цепкую лапку пару купюр и выразительным тоном высказав пожелание путешествовать в тишине и покое. - Вас поняла, мессир, - козырнула проводница и немедленно метнулась окучивать свежие жертвы - из соседнего купе донёсся её напористый говорок, расхваливающий сувенирные хрустальные хуи и веганский беаль, вот ни в жизнь не отличишь от настоящего! - Пфф, - стащив шинель, Маршал плюхнулся на тёмно-алый бархат сиденья и взглянул через залитое снежистой склизью стекло на уплывающий назад перрон, где всё ещё стоял Гленн, обнявший сам себя всеми восьмью крыльями. Вздохнул, сам толком не понимая, почему, и потом продолжил свою мысль, - вам ведь в Штабе положены отпуска, верно? - Не знаю, никогда не пользовался, - равнодушно ответил Милорд, аккуратно размещая свой бушлат на вешалке и так же бережно опуская на столик тот самый некропончик. Взгляд его то застывал, и радужки при этом темнели, словно внутри у Милорда выключался свет, то вновь чуть оживал, а на висящем на его шее на длинной цепочке флакончике прозрачной карамелью намёрзла ледяная корочка. Маршал вдруг поймал себя на абсолютно дебильном желании сунуть себе этот флакончик в рот и как следует обсосать, попутно отогрев, чтобы алая жидкость оттаяла, - и аж поперхнулся на ровном месте. Спрятался за лежавшей на столике газетой, даже не сразу начав понимать, а что именно он читает. А когда понял... - Так, - сказал он, дохнув двумя клубами раскалённого пара через нос, словно дракон, не нашедший на месте свои сокровища, - Милорд, а Вы в курсе, что Каинск два дня как закрыт на карантин, и нашего подкидыша, как в той песне, никто его не ждёт, не хочет его тела?.. - Любопытно, - без малейшего любопытства сказал Милорд и чуть повёл плечами. - Гленн в своём излюбленном репертуаре. Думаю, сейчас ещё выяснится, что и сопроводительные у него вообще на другой груз. Например, на оборудование. А в поезд он его запихал, просто дав на лапку проводнице. На пассажирских поездах они сговорчивее, чем на литерных. - Лярррва белокурррая, - прорычал Маршал, вчитавшись в сунутую ему пачку заляпанных лапшой бумаг и действительно выяснив, что сопроводительные не на штопку, а на вечное упокоение, и что он расписался в том, что его, собственно, и обязуется провести. Ага. - А Вы что молчали? - военный возмущенно потряс расхристанной пачкой бумаг прямо перед безразличным лицом Милорда. Если бы документы не охранялись печатями Саркофага, они бы давным-давно обуглились. - Этот Ваш санатор повесил на меня активного недоеденного вояку, которого мне теперь надо как-то, автогеном через жопу, видимо, привести в смерть вечную и полный покой! А в Каинске про него, небось, и не подозревают в принципе... - Я думал, это Вас немного развлечёт, - с тем же пуленепробиваемым лицом выдал Милорд. - И нечего так нервничать. Этому на первом курсе подготовки обучают. Маршал сумел только издать несколько нечленораздельных звуков - и вылетел прочь, рассыпая на пути искры, дабы немедленно не превратить купе в филиал геенны. Курение, может быть, и убивает - но при этом удерживает от убийств. Маршала так точно. Слегка обшарпанный тамбур был пуст и наводил некую неизъяснимую жуть, как подземные этажи Саркофага - тусклый серый свет, вяло втекающий через залепленное мокрым снегом окошко, не мог разогнать вязкую темноту в углах. Маршалу чудилось, что в них ворочается и выжидательно вздыхает хтонь, и он непроизвольно разгорался всё ярче и ярче, нагревая пропахший дешёвым табачищем воздух. Сигарета в его пальцах затлела сама собой, алым маяком помигивая в такт пульсу и отражаясь в маленьком окошке. Маршал затягивался так глубоко, что вело голову, и выдыхал всей грудью; это чем-то напоминало ему секс. Мыслей почти не было, только эмоции, огненным клубком полыхающие за рёбрами. Череда образов в густом сизом дыму - виноградное пламя, что выедало волю и здравый смысл; рябиновая кровь на млечной скуле Милорда; бесконечный иней, который выбелил город Слейск... Иней. Ненавистный иней. Маршал непроизвольно оскалился, а бедная пахитоска вспыхнула вся, распустившись огненной лилией, пылая в сведённой судорогой руке, когда взгляд его прозрачных глаз скользнул по узору из смёрзлой воды на краю рамы. Цепи, цепи и кольца. Лёд там, где три года была вода... старая песня, вернувшаяся из небытия здесь и сейчас. Он хотел уже было стряхнуть пламенный цветок на пол, размазав грубым ботинком в пятно сажи на линолеуме, и достать следующую сигарету. Но - замер, застыло наблюдая, как в нагретом тамбуре, где воздух вибрировал маревом, оконное стекло зарастает узором из льда, такого хрупкого с виду, и такого непробиваемого на самом деле. Отражение горящей лилии вдруг дрогнуло, смазалось, превращаясь в кулон в виде ягоды эсклепии, и с той стороны стекла к нему прижались две узкие ладони. Выглянуло из мокрой метели лицо Милорда с мучительно изломанными бровями... Маршал молча смотрел, позабыв, как дышать. - Анхель... - шевельнулись бледные губы, и Маршал ощутил своё выдохнутое имя - касанием стылого сквозняка. - Анхель, сломайте печать льда, иначе она уничтожит меня полностью. Мне создали её в Саркофаге без моего ведома, а точнее, использовав втёмную. Через три дня с даты нанесения, если её не снять, она станет необратимой и нерушимой. От меня настоящего останется только пустая оболочка, без собственной воли и желаний - послушная марионетка особого отдела Штаба. Гленн не выдержал и сказал мне правду прямо перед отправлением, на перроне. Раньше мне было плевать, я сам согласился на полную чистку... а теперь не хочу. Не хочу терять себя. Анхель, помогите мне... Глубокий прерывистый вздох. Милорд зажмурил глаза, словно было ему нестерпимо всё то, что он сейчас произносил. Ногти скрипнули по заиндевелому стеклу, оставив на нём полосы, но эти полосы спустя секунду вновь схватились льдом. Маршал бессознательно шагнул к окну и тоже прижал к нему ладони. Чтобы всё то, что упорно пытается встать между ним и Милордом, текло на замызганный пол мутными слезами или заполняло клубами пара тамбур. Флакончик в виде ягоды эсклепии стучал с той стороны - или это был просто стук колёс?.. - Как мне снять печать? - хриплый голос Маршала еле пробился наружу из скорлупы - смеси неизъяснимого страха, отвращения и сомнений. Он ещё отчётливо помнил, как разнёс выстрелом то проклятое зеркало в умывальне в Слейске, и как его тянет к себе странное содержимое отсека номер семнадцать. И