Queen of Hearts

Сменяемость работников в баре почти на нуле. Нужно быть глупцом, чтобы отказаться от такого места. Даже уборщики почти не менялись несколько лет. О тех, кто получает чаевые и говорить не нужно. Если бы не Триш с гениальной идеей лишить место лучшего бармена и сделать её певицей, Фуго не пришлось бы ломать голову над тем, кого лучше принять на её место. Объявление о работе было лишь одно и табличка, на которой красовались изящные буквы, стояла прямо на барной стойке. Этого хватило, чтобы привлечь несколько десятков желающих, ни один из которых Фуго не понравился, в основном, из-за внешности. Что-что, а все работники должны быть красивыми, чтобы украшать заведение, делать его настолько приторно-вылизанным, насколько это вообще возможно. А потом случилось репетиционное воскресение. — Извините, — раздаётся звонкий голос возле входа в главный зал, заставляя Фуго обернуться. — Вам ещё нужен бармен? Но стоит там совсем уж мальчишка, на вид больше пятнадцати ему вряд ли можно дать. Было бы так, его бы просто не пропустила охрана, поэтому Фуго, хоть и настораживается, но заинтересовывается. Мальчик (по-другому воспринимать его не получается) не ослепительно красивый, но симпатичный, даже миловидный. Мысленно представляется сколько людей будет возвращаться снова и снова, только бы увидеть милое личико. Достаточно много. — Нужен, — Фуго отмахивает от Джорно, чтобы тот шёл гулять по своим делам, и чего он опять забыл здесь в свой выходной… — Опыт работы есть? — Эмм, — неуверенно тянет он, пряча руки за спиной, растерянно смотрит в пол. — Нету. Это разочаровывает, но само поведение мальчишки кажется выгодным для будущего образа, который Фуго уже рисует грубыми мазками в своей голове. Зря, ведь любой следующий жест может его размыть. — Не страшно. Пойдём ко мне в кабинет, — но Фуго тут же останавливается. — Как тебя зовут? — Наранча. И псевдоним придумывать не нужно.

***

В кабинете Наранча оглядывает заинтересованным взглядом каждый миллиметр, а разглядывать есть что: абстрактные картины, которые вряд ли сможет понять хоть кто-нибудь, кроме самого автора, — если и у него это вообще получится, — статуэтки, но более всего Наранчу заинтересовывает маятник Ньютона. Глаза блестят так, будто он впервые видит что-то подобное. — Где-нибудь до этого работал? — Фуго садится на своё место. — Нет, нигде, — он прижимает стучащие шарики друг к дружке, удивляется, что те остановились. Впечатлительный малый. — Но мне очень нужна эта работа. Пожалуйста, не выгоняйте меня… Он мгновенно отвлекается от маятника, выглядит серьёзным, но всё равно похож на ребёнка, который хочет доказать, что он способен на взрослые дела. — Я тебя не выгоняю, — Фуго двигается ближе к столу. — Почему тебе нужна эта работа? Наранча хмурит брови, снова пускает стук шариков, начинающий немного раздражать. — Отец выгнал меня из дома, — тень искажает его лицо, делая взрослее. Немного жутко от тона, которым он говорит. — Мне срочно нужны деньги. Я слышал, что в этом баре можно хорошо заработать. — Тебе негде жить? — нервы всё ещё в порядке, но с каждым «стук-стук» сложнее сдерживаться. Почему эта дьявольская конструкция вообще до сих пор стоит здесь, а не валяется на помойке? — Я живу у друга. Лукавит? Похоже на то, но выводы делать слишком рано. Если бы чёртов маятник замолчал, хоть на секунду перестал перебивать каждую новую мысль, было бы гораздо лучше. Так почему бы просто не заткнуть эти шарики самостоятельно? Нет, это было бы невежливо… — Сколько тебе лет? — таки спрашивает Фуго, всё ещё не уверенный в том, что охрана не ошиблась. — Восемнадцать, — Наранча копается в здоровых карманах широкой куртки и вытаскивает документы. — Можете посмотреть, я не вру. К чему такая настойчивость? Видимо, не впервые просят показать документы и не первый раз пытается устроиться на работу. Снова останавливает Колыбель, но лишь на мгновенье, а дальше запускает по новой, пока Фуго пристально разглядывает дату рождения и ищет любой намёк на подделку. Ничего подобного. Всё настоящее. — Выглядишь младше, — он возвращает документ, зубы чуть скрипят от надоедливого стука. — Знаю, — Наранча недолго копается в обвислой одежде, и теперь приходит понимание, что одет он не так уж презентабельно. До этого всё затмевало красивое лицо, но теперь невозможно оторваться от оборванных тряпок. — Но мне уже есть восемнадцать, честно! — Приходи завтра в три часа, — отвечает Фуго, — если будешь стараться и всё будет получаться, тебя примут. — Вы тут главный? — с горящими глазами спрашивает Наранча. — Нет, я администратор, но я решаю, кто будет здесь работать. Это правда. Босс давно доверяет весь персонал Фуго. Чересчур. Сваливает всю работу с людьми на псевдоначальника, который не видит никаких чаевых и работает за зарплату, пусть и не самую низкую. Нервозность никуда не уходит, сколько бы не платили. Ещё немного и Колыбель окажется далеко отсюда, далеко от всего бара. — Пожалуйста… — Наранча строит жалобный взгляд — если он сумеет так же вытягивать из посетителей деньги за коктейль или чистый алкоголь — это будет действительно прибыльно. — Завтра в три часа, — Фуго останавливает надоедливый маятник, — я буду ждать.

