Их зелёные глаза

По дороге на службу он всегда видел на мостовой бедного, но крепкого мужичка. Он смотрел на него отвращённо и думал, отчего ему не найти работенку? Хоть за копейку-две, так ведь это тоже деньги. Копейка-две — и твоя семья сегодня ест похлебку с хлебом. Пусть ты и не разбогатеешь, думал Попов, не будет у тебя поместья с тремя сотнями душ и своим крыжовником у крыльца, но ты ведь честным образом будешь продолжать своё жалкое существование. Тот мужичок просил денег. Он хриплым басом пел какие-то старые частушки, а мимо него проходили дамы в широких шляпах, мужчины в новых сюртуках и проезжали коляски с тремя лошадьми. Никто не подавал ему и от этого Попов внутренне радовался. Поделом ему, радостно думал он об этом уже возвращаясь вечером в свою квартирку. Может он одумается и найдёт работенку? — А коли не одумается? — вдруг вслух произнёс он и резко остановился. Какая-то старая, но стильно одетая женщина, шедшая за ним, тихо выругалась и, толкнув его, прошла мимо. Старомодная соломенная шляпа чиновника Попова упала на пыльную мостовую, но он поспешил поднять ее и отряхнуть. — А коли не одумается — убью, — со смешком тихо сказал он, уверяя себя в том, что это так сказано, ради шутки, глупой, словно ее сказал студент. Но мысль об очищении и пришествии мессии в его лице уже не покидала его голову. Мужчина пришёл в свою квартиру хмурый, он не здоровался с дворником и отказался от общего ужина и похлебки. Он закрылся на хлипкую щеколду и, озираясь словно вор, подошёл к окну. Небольшое пыльное стекло уже еле-еле пропускало свет, однако в него ещё можно было что-то разглядеть. Окно это находилось под самым потолком и само по себе было небольшим, поэтому Попову приходилось вытягиваться, а иногда вставать на стул, чтобы увидеть людей во дворе. Он жил на четвёртом этаже — чердачном. В соседней комнате был склад, где под серо-белыми холщовыми тряпками лежали старые стулья, столы и буфеты с разбитыми стёклами. Других комнат на этаже не было, поэтому Попов жил тут совсем один. В этом доме располагалась широкая винтовая лестница, как и во многих петербургских домах. Но чиновник Попов, побывав до этого в нескольких домах, восхищался этой лестницей. Он восхищался и домашней прислужницей, которой хозяйка велела каждое утро эту лестницу мыть. До чего же прекрасна, думал Попов, глядя на раздавшуюся от родов женщину с грубыми красными руками. Он наблюдал из-за угла как она смачивает тряпку, выжимает ее, а потом протирает каждую ступеньку. Она, конечно, заметно халтурила, редко мыла тряпку и вообще не до блеска натирала лестницу, но чиновник Попов все равно наблюдал за ней с восхищением. Вечерами, когда наблюдение за дворником ему надоедало, он выходил в этот небольшой коридор и любовался на лестницу. Хозяйка, конечно, знала, что он часами наблюдает за двором из своего пыльного окна, наблюдает за мытьем лестницы, однако платил он исправно, и она закрывала на это глаза, словно мать, ребёнок которой стащил конфету, предназначавшуюся ему. В тот день, когда чиновник Попов собирался на службу, лил дождь и казалось, что Нева вот-вот выйдет из берегов. Он взял с собой зонт и, с восхищением взглянув на винтовую лестницу, спустился вниз. На службе он не провёл больше времени, чем требовалось, поздоровался со всеми, с кем следует и выполнил столько работы, сколько было указано в договоре. Довольный собой, он отправился обратно, не изменяя свой маршрут: через площадь, где по выходным дачники продавали зелень, потом по мостовой, через мост и в уже родной двор. Он шёл по мостовой, как вдруг увидел того самого мужичка, которого в шутку грозился убить. Он был в белой рубахе, но было видно, что ткань отливала в грязно-бежевый, да и вообще это перешитый мешок из-под муки. Попов прищурился и наблюдал за ним. Мужичок разговаривал с кем-то, по видимому, близким. «Друг или... может, сын?» — думал чиновник, перебирая в руках зонт. Мужичок хвастливо оглаживал свою рубаху и улыбался во все тридцать два. Разговор продолжался недолго, мужичок свернул в тот же двор. Попов знал в каком трактире он пьёт и в какой парадной его квартира, знал, что мужичок не ладит с хозяйкой, зато дружит с дворником. Все это он узнал в то утро, когда невзначай проследил за ним. Ему вдруг стало противно. Это чувство липким пятном пачкало его изнутри, а потом выливалось на его служебную форму, на бумаги, которые он нёс, на мостовую, оно лилось в Неву и заполоняло весь Петербург. Попов начал брезгливо отряхиваться, осматриваться по сторонам, но нигде не было этого омерзительного чувства. Оно осталось в его голове и, когда Попов вновь взглянул на мужичка, он понял: из-за него все мучения. Он быстро вернулся в комнату и, снова отказавшись от ужина и чая, лег. Он не раздевался, не поправлял постель, не укрывался одеялом. Он думал. — Что же так меня выводит? — шепотом говорил он сам себе. — Как же непонятно! Тот мужичок в холщовой рубахе! Он живёт припеваючи, радуется мелочам, а думать, думать-то кто будет? Кто подумает о том, что Петербург заполонила бедность, о том, что жалованья все ниже и ниже, о том, наконец, что и ему скоро есть нечего будет? А как его научить, вразумить? Как же? Не могу я подойти и учить его... Все, что я могу...