непонятно, почему сидящий в купе Милорд всего этого не высказал ему лично, а является теперь в стёклах тамбура. Но страх упустить из-за своих сомнений и недоверия возможность вернуть Милорда к жизни... этот страх был сильнее. - Мои уста залиты молчанием, как сургучом. И моё тело, управляемое печатью, будет изо всех сил сопротивляться её снятию, - вибрировавший до того голос Милорда выровнялся, он открыл глаза и чуть прищурился на Маршала, явно обдумывая какие-то варианты действий. - У проводницы есть Закрайские травы, - подсказал ему военный, не отнимая ладоней от стекла. К его вящему удовольствию, этот сраный иней наконец-таки стаял весь и теперь выкипал на полу, добавляя дыр в и без того затасканном линолеуме. - Могу подмешать Вам в чай, и Вы гарантированно отрубитесь как минимум на час. - Да, это должно сработать, - Милорд куснул себя за нижнюю губу. - Гленн ещё сказал, что с нами в одном поезде едут два штатных санатора, а у них всегда с собой есть оборудование для снятия и нанесения печатей. Помните, как оно выглядит? Правда, неизвестно, до какой станции у них билеты, так что лучше не затягивать. Санаторов нейтрализовать сложнее, но тоже возможно. Им запрещён любой крепкий алкоголь с содержанием спирта больше сорока оборотов, но как раз вследствие запрета они крайне на него падки... Маршал невольно хыркнул, вспомнив, как два белёсых типчика, встреченные им в буфете Солиельца, молча магнетизировали взглядами бутылку "Талицы", не осмеливаясь купить. - Если Вы ухитритесь налить им водки в минералку, считайте, дело сделано, - Милорд чуть оскалился, откидывая медную прядь со лба, и Маршал напрягся, заметив, что в его обычно свинцово-серых глазах сейчас вновь танцует на ободках зрачков огонь. Отражение? Или?.. Он погас - резко, провернув невидимый внутренний тумблер, и еле сдержал прерывистый вздох, когда обнаружил, что пламя во взгляде Милорда тоже истаяло в вечной топкой тьме. И всё же... и всё же... Оконное стекло, тихо похрустывая, вновь стремительно обрастало морозными узорами, и Маршал с отвращением отдёрнул пальцы, кончики которых попытался цапнуть холод. Бледное лицо Милорда в этой рамке из хрустальных перьев и игл было одновременно и печальным, и раздражённым - непривычное для него выражение, но очень искреннее. - Хотя, если Вы способны ещё раз безучастно скормить меня пустоте, Анхель, то не в моих силах Вас остановить, - произнёс он еле слышно, глядя при этом Маршалу прямо в глаза (и ощущение было, как от упёршегося в лоб дула револьвера). - Просто помните, что второго шанса уже не будет. Одну и ту же воронку... не закрыть дважды. Отражение дрогнуло раз, другой - и сменилось угрюмо-перекошенной физиономией глубоко задумавшегося Маршала. Машинально он вытащил сигарету взамен испепелённой, неловко покрутил в пальцах - и бросил на пол. К ляду. Он сделает всё то, о чём сказал Милорд. И будь, что будет. Добыть травы оказалось гораздо проще, чем Маршал мог подумать - достаточно было взять в руки конверт с командировочными и начать вдумчиво перебирать в нём купюры, словно бы невзначай остановившись возле двери в купе проводницы. На сухой тараканий шорох налички из тёмного проёма немедленно появились очаровательные кучеряшки, маленькие рожки и шикарная улыбка в два ряда острых зубов. Маршал был сама светскость, получая холщовый мешочек с содержимым, за которое любому гражданскому светила бы каторга в Огребе, и даже посетовал на бессонницу и наличие в одном с ним вагоне элийской плесени. - Мессир хотел бы, чтобы его не беспокоили господа санаторы?.. - снизу вверх прозорливо вопросила проводница, при этом не переставая гипнотизировать конверт в руке Маршала влажными шоколадными глазищами. Военный не менее понимающе ухмыльнулся углом рта, вновь проводя пальцем по хрустнувшим банкнотам, и охотно согласился: - Весь исчесался по периметру, понимаете ли, у меня на хлорку страшнейшая аллергия... - Будет сделано, - взмах маленькой лапки, звон бубенцов в браслете, и конверт в мгновение ока исчез из списка наблюдаемых предметов заодно с надеждой Маршала до конца поездки съесть хоть что-то, кроме невкусных, но низкокалорийных блюд из льда. В крайне широком ассортименте. Из пропахшей смолой темноты купе проводницы донеслись звон стекла, плеск и утробное воркование, в котором Маршал смог разобрать только что-то про курорты Первого круга. Потом в коридор вынырнула и сама проводница с подносом, на котором стояли две бутылки минеральной воды, от которых (Маршал мечтательно вздохнул) довольно отчётливо тянуло "Талицей". Они быстро переглянулись уголками глаз, и проводница, продолжая ослеплять всех встречных пассажиров своей шикарной улыбкой, направилась в купе санаторов, а Маршал, с трудом отлипнув от созерцания её качающихся бёдер, затянутых в форменную мини-юбку, уполз к Милорду. Пока что его сомнительная авантюра летела, как экспресс по солидолу - и это как раз-таки изрядно напрягало. В жизни Маршала такой ослепительный успех в начале непременно означал какую-нибудь полнометражную жопу ближе к середине дела или же непосредственно под конец, когда уже нет времени что-то исправлять. Тем не менее, в своё купе он вплыл с широченной лыбой на всё лицо, источая удовольствие. Где-то глубоко внутри его огонь уже торжествовал победу - и постная мина Милорда, сидящего над очередной стопкой документов и крайне невнимательно болтающего ложечкой в пустом стакане, только подогревала желание как можно быстрее уничтожить печать. - Я смотрю, Вы тут вовсю наслаждаетесь пустотой? - сладкостно полюбопытствовал Маршал, плюхаясь напротив и тыкая пальцем в стакан. - Ну и как, вкусно?.. - А?.. - Милорд, словно резко очнувшись, посмотрел вначале на лучащегося подозрительной приветливостью военного, а потом в свой пустой стакан с сиротливым, прилипшим к стеклу лепестком цидонии. Маршал был просто само обаяние: - Я говорю, чай у Вас закончился, причём, судя по всему, миль двадцать тому назад... если Вы хотите, я свежего заварю. Всё равно собирался за кипяточком, у меня от этих слюней по стёклам непроизвольно включаются ванильные умонастроения типа завернуться в пледик и пить настой из небяники, думая о нём... о том, кого мне подкинул Гленн, олукку ему в лузу! Милорд, ничего не ответив, склонил голову к плечу и чуть сощурил уголки свинцовых глаз, внимательно рассматривая Маршала. Тот невольно передёрнулся от ощущения того, что его сейчас морально препарируют без