***

Всё шло нормально до первого разбитого стакана. Можно спихнуть всю заботу о новичке на Хигашикату, но тот объясняет всё настолько плохо, что проще самому научиться готовить любой из коктейлей. Фуго занимается абсолютно всем: замещает барменов при необходимости, отвечает за музыку, — иногда пишет её сам, если есть идея, — переставляет вещи на сцене, как ему самому нравится, все доверяют любому его действию. И всё больше спихивают обязанностей, но не потому что Фуго не способен отказать, а потому что уверен, что кроме него лучше с делом никто не справится. Всё должно быть идеально. Маятник раскачивается, вот-вот готов разбить все шарики, висящие со стороны. Но пока рано, хотя чувство ненависти накапливается, готовясь выйти наружу. Наранча выучил состав коктейлей и сдал почти всё уже на второй день, хоть и немного путаясь, он всё равно оказался способным мальчиком, навыки которого уходят на второй план, особенно, когда Босс одобрил его кандидатуру. Внешность подходит, теперь нужно лишь обучить его всему. Но сложностей слишком много. Он всё ещё бесконечно путается в рецептах, каждое движение неловкое, сразу видно, что барменом он никогда раньше не работал. Зато стараний хоть отбавляй, и Хигашикате, работающему больше полугода, стоило бы перенять такое стремление, а не полагаться лишь на обаяние, коего у Наранчи не так уж много, но это лишь со стороны Фуго, всё терпящего очередное долгое молчание, пока тот вспоминает, сколько миллилитров колы нужно смешать с ромом. Надоедливая музыка раздражает всё больше, как и все голоса, даже самые тихие. С трудом получается сдерживаться в желании раскидать все до одного бокалы по залу, бить стекло о стойку и осколки растирать в пыль своими же руками, не важно, будут ли кровоточить пальцы, сколько пыли попадёт в раны в новой и новой попытке заглушить припадок агрессии ко всему живому, что смеет открывать поганый рот. — Сто двадцать! Неужели так трудно запомнить?! Почему администратор помнит это, а ты не можешь?! Хрупкий бокал разлетается на осколки в стальной раковине, но громкого звона мало, чтобы привести в чувства. Рациональности нет и не существует, пока нужно вспоминать, что вечером соберутся отвратительные лица, требующие зрелища, а не таланта, тем более не желающие поинтересоваться, сколько администратор тратит нервов и сил, чтобы воспитать нерадивых работников, просто не способных разобраться во всём самостоятельно. Наранча сначала удивляется, сожалеет о том, что не смог выучить всё в столь короткий срок, ещё немного и развеет густую злобу, готовую в любой момент взорваться и окрасить красные огни лиловыми пятнами, не подходящими ни под одну декорацию импровизированного театра. Театра? Разве что абсурда. — Я стараюсь, как могу! — Наранча бьёт по странице кривого учебника, написанного своими руками, глаза не такие невинные, принимают мутно-фиолетовый оттенок. Его образ остаётся таким, каким изначально казался: милым и вежливым, пока кто-то не попытается задеть излишне резкой фразой. — Ты стараешься