Я могу избавить Петербург от него, от его детей и от таких как он! Попов радостно вскочил, горячась, он начал ходить взад-вперёд и радостно говорить: — И как же раньше эта мысль мне в голову не пришла? Если оставить на свете только умных и честных, то все будут счастливы, все будут думать и радоваться этому новому чувству — осознанию! Попов вдруг подскочил к столу и быстро начеркал на бумаге свои мысли, которые терзали его так давно. «Почему человек хочет жить?» — это была последняя строчка его дневника, но он не собирался сам искать ответ. Он решил, что спросит у того самого мужичка. Он вышел на пыльную пустую улицу и побрел вдоль канала. Мужичок как раз шёл ему навстречу. — Уважаемый, — Попов приподнял свою соломенную шляпу. Мужичок кивнул. — Я всю ночь думал о том, что же терзает человека? Страх смерти или невозможность жить хорошо? Ответе мне: вы довольны своей жизнью? Мужичок остановился и задумался. Не то, чтобы он действительно думал о том, нравится ему жить или нет. Этот мужичок был не из тех, кто любит размышлять и думать. Он был беден, как и его отец, поэтому, не получив должного образования, он думал лишь о том, где бы найти похлебку для себя и семьи. Чиновник Попов не торопил мужичка. Он смотрел на него внимательно. Его взгляду попадались пятна на рубашке мужичка, которой он ещё вчера хвастался. Он смотрел, как его мутно-зелёные глаза бегали из стороны в сторону, как они останавливались на руках чиновника, подмечая старинные дворянские перстни. Да и сам чиновник внимательно вглядывался в черты мужичка. Он был высок и худощав, как и многие жители Петербурга, коих называли беднотой. Ещё чиновник давно понял, что мужичок думает не о том, хочется ли ему жить, а о том, что же нужно сказать барину, чтобы он дал денег? —Ну... — мужичок повернулся. — Проблемы у нас дома, батюшка. Денег нет, еле-еле наскребаем чтобы за комнату платить, а живём мы втроём. Ещё одна дочь у меня есть, да она съехала: хозяйка выгнала. Она одна наша кормилица, по жёлтому билету живет. Жена за волосы каждый день таскает, да это не страшно, лучше пусть покричит на меня и успокоится, чем молчит. Ее молчание оно сродни пытке, понимаете? Попов кивнул. — А жить хочешь? — Да кто ж не хочет? Пусть и бедно, зато живой, зато перед ним, — мужичок понял глаза к небу, а через секунду вновь опустил их. — Перед ним оправдываться не придётся. Я же знаю, что бедность не порок, да вот нищета — грех. Мужичок ещё долго молчал, рассматривая мутную воду канала. Она, возможно, кажется ему чистой, думал Попов, его глаза ведь такие же, как эта вода. В этот момент по мостовой проезжала коляска. Пьяные молодые люди гнали лошадей так, что ничего не замечали. Они пили вино и громко смеялись. Чиновник Попов прикусил губу и на секунду взглянул на мужичка. «Седые волосы, но понятно, что русые, рубашка из мешка муки, морщины, в которых будто пыль лежит, несчастная семья... Может оно ему и не нужно?» Резко выдохнув, чиновник Попов взял мужичка за руку, будто бы хотел дать ему копейку, и толкнул на мостовую. Мужичок, нахмурившись, не понял, что происходит, но в следующую секунду лицо его искривилось в ужасе и страхе. Он пытался отбежать, но лошади бежали так быстро, что он даже не успел прочитать последнюю молитву. Что было дальше Попов не знал, он убежал в свой двор и ещё долго не решался войти внутрь. Ему все чудилось, что за ним кровавый след и стоит ему ступить на прекрасную чистую лестницу, как она тут же обвалится. Когда он наконец решился зайти в парадную, его окликнул дворник. — Попов! — чиновник обернулся, его сердце забилось чаще. — Ты чего так рано на службу вышел? Мог бы с Анисьей ещё чаю попить, она свежего заварила. — Да, я пойду, поднимусь к ней, — сказал Попов, с ужасом понимая, что его голос дрожит, да и он сам ослаб, словно заболел. Он не пошёл пить чай, не стал смотреть в окно или на лестницу. Он упал на кровать, не раздеваясь. Ему было больно и он боялся. Когда он последний раз смотрел на мертвого мужичка, то вздрагивал от мысли, что мертвец вот-вот откроет глаза, вскрикнет и тогда весь Петербург остановится в немом холодном ужасе. Он понимал, что ему будет больно смотреть на похороны, плачущих матерей, голодных детей, но он одергивал себя и думал, что так было всегда. Всегда эта беднота с кучей детей ходила по улице и всегда мозолила ему глаза. Так чиновник Попов, примерный служащий, впервые подумал о совершенном убийстве. Он почувствовал, как горе чужой семьи сдавило ему горло, и он поднялся. Сидя на диване, он думал над вопросом, который задал мужичку. Попов встал и подошёл к столу, где лежали его заметки. «А от того хочет жить человек», — писал он. — «Что такова природа его. В нищите и грязи, ни с чем, он все равно продолжит жить, потому что не знает, что будет после смерти. Он боится, что больше никогда не сможет услышать звон кружек в трактире или видеть лицо милой дамы, подающей ему копейку. Он хочет всегда оставаться в своём небытие, не переходить в другое. Ему не хочется попасть в пустоту, где он будет наедине с собой. Самоубийцы хотят тишины и свободы мысли, поэтому сбегают из мира, а нищие не хотят думать, иначе они сами становятся самоубийцами» Попов сходил на службу, но к вечеру у него начался жар и лихорадка, поэтому он просил дворника передать начальнику записку о его болезни и, заперев дверь, лёг спать.