анестезии, и грубовато прибавил, кривя губу: - Впрочем, если Вы внезапно полюбили питаться праной вприкуску с пирожками с никто, то кто я такой, чтобы Вам препятствовать? О вкусах, как говорится, или хорошо, или ничего... - Скажите, почему Вас до такой степени раздражает мой лёд? - неожиданно спросил Милорд, не вынимая острого скальпеля-взгляда из сокровенных глубин Маршальского естества - сейчас, само собой разумеется, раскалённых добела этим бесцеремонным вторжением в святая святых. Военный еле сдержал неистовое желание немедленно свернуть Милорду шею на сто восемьдесят градусов, чтобы он прекратил пялиться прямо в горячие угли его откровенно крамольных мыслей. Прикрыл веки, прячась и ускользая, утекая взглядом за стекло вагона, где сизыми глобулами проносились мимо оплывающие в ледяных ливнях панельки очередного безликого города. Наверняка в его названии присутствовали номер и какое-нибудь набившее оскомину наследие имперских времён. Например, Слава-18. Ну а что бы нет... Маршал невольно ухмыльнулся, краешком глаза заметив, как тонкие пальцы Милорда перестукивают по флакончику в виде ягоды эсклепии - то ли в лёгкой досаде на успевшего свернуться броненосцем и закрывшего доступ в душу военного, то ли в некоем волнении по поводу заданного вопроса. Не отрывая нарочито элегического взгляда своих прозрачных глаз от потянувшейся за окном промзоны с колючкой по верху забора, Маршал вполне искренне ответил то, что услышал в сумрачном тамбуре часом раньше: - Знаете, Милорд, от Вас и так после генеральной уборки, учинённой над Вами во время оно в Элийске, осталось не особенно много... а азотный мороз день ото дня добивает последние остатки. И это не самое приятное зрелище, поверьте мне. Я ведь всё-таки... Он запнулся в поисках правильной формулировки, лихорадочно перебирая в мысленном арсенале сотни стреляных, пустых гильз-слов, среди которых должна, обязана была быть хотя бы одна боевая. Способная догнать и остановить вечно прячущуюся нервную правду. Но сосредоточиться Маршалу мешали белые пальцы Милорда, всё так же бессознательно тискавшие проклятый флакончик, словно вся внутренная стужа стремилась добраться до его содержимого и навеки обратить в неподвижный кусочек карминового льда. Мысль об этом так жгла Маршалу горло, словно он хлебнул напалма с перцем. Не сдержавшись, он раздражённо рявкнул: "Да прекратите уже!" - и немедленно приготовился щедро отгрести за наглость. Но Милорд лишь растянул губы в жутковатой улыбочке, больше похожей на трещину на фарфоре безразличного лица, и шелестяще прошептал: - Я не прекращу, покуда от этой твари не останется даже теней в чьей-нибудь памяти... - Вы что, знаете... знали... того, из кого это вычистили? - охренел Маршал, оторвавшись, наконец, от заоконного провинциального тлена, и с крайне неоднозначными чувствами уставился на хрустальное сердце в сердце, всё так же оплетённое белоснежными пальцами. - О да, - с непонятной интонацией отозвался Милорд. - Я хорошо умею складывать одно с другим, даже если это квадратные корни из отрицательных чисел. Я ведь сварщик, а не курьер, Маршал. Вдруг Вы ещё не обратили внимание. И если Штаб мне поручает доставку чего-то из хранилища Саркофага, а практически ничем чем заморачивающийся Гленн от этой интригующей информации линяет клочьями и пытается отказать в передаче груза, то выводы напрашиваются сами собой. Да и... Тут уже Милорд, дёрнув ртом, запнулся и умолк, ещё сильнее стиснув пальцы на хрустале. Некоторое время они с Маршалом просто смотрели друг на друга, словно балансируя на лезвии над некоей неназванной бездной. Военный непроизвольно выдохнул язык пламени, очень по-драконьи дёрнув спиной; штабной столь же инстинктивно окутался вуалью инея. - Что бы ни было там, в этом флаконе, оно делает Вас по-настоящему живым, а не просто... функцией, - тяжело, словно ворочая языком ядра, выговорил Маршал в конце концов. И, не в силах услышать ни один из возможных ответов Милорда, сгрёб со столика пустые стаканы и утопал вдоль по коридору. Втыкаться раскалённым лбом в куда менее горячий титан и размышлять над тем, не сказал ли он слишком много для того, чтобы Милорд возненавидел его до скончания света - и ещё немного дольше. От специфического времяпровождения в стиле каннибала-онаниста Маршала отвлекла слегка липкая ладонь, прилетевшая ему точно между лопаток. Военный с неразборчивым и крайне нецензурным рычанием полыхнул до потолка, резко разворачиваясь к интервенту с намерением немедленно сделать из него кебаб - но тут же притух обратно, обнаружив где-то у себя под локтем белобрысого санатора в расстёгнутом мундире. Тот, взирая полными тумана глазами снизу вверх, приветливо икнул, отшарил абсолютно влюблённую лыбу от уха до уха и не очень внятно, но с невиданным пылом обратился к Маршалу: - Дра... драсьсе! Опа, а Вы ведь это... Анхель из об... собого об... дела? Крууууто. А можно об Вас это, того... прикурить? Огоньку, ыыы, не найдётся? Маршал только немо хлопнул ртом. Такого уникального аттракциона, как пьяный в хламину санатор, ему видеть ещё не доводилось, и он слабо понимал, как следует реагировать. За радостный ржач есть риск схлопотать принудительный отдых в Элийском госпитале, когда санатор протрезвеет, тихо сжечь его в тамбуре и развеять по ветру тоже на редкость дурная идея... видимо, придётся подыгрывать. Глубоко вздохнув и выпустив из ноздрей сноп искр, Маршал с самой интеллигентной из всех своих интонаций разрешил: - Прикуривайте. От запястья можно. Только не обожгитесь. - Кааакой Вы зуся, оказывается, и чего Вас мои коллеги так не любят... - умилённо хлюпнул длинным носом санатор, несколько кривовато склоняясь с самокруткой к руке Маршала. Тот отогнул манжету, из-под которой вытекло и поднялось над кожей дрожащее, карминовое, как жидкость во флаконе-эсклепии пламя, и с невиданным смирением подождал, пока его попутчик не раскурит пахитоску, попутно слегка подпалив себе белёсые брови. - Клааасс, - глубоко затянувшись и закинув голову, сладостно простонал санатор, и на миг его окутало млечное свечение шести крыльев, напоминающих лепестки белой лилии. - Вот ведь повезло Мымр... лорду, можно не брать на задания ни зажигалку, ни огнемёт, ни даже лампу паяльную... увсё уже есть, три в огном... говном... ну, в Вас, в смысли... Тут он руками попытался показать в воздухе сферического Маршала в вакууме, едва при этом не воткнув себе горящую сигарету в