недостаточно! Но Фуго уже не остановить, он нервно оглядывается, ищет, что можно схватить и выпустить злость, взрывающуюся бликами перед глазами, ни один цвет из которых назвать не получится при всём желании, все они смешиваются в один неописуемый: яркий и тёмный, почти красный, почти синий, но чёрный, нет, серо-коричневый, чёрт… — У вас всё нормально? — из ниоткуда возникает третий голос. Джорно. Вечно лезет в самый неподходящий момент. — Я могу помочь? — Да! — Фуго вырывает тетрадь из-под руки Наранчи и чуть ли не вбивает её в стойку. — Сам учи его! Эмоции полыхают разноцветными огнями, жгущими всё на своём пути: стулья летят на пол, ещё чуть-чуть и столы присоединятся к ним, плевать, что на них стоит и сколько за это нужно будет заплатить. Пускай высчитывают хоть всю зарплату! Без главного администратора никто из барменов, официантов и некоторых других не знал бы и половины хитростей, выманивающих деньги. А без всех них Фуго мог бы стать кем-то гораздо большим, чем полу-человеком, раздающим советы и распоряжающимся чужими способностями. За такое никто не доплачивает. За такое никто не благодарит. Это забывается, ускользает из внимания, не имеет никакого значение, каким бы милым и добрым голосом не произносилась открытая помощь. Всем плевать! Не получается забыть, что ничего не ценится дороже денег. Никакой дружбы. Никакой любви, как бы не манили притягательные глаза Джорно, как бы не сверкали огоньки заходящего солнца в радужке новичка Наранчи — всё это должно (обязано) скрыться в грубой, чёткой тени, не подпускающей ни единого лучика света. И хоть бы один из набора разносортных актёров задумался, в какой луже он бы плавал, если бы Фуго не подсказал, как правильно обращаться к тому или иному господину, как пропеть припев или куплет, как улыбнуться, как подойти, как приготовить чёртов Куба Либре, Маргариту или Мохито, заказываемые чуть чаще, чем кофе, приводящий пьяные мысли в минутный порядок. До следующего коктейля. Нет. Потом пьют чистым, не важно, понедельник впереди или воскресенье. Счёт дней теряется под давлением кофе и спиртного, спиртного и кофе. В последний час начинает казаться, что кофе опьяняет, а коктейль выстраивает несуразные образы в красивую картину. На утро она всё равно окажется в месивом из красок, пастели или масла — Фуго не увлекается живописью, если бы увлекался, то копался бы до последнего, пока не просветится в каждый аспект сложного действа. Он привык знать всё обо всём, пока это касается его самого и жизни вокруг, чтобы помочь всем и каждому с вопросом. Но никто ни разу не поблагодарил за работу. Фуго лишь тень, способная делать свет звёзд ярче, но никак не высовываться из привычного, но осточертевшего угла, где всё черным-черно, последнее окно заволочено паутиной и заклеено «keep out» в несколько слоёв, для последних дураков, коим мало одной жёлтой ленты с надписью, ей закроют всё: и окно, и стены, залезут в самые зрачки, оставляя видимость на уровне нижней линии: совсем не жёлтой; не близко не коричневой или серой.