скулу. Так что Маршалу пришлось аккуратно, но категорично прервать эту пантомиму, поймав санатора за запястья и заодно отодвинув от титана. Тот сначала недоумённо хлопнул пушистыми пепельными ресницами, а потом вдруг счастливо засмеялся, воткнувшись лбом куда-то в Маршальское плечо, и лизнул железную пуговицу на его мундире. Скорость охуевания военного грозила пересечь отметку парсек в секунду. Он попытался было отклеить от себя стремительно раскисающего элийца, но тот немедленно поймал пальцы Маршала и стал с крайне серьёзной миной рассматривать его серебряные перстни с гранатами, глубокомысленно угукая и кивая сам себе. На санаторский смех высунула из своего купе острые рожки проводница, осмотрела дивную мизансцену у титана, прокомментировала её выразительным "Уууу..." и втянулась обратно, проигнорировав полный мольбы взгляд Маршала. Белобрысый снова боднул его в плечо: - Крааасивый у Вас огонь, Анхель... только один... один раз видел такое. Милорду... вечно везёооот. А нам... почему нам всегда всё нельзя?.. Спирт - нельзя. Пламя - нельзя. Металл - нельзя... но ведь это вкусно! - он высунул язык, на котором, к новой степени афига бедного Маршала, красовалась сквозная дыра, скосил на него глаза и страдальчески вздохнул. - Это от металла с вами... такое? - скрипнул военный, уже оставив надежду отделаться от пьяненького санатора и только тихо молясь о том, чтобы на голоса не выполз второй. - Угууу, - грустно кивнул тот, вытащил из нагрудного кармана узкий футляр с титановыми иглами и катушку со стекловолокном, и попытался совместить нить с игольным ушком. - Вот зашивать придётца. Умф. Мбе. Сслушште, Анхель, можете мне, это... ссунуть? - Мадемуазель, - в испарине и почти что в панике воззвал Маршал к закрытой двери в купе проводницы. - У нас тут того... маленькая техническая неурядица... Вы умеете шить?.. - Три сотни, и я Вам хоть анус крестиком зашью, - отозвалась та, возникая на пороге. Без особых раздумий Маршал сунул лапу во внутренний карман зелёного мундира элийца и вручил проводнице требуемую сумму. Та плюнула на стекловолокно, ловко вдев его в иглу, решительно ухватила пискнувшего санатора за острый подбородок и, звеня бубенчиками на браслете, в мгновение ока профессионально заштопала рану. Потом почему-то принюхалась к Маршалу, оскалила в ослепительной улыбке острые мелкие зубки и, вильнув бёдрами, вновь канула в смолистый горячий мрак своего купе. Маршальское "Спасибо" бесславно стукнулось о закрытую дверь и осталось валяться на затёртой красной ковровой дорожке. - Вааа, - радостно восхитился санатор и потянулся было ещё раз лизнуть пуговицу, но тут нервы у Маршала всё-таки сдали, и он ухватил белобрысого за шиворот, держа его на весу и отстранив от себя на расстояние вытянутой руки. Честно попытался быть максимально корректным: - Послушайте, уважаемый, не знаю, как Вас там на разливе манного киселя назвали... - Клёсь, - всё с той же блаженной влюблённой улыбкой подсказал покорно висящий санатор. - Так вот, уважаемый Клёсь, я настоятельно рекомендую Вам пойти к себе и там проспаться. Ибо ходить по поезду в таком состоянии, как у Вас, весьма... эээ... чревовато. Если хотите, я Вас туда даже провожу. Только угомонитесь, ради всей Элийской хлорки! - Вы такой зззяботливый... я согласен, - Клёся после этой реплики окончательно развезло на умилённые сопли. Маршал поставил его обратно на пол, брезгливо вытерев ладонь о бедро, и слегка подтолкнул в требуемую сторону, присматривая, чтобы санатор не подпалил так и не докуренной сигаретой тюлевые шторочки на окнах. Вместе они медленно, но верно таки двинулись вдоль вагона. Маршал при этом вновь молился - теперь о том, чтобы Милорд не сунулся посмотреть, куда там провалился его огнеопасный спутник, вышедший за кипятком. - Воть... тут я и... живу, - с нотками гордости поделился Клёсь, широким жестом откатывая дверь в сторону и обводя рукой внутренности купе. Его коллега, явно куда менее стойкий к воздействию спирта, уже дрых с запрокинутой головой, полулёжа на полке и растопырив смутно мерцающие крылья в разные стороны. - Это Нноэ, - представили его Маршалу, и тот узнал в спящем того самого санатора, что уже встречал в Солиельце - с подстриженными под каре льняными волосами и тускло-синеватым кольцом на мизинце. Невольно передёрнул плечами. Потом цепко осмотрелся по сторонам в поисках упомянутого Милордом оборудования для работы с печатями - может, его сейчас и свистнуть, пока он тут тусуется?.. На накрытом скатертью столике - две пустые бутылки от коварной "минералочки". Лампа под потолком и бра по бокам от окна укутаны куколями из паутины - видимо, санаторы не любят прямой свет... под ногами шуршат сброшенные с полки бумаги с гербами Управления в Элийске. Хмм. Может, оно где-то в багажном отсеке?.. - Да Вы пырс... прысаживайтесь, - у Клёся вдруг включился режим хлебосольного хозяина, и он двумя руками упёрся Маршалу в широкую грудь, пытаясь заставить сесть. - Я щщя Вам минералки налью... она такая вкусная тут, в этом поезде... просто ооочешуеть... Он ухватил со столика пустую бутылку, попытался поболтать, потом заглянул внутрь одним глазом и искренне огорчился, оттопырив нижнюю губу: - Ууупсь... пустая... и когда это я всё успел выпить? Или это Нноэ? Неважно. Я куплю ещё... - Вам хватит, поверьте, а я такое не пью, - Маршал успел ухватить шустро погрёбшего на выход Клёся за талию и решительно воткнул его в зелёный плюш сиденья. - Угомонитесь уже. Расскажите лучше, Вы ведь умеете с печатями работать? - Отооож. Я высоко... калифицированный спыцылиссст, - похвастался Клёсь, наклонился и выволок из-под полки узкий, но по виду тяжеленный "дипломат", весь исписанный рунами. - Хотите, я Вам что-нибудь набью? У Вас хотя и так очень красивый... огонь... как у Алого... - Нет, спасибо, - поспешно отказался Маршал с некоторым атавистическим ужасом. Вот чего он меньше всего хотел, так это разрешить ужратой в дрова элийской плесени набивать себе какие-то там печати. - Но я верю, что Вы отличный спец. Наверняка начальство Вас ценит. - Да нууу, - закатил туманные глаза Клёсь, и понеслось. Под заплетающиеся объяснения санатора про кучу запретов и тягостные обязательные отработки в госпиталях Маршал едва не уснул, сидя у столика и подперев висок тяжёлым кулаком. В его глазах застывал один-единственный вопрос, адресованный к сладко спящему коллеге элийца: "Нноэ, Нноэ, где у него кнопка?!". Встрепенуться военного заставило лишь проскользнувшее в многословных излияниях Клёся имя Милорда - то самое, которое он носил до собственной смерти. - И почему такой красивый, ааалый огонь постоянно влечёт в... в полный и лютый лёд? - риторически вопрошал Клёсь, всплёскивая руками над практически падающей на столик белобрысой головой. - У него ведь внутри пусто и тихо, как в ммморге... после отбоя... а то, что было Эме, пропало... ку-ку... и нетути. То ли с Алым обнулили... то ли тютьки съели... Не успел Маршал распахнуть рот и потребовать вот с этого места поподробнее, как Клёсь всё-таки выдохся и уткнулся лицом в скатерть. Из его спины в зелёном мундире тоже с еле слышным шипением поднялись и развернулись шесть туманных крыльев, от которых веяло стылью и так несло формалином, что Маршала чуть не стошнило. Прокомментировав это своим фирменным "Фублять, фунахуй" и с досадой отказавшись от мысли растормошить санатора и потребовать объяснений, как от грозящей непредсказуемыми последствиями, военный подхватил "дипломат" с оборудованием и канул в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь. Почесал бритый затылок, раздумывая, куда бы временно пристроить чемодан - и со вздохом потащил его к проводнице, заранее приготовив последнюю мятую сотню из кармана брюк. Благодаря этой купюре курчавая чертовка безо всяких вопросов заволокла "дипломат" в своё купе, и лишь кивнула в сторону забытых Маршалом у титана стаканов. - Ах, да, - спохватился тот, всё-таки набрал кипятка и отправился угощать Милорда... чаем. В их купе было уже практически темно. За залитым ледяным дождём окном нескончаемо плыл погружённый в густые сумерки хвойный лес, рядом на стене еле теплилось бра под тканевым абажуром. Милорд, так и не выпустивший из пальцев своего флакона, дремал в самом тёмном углу, весьма бессмысленно укутавшись в алый плед, на котором мерцал лёд. На резкий звук откатываемой в сторону двери он приоткрыл один глаз и крайне недовольно сощурился им на Маршала: - Да Вас только за смертью посылать... что Вы там так долго делали? Вымазались в меду, замотались в золотую фольгу и объясняли смысл расписания экспрессов Вашему мёртвому вояке? Или всё-таки решили взять проводницу за рога?.. - Стоял в очереди в уборную, дабы оставить там свой автограф, что ж ещё, - Маршал злобно брякнул исходящие ароматным паром стаканы чая на столик, постаравшись, чтобы порция Милорда очутилась непосредственно возле его острого локтя. - Мы когда проезжаем мимо Каинска? Я не теряю надежды просто оставить этого некросиротку на тамошнем перроне, и пусть уже у их дивизиона жопа болит, как его упокаивать... - Не выйдет, - категорично отрезал Милорд. - Вы своей кровью за него расписались. И он за Вами придёт, если Вы решите его куда-нибудь подкинуть. Ну, может, не совсем весь придёт, учитывая его состояние и количество голодающей хтони в панельных трущобах Каинска... - Поймаю эту бледную спирохету - повыдёргиваю ему все перья из крыльев и в задницу широким веером вставлю, - с мрачной мечтательностью поделился Маршал своими планами на ближайшее будущее, и заботливо придвинул к задумчиво размешивающему чай Милорду его трофейный некропончик. - Ладно, прорвёмся как-нить... у Вас методичка есть? Милорд кивнул, склоняя лицо над своим стаканом. Дурманный дымок щекотал ему ресницы, растапливая извечный иней; в мелкой ряби на поверхности чая мерещились грозди рябины во льду... От грянувшего где-то прямо над головами удара погребального колокола вздрогнули оба - и ошалело уставились в тёмный потолок, на котором умирающими мотыльками-лимонницами подрагивали слабые блики бра. Потом Милорд вдруг саркастически протянул "Ну-у, я Вас поздравляю...", и скрестил руки на груди, уставившись на озадаченно чешущего затылок военного. Тот немедленно обозлился, окутываясь пламенной вуалью: - Вы хотя бы иногда можете говорить чётко, внятно и квадратно, ну так, для разнообразия?.. - А Вы на бумаги свои посмотрите внимательно, - сахарно посоветовал ему Милорд, которого отчего-то откровенно забавляла злобная физиономия Маршала. Тянуло дразнить его, глядя, как лезет из-под рубашки длинными алыми лентами злое, готовое взвиться и немедленно всё испепелить пламя. Такое яркое, как густая киноварь... такое горькое, но пьянящее, как рябиновая водка. Такое... Милорд еле успел поймать себя за запястье под столиком, когда его рука словно сама собой дёрнулась навстречу, стремясь вцепиться военному в грудь над сердцем, выпуская на волю его пылающую кровь. Чтобы обмакнуть в неё кончики пальцев и раз и навсегда стереть, выжечь с собственных скул эти ненавистные снежинки... - Нет. - беззвучно выдохнул он, и иней вновь окутал его волосы, а своевольные руки сковал, обездвиживая, прочный лёд. Хвала Небесам, военный, сейчас как раз с пламенем в глазах лихорадочно листающий расхристанную пачку сопроводительных документов, не обратил внимания на эту минуту ожесточённого сражения за право быть живым. Ему явно было не до того - добравшись до подписанного кровью контракта, Маршал только завыл, воздевая руки в потолок и трагически потрясая бумагами: - Твайуууу кукууууху... Милорд, печати на саркофаге вскрыты! Он таки встал!! - Так подите и спойте ему колыбельную, - невозмутимо отозвался таки пришедший в себя Милорд, ставя локти на столик и упираясь подбородком в скрещенные кисти в ледяных перчатках. - Пока он не попутал тут кого-нибудь с хтонью и не попытался уестествить... Маршал в ответ только зарычал, швыряя папку с документами на полку так, что весь вагон вздрогнул. В попытках успокоиться и начать мыслить конструктивно он схватил со столика свой стакан, в один мощный хлебок отпив сразу половину. Успел удивиться тому, какой у чая странный вкус - словно его сдобрили унцией четверговой соли и дозой ладаниума... и так, с изумлённо вздёрнутыми бровями, и сполз на алый бархат сидения, вообще не ощущая собственного тела. Милорду хватило одного взгляда на этот натюрморт, чтобы всё понять. - Ну что ж... приятных снов, Маршал, - практически нежно пожелал он, склоняясь над чудом удерживающимся в сознании военным и наблюдая с любопытством естествоиспытателя за тем, как истаивает пламя в его зрачках. - А когда Вы как следует выспитесь, мы с Вами обстоятельно и вдумчиво побеседуем на темы пользы фиточая и целей, с которыми Вы мне его заварили... Разлетались по стенам стаями вспугнутых фениксов пламенные блики, стократно дробясь