***

Стыдно, но не настолько, чтобы бежать извиняться сию же секунду. Не мучился всю ночь, проспал положенные семь часов, а теперь работа, будто вчера ничего не было. Каждый день, как чистый лист, главное не переворачивать страницу, на которой всё исписано укорами и самоунижениями, просвечивающими на белой стороне. «Эта уж точно не станет такой чёрной.» — Каждый раз верит Фуго. Каждый раз задыхается под страницами твёрдого переплёта никому не нужной книги, исписанной скучными историями обычного мальчика, никогда не нуждающегося в деньгах особо сильно. Даже трагичного прошлого не нарисуешь. Фуго не умеет рисовать. — Сегодня я точно готов! — Наранча как никогда самоуверен, заменяет собой солнце, скрытое тучами в пасмурный день. — Джорно показал мне, как готовить все коктейли. — Что? — Фуго удивляется, наконец вырвавшись из своих блёклых мыслей. — Он правда тебя вчера учил? — Да, — довольно улыбается Наранча. — Правда, он сказал, что за всё придётся платить из зарплаты, но зато вчера мы всё выучили! Страшно представить, как они «вчера всё выучили» и сколько выпили, чтобы добро не пропадало. Особенно Джорно, ни разу не замеченный пьяным, действительно вынуждает заинтересоваться вчерашним вечером. — Джорно уже пришёл? — Фуго оглядывается по сторонам, но в баре пока что не видно никого из работников, даже Джованну, хотя он ошивается рядом почти постоянно. — Он сказал, что придёт в девять. Картина прошлого вечера кажется всё более напряжённой. Кто вчера репетировал? Кажется, Буччеллати и Миста (естественно, если бы не Миста, Джорно бы ни за что не пришёл в нерабочий день). А сегодня в девять у Джованны смена, а у Наранчи первый полноценный день. Да, его торопят, но это оправдано, когда лучшего бармена просто так повысили (разве?) в должности. — Пока повторяй, я скоро приду. Настроение немного повышается, но Фуго умудряется осуждать себя за то, что вчера ушёл раньше положенного и не досмотрел представление двух идиотов под всеми видами алкоголя из бара. За который платить придётся именно Джорно. Так уж и быть, разбитые стаканы Фуго поделит между собой и Наранчей, когда того устроят официально… Или не поделит, а заплатит всё сам. Думая о том, как сильно мальчишке нужны деньги, что его выгнали из дома, что он выучил очень много за пару дней, и теперь рассказал всё практически правильно и не запинаясь, злость развеивается и становится неощутимой. Её никогда не было. Она не душила изнутри сутки назад, не тянула на самое дно накрытого аквариума. Ничего не было. — Можешь считать, что ты принят, — Фуго смеет улыбаться, забыть, что вчера сам разозлился и разбил стакан. Всё уже утекло в слив канализации, пускай там и остаётся. — Правда?! — Наранча светится от счастья гораздо сильнее, чем любой другой из набора живых кукол подпольного бара. — Спасибо! Он резко обнимает, утыкаясь в грудь — слишком маленький, чтобы достать до плеча, — говорит что-то ещё, но его слабо слышно за музыкой, срочно понадобившейся кому-то из Звёзд. Хочется вылить ушат лиловой злобы на эту самую Звезду, но когда по залу раздаётся голос Бруно Буччеллати, Фуго усмиряет пыл, приобнимает Наранчу одной рукой. — Сегодня пробная смена. Если всё пройдёт нормально, то уже завтра с тобой заключат договор… Наранча не выпускает из объятий, мурчит что-то в такт песни, сильно выбиваясь из нот, но звучит всё ещё слишком мило. У него будут свои поклонники, остаётся лишь объяснить, что подпевать — не всегда плохо, а если рядом постоянные гости, приходящие посмотреть на одно милое личико бармена, то лучше будет притвориться в своих знаниях в музыке. — Я постараюсь! Фуго и сам готов сдаться, прямо