в отполированном светлом мраморе, и собственное безликое отражение скользило бок о бок со стремительно идущим Маршалом. Вечно властвующий здесь едкий запах хлорки сейчас шарахался по углам и с постыдной поспешностью утекал вниз, вниз, в глубокие подвалы Управления, капитулируя перед торжествующим ароматом рябиновки. Маршал поймал себя на том, что сладострастно скалится от этой мысли - и улыбнулся ещё шире, чуть клацнув клычками. Вся здешняя белёсая плесень боялась на него лишний раз глаза поднять - и при этом немо преклонялась. Их длинные матовые пальцы всякий раз, как он пролетал по коридорам, непроизвольно пытались поймать длинную ленту пламени или сияющий алый волос - лишь в последний момент отдёргиваясь, ибо огонь губителен для санаторов. Иногда ему думалось даже, что весь этот мир, механическая юла из семнадцати кругов, полностью лишён тепла. Азотные морозы Закрайска, от которых выцветают зрачки, а кости делаются прозрачными и звонкими, словно трубочки веррофона. Бесконечные соляные степи Поморья, в которых никогда не бывает выше ноля. Ледяной Аллай, в котором бушуют одновременно метели и страшные магнитные бури. Полумёртвые города среди болот, где мерно вдыхает-выдыхает мерцающий туман пышная плесень. Неостановимые ливни Слейска и подёрнутая в равной мере моросью и смогом Столица. Всему этому миру так отчаянно не хватало способного его согреть пламени. А в особенности... Узкие губы изогнулись, беззвучно выпустив три буквы имени - и оно немедленно осело на отполированные стены пеленой инея, угасившей под собой сияние фениксовых перьев. Он поморщился в смеси досады и печали, но растапливать не стал. Знал - это бессмысленно... - Магистр, чистого Вам дня, - церемонно склонил белобрысую голову попавшийся навстречу санатор, и тут Маршал, будто получив разряд от обесточенного провода, осознал, что это вовсе не его тело вышагивает сейчас по коридору Управления в Элийске. И вовсе не его карминовый, дурманный огонь растекается по рукам причудливой вязью, словно узорчатые перчатки выше локтей... хотя по ощущениям - абсолютно его собственный. Один в один. А он между тем уже поднимался наверх в лифте с решётчатой шахтой, стиснув пальцы с серебряными перстнями на раскалившемся от прикосновения поручне, и тени текли по его застывшему лицу. В последний раз. Он попробует в последний раз. Он просто не может не. Проблеск того, другого света через неплотно сомкнутые ресницы. Слипшиеся лёгкие. Стена под крайне странным углом. Умильный голосок проводницы и звон бубенцов в её браслете. Холодная, как его пустая постель, ладонь на лбу. И холодный, лишённый любой интонации голос: - Я подозреваю, что Вы как-то превратно понимаете слово "Нет", магистр. Допускаю, что Ваши предыдущие собеседники вполне могли вкладывать в него некие дополнительные смыслы, отличающиеся от очевидного. Но смею Вас заверить: в моём случае это отказ. Маршал вначале ощутил резкую боль в ладонях - и только потом, опустив глаза, увидел, как глубоко вонзились в них ногти, оставляя алые полумесяцы. В самый раз для здешних пустых, бессветных небес... Но тон его остался ровным и приветливым: - Признаюсь, Вы первый и единственный за всю историю существования системы, кто сам подписал согласие. Сидя здесь, в этом кресле, я видел тысячи тех, кто цеплялся за любой осколок своей сущности, лишь бы сохранить её в неприкосновенности. Не дать забвению забрать память о предсмертии. Хотя их прошлое и последующий путь сюда были воистину страшны... и я бы понял, пожелай они навеки стереть их из себя, избавившись от боли. Ему удалось поднять взгляд - на ободках зрачков танцевало, сплетаясь само с собой, яркое, как киноварь, первородное пламя, заставлявшее санаторов замирать в сладком одурении. Но ни единого отблеска этого пламени не отражалось в свинцово-серых омутах глаз, что, казалось, поглощали собой всякий свет, прилежно хороня его в безымянных безднах. - Я - не они, сколько сотен бы их ни было, - спокойно сказал Эме. Он стоял напротив стола, прямой, как палка от швабры, и такой же тощий, держа сам себя за локти. От его ровного тихого голоса несло формалиновым небытием ещё похлеще, чем от работников госпиталей, и Маршал ощутил, как ему выгибает вниз уголки губ горькой судорогой отвращения. Тот, чьими глазами он наблюдал, еле уловимо вздохнул и покосился на стеклянную шкатулку на своём столе - её стенки покрывал морозный узор, и рассмотреть, что внутри, не получалось. - А ведь, несмотря на Ваше происхождение, Вы могли бы стать моим кардиналом... Эме. Мурлычущие, раскатывающиеся рябиновыми бусинками нотки в мягком голосе. Венец из огня над алыми волосами. Предательски участившийся пульс... и отчего, отчего меня так тянет обладать этим высокомерным мальчишкой из прокажённого города, что разбил себя на сотни стеклянных снежинок и теперь готов с честью принять любую судьбу, кроме своей собственной?.. Воздух нагревается и подрагивает, а пересохшие губы всё продолжают вшёптывать прямо за рёбра, под батист рубашки и столь же белоснежную кожу: - Примите мою волю вернуть Вам память, Эме, и примите мою искреннюю и неистовую веру в то, что истлевшие устои этого мира, семнадцати проклятых кругов весьма сомнительно организованного чистилища, пора испепелить до основания. Пора переписать правила, по которым весь этот театр марионеток танцует под неразглашаемым руководством тех, кто никогда сюда не сунется, дабы не замараться... Они поют о свободе и воле, но здесь нет ни того, ни другого. И санаторы, и штабные, и военные, и весь младший персонал - покорные шестерёнки в этой машине, которая якобы выполняет некий Замысел, который никому не удосужились рассказать. Вам не думается, что... достаточно это терпеть?.. Несмотря на то, что у нас диаметрально противоположное происхождение, мы удивительно похожи, Эме. Мы похожи даже внешне... через сто тысяч миль здесь Вам даже не понадобится зеркало, чтобы себя увидеть - лишь взгляд на меня. Никому из людей, прошедших через этот кабинет, я не предлагал... такого. Повисла тишина, внутри которой колотился в виски совершенно ошалевший пульс и чуть потрескивали, остывая на полу, стреляные гильзы отзвучавших слов. Ни военный, ни неведомый магистр, в чью голову Маршала умудрился забросить коварный травяной чаёк, не были способны сейчас поднять взгляд на безмолвствующего Эме, а потому совместно рассматривали запёкшуюся, похожую на рябиновую карамель кровь - полумесяцами на ладонях. И столь же дружно размышляли над совершенно иррациональной тягой к этому невыносимо надменному упрямцу, способному одним взглядом сделать пломбир из лавы или качественно выбесить тебя до белого каления и ярких искр во все стороны. - Я не могу Вам ответить, магистр, - в конце концов, еле слышно прошелестел голос Эме - как будто через кабинет пролетел порыв сквозняка из заброшенных штолен Ульяновска. - Позвольте закончить этот разговор и вернуться в госпиталь. У меня ещё есть три дня перед распределением... я отвечу перед отъездом. А сейчас я не... могу. Приношу свои извинения. Алое пламя в этот момент вспыхнуло и взлетело над плечами и волосами до самого потолка, раскрываясь то ли лепестками огненной магнолии, то ли теми крыльями, которых его лишили при ссылке в Элийск и по которым он столь отчаянно тосковал в этом стылом безнебесном месте. И он, совершенно забыв про субординацию, правила и приоритеты (пусть все скопом провалятся прямиком на последний круг и там обнулятся нах), встал из-за стола, шагнув к замершему мальчишке и прокусывая себе указательный палец. Коснулся его кончиком приоткрывшихся на изумлённом выдохе узких губ Эме, уронив на них горячую, дурманящую сильнее любого алкоголя каплю крови. И увидев, как зажглось, взметнувшись из небытия, рябиновое пламя в до того беспросветных, студёных серых глазах - улыбнулся так, как не улыбался миллион миль. А то и вообще никогда. Огонь... в котором сгорает всё... огонь, который суть твои чувства, что никогда не станут словами или делами... огонь, пожирающий чужой город. Торжествующая улыбка. Анхель, Анхель... ты ведь понимаешь, почему?.. (и снова слегка ржавый свет, и аромат парфюма Милорда, и стылый холод, от которого хочется улиткой свернуться вовнутрь самого себя). Истаивающий на краю ощутимого вкрадчивый голос - как прикосновение прямо к сердцу. Рябь по лаково-алой жидкости в кулоне-эсклепии. Выворачивающий нутро скрип тормозов поезда, который колючим крючком подцепил сознание Маршала и настойчиво потащил в прочную действительность из зыбкого марева то ли снов, то ли воспоминаний аловолосого магистра. Очухался окончательно Маршал от того, что его немилосердно трясли и требовали срочно вернуться в наш дерьмовый мир обратно. Не успел он подать хоть сколько-нибудь внятных признаков жизни, как уже пару раз щедро получил мокрым полотенцем по лицу. - Эва... принцесс ваще-то принято будить поцелуем... - неразборчиво, но крайне строптиво пробормотал Маршал - после чего без промедления получил пригоршню снега за шиворот и стремительно ввалился в реальность по самые гланды. Державший его за плечи ледяными пальцами Милорд был предельно лаконичен в изложении диспозиции: - У нас чрезвычайное происшествие. Каинск горит. - Ебааать... - только и смог что протянуть Маршал в ответ, плавно проходя за эту реплику все стадии стресса - от первичного опупения через леденящее осознание и затем в глубины экзистенциального ануса, что суть всё здешнее бытие, как оно есть без гарнира. Потом счёл необходимым уточнить, - что, прямо вот весь горит? От центра и до самых до окраин? - Пойдёмте, покажу, - всё так же кратко откликнулся Милорд и исчез в коридор, где не работало освещение и невыносимо несло гарью. Из глубоких провалов дверей в другие купе поблёскивали чьи-то глаза, но выползти и лично проверить, что стряслось, пассажиры как-то не рвались. По тёмным лакированным стенам и потолку плясали размытые блики, словно кленовые листья, вальсирующие в глубоком омуте, и вышедший следом Маршал невольно засмотрелся. Его всё ещё изрядно мутило после дозы Закрайских трав, и потому приходилось периодически щипать себя за запястья, чтобы стоять относительно ровно и соображать максимально быстро. Вслед за молча, стремительно идущим Милордом военный пробрался через практически весь поезд - и затормозил возле грузового отсека, вспомнив про колокольный набат и активацию охранных печатей. Сунул голову внутрь, разгоревшись поярче, и коротким скорбным "Такбля" подтвердил свои наихудшие опасения. Саркофаг действительно достиг просветления, ибо был пуст; рядом на полу валялись оплавленные цепи с бесполезными замками. Тоже заглянувший в багажное отделение Милорд задумчиво постучал по косяку ногтями, сощурившись: - Интересненько... Маршал, а он не самостоятельно встал. На крышке повреждений нет, а вот цепи искорёжены. Саркофаг вскрыт снаружи. Его у Вас абсолютно пошлым образом кто-то свистнул. Просто обожаю, как Вы одним своим присутствием способны любую миссию превратить в феерический некрофарс... - Ну хоть не в унылое говно, как некоторые, и то хлеб, - злобно отбрил Маршал, пытаясь не спалить к пёсям весь поезд, чтобы потом спокойно поискать среди тел на пепелище своего неупокоенного подопечного. - Ладно, потом буду с этим разбираться, сначала Каинск... Город действительно полыхал весь - словно неведомый кулинар фламбировал его кварталы на огромной сковороде равнины. Вынырнувший вслед за Милордом из двери первого вагона и живописно окаменевший на верхней ступеньке военный только уважительно присвистнул, окинув взглядом зарево на всё небо. Казалось, из-за горизонта поднимается край совсем близкой кроваво-красной планеты, в атмосфере которой бушуют огненные штормы... Маленькая проводница с рожками, которая тоже рискнула выбраться из купе, чтобы лично выяснить, в чём причина внезапной стоянки. Замерла, завороженно осмотрелась круглыми блестящими глазами, держа в лапке чашку чая, и искрящимся от восторга тоном протянула: - Отлииично... - после чего уселась на нижнюю ступеньку, свесив точёные ножки, и начала неторопливо прихлёбывать свой чаёк, откровенно наслаждаясь атмосферой катастрофы. Маршал мрачно подумал было, что с таким масштабом пожарища спасать в Каинске уже очевидно некого - но тут заметил скользящие над степью в сторону их остановившегося поезда крылатые тени, и от сердца слегка отлегло. Милорд легонько царапнул его ногтями за предплечье, безмолвно требуя оторваться от оторопелого залипания на масштабную топку крематория, в которую неведомые силы обратили этот провинциальный городок, и как-нибудь прокомментировать. - Вот на сей раз абсолютно искренне смею заверить, что я здесь ни при чём и оно само, - с замысловатым чувством ревнивой непричастности пробурчал Маршал. - И ни в одну щель не ебу, что у них стряслось вообще. Мда... вариантов у нас не слишком много - подождать, пока само догорит, и проехать через пепелище, или попытаться потушить. Слушайте, Вы ведь можете засыпать город снегом, Милорд... хоть какая-то польза от Вашей печати будет. - Каинск раза в два больше Слейска и, если Вы ещё не заметили, он весь полыхает, - крайне вежливо отозвался Милорд, с прищуром озирая длинные языки алого пламени, исступленно пытающиеся долезть до равнодушного неба и лизнуть его, словно леденец из соевого сока. - Естественно, я постараюсь собрать циклон и накрыть им город... но это не обычный огонь, Маршал. Разве Вы не чуете, с какой жестокой, жадной радостью он уничтожает материю?.. Военный полуприкрыл прозрачно-серые глаза, привалившись плечом к дверному проёму. Позволил своему пламени затрепетать и вуалью окутать всё тело. И... пустое пространство степи вдруг ощутилось им миллиардом тонких, натянутых внахлёст раскалённых нитей, как будто с мира резко содрали кожу, обнажив капилляры. Эти нити, вибрируя, тянулись от Каинска сюда, к цепочке вагонов с провалами тёмных окон, к замолкшему локомотиву, к... Маршал не сумел сдержаться - вскрикнул в голос, инстинктивно отшатнувшись и едва не упав на покрытый угольной пылью и сигаретным пеплом пол тамбура, когда эти нити разом лопнули, выплеснув в сухие травы кипящую киноварь. Милорд, чудом успевший подставить ледяную ладонь под лопатки валящегося назад Маршала и удержавший его в вертикальном положении, издал было вопросительный звук. Но тут он тоже увидел. Степь стремительно расчертило ярким узором. По земле разрослась пламенная лоза, захватывая собой всё и вся, превращая пустоту в голодное пекло, пытаясь дотянуться до поезда... до них. - Нет! - голос Милорда хлестнул хлыстом. Он вскинул свободную руку, выставив перед собой ладонь, как щит. Н навстречу мерцающему мареву, облекая сухой ковыль в колкий иней, промораживая землю на несколько метров в глубину, двинулась стужа. Маршал невольно клацнул зубами и чуть подался вперёд - лежавшая меж его лопаток узкая ладонь Милорда ощущалась им, как влитый прямо в сердце литр жидкого азота. Ледяные иглы и прозрачные лозы лезли из-под рельсов, покрывая вагоны прочной коркой, защищая от уже начавших долетать сюда искр. Маршал всей шкурой чувствовал, как беснуется сейчас встретившее отпор пламя - там, в выгорающем изнутри городе, никогда дотоле не знавшем тепла. - Милорд... - выговорил он еле слышно - тише падающих хлопьев пепла. - А может быть... - Что? - спросил, словно иглу под ноготь загнал, резко повернувший к нему бледное лицо штабной. Остаток фразы картечью застрял у Маршала в горле, когда он понял, что едва не озвучил вслух домыслы аловолосого магистра из собственных дурманных видений. - Может быть... мы попробуем подобраться поближе к городу? - сумел военный отыскать более-менее вменяемую замену несказанному. - Я действительно чувствую этот огонь... и он тянется к нам. Словно множество дрожащих нитей... или даже жил. Живых... алчущих. Несколько секунд (вдох-выдох) Милорд невидяще таращился военному в лицо практически чёрными, как дёготь, глазами, в которых даже не отражалось колоссальное зарево над Каинском. Похрустывали, остывая и покрываясь узором из млечных перьев, металлические стены тамбура. Лопнула в лапке у гневно вскрикнувшей проводницы чашка с обращённым в кусок янтарного льда чаем, и Милорд всё-таки очнулся, чуть встряхнув головой. - Разумно, - признал он. Его рот скривился углами вниз, когда Милорд взглянул на флакон в виде ягоды эсклепии и через силу, явно делая над собой страшное усилие, признался, - я подозреваю, что истинная цель пламени даже не Вы или я, а содержимое этой склянки. - Ну тогда двигаем в сторону Каинска, пока оно не добралось сюда и не сделало из поезда сочный кебаб в носочном соусе, - Маршал решительно соскочил в заиндевелый ковыль. - Эй, нууу, - недовольно протянула кучерявая проводница, пиная его бедро носком балетки - она так и сидела на нижней ступеньке лесенки, раздражённо крутя на пальце оставшуюся от лопнувшей чашки ручку. - Так хорошо же было, прям как домой вернулась... - Можете нас сопровождать, миледи, если желаете, - неожиданно вежливо предложил ей Милорд. Шагнул из вагона, передёрнув плечами, и завис в воздухе, раскинув пепельные крылья. Проводница печально вздохнула, почесав левый рог, и скорчила ему гримаску: - Да ладно, летите... должен же кто-то пойти успокоить эти десять вагонов тихой истерики... - Учитывая Ваши умонастроения, скорее, упокоить, - Милорд позволил себе понимающую ухмылочку. - Да, если Вы вдруг наткнётесь на сильно некомплектное тело с маркировкой Слейского Саркофага - то это наше. Вознаграждение лично от Маршала за возврат я Вам гарантирую. Он за него кровью своей расписался. - Прекрасненько, - проворковала проводница и скрылась в недрах вагона, всё так же крутя чашку от ручки и провокаторски покачивая бёдрами. Милорд окликнул засмотревшегося ей вслед Маршала, так и торчавшего по пояс среди заснеженного сухостоя: - Долго Вы собираетесь собираться? Летим, пока лёд ещё сдерживает этот локальный ад. - Ах... да, - вспомнил, что у него тоже имеются крылья, военный, искренне собиравшийся топать через степь пешком, и за его спиной распустились шесть длинных алых лезвий. - Постойте, господа, мы с вами, - хрипло окликнули их из двери вагона. Маршал скептически задрал бровь, обнаружив на подножке двух крайне помятых санаторов, Нноэ и Клёся, от которых так несло перегаром, что военный мельком подивился, как ковыль до сих пор не обуглился в радиусе как минимум пары миль. Милорд еле слышно, но крайне утомлённо вздохнул, выразительно закатил глаза и, широко взмахнув крыльями, молча устремился в сторону Каинска, оставляя за собой закручивающийся по спирали шлейф метели. - Ладно, давайте... может, пригодитесь, - с вполне обоснованным сомнением согласился Маршал, и тоже, не дожидаясь, пока похмельные санаторы отклеются друг от друга и от надёжной тверди тамбурного пола, взмыл над горящей степью, рассыпая искры с крыльев. Он по-прежнему всей своей горячей - на грани кипения - кровью ощущал ненасытную, неистовую ненависть этого огня, в котором киноварь смешалась с рябиновой водкой... и который тёк когда-то из пустых глазниц под бинтами, пока обугленные болью губы раз за разом вшёптывали в пустоту имя из трёх букв. Маршал невольно повторил - "Эме...", и его внутренности свело судорогой болезненной любви, которую, сколько ни пылай, не выжечь. Вот только... чья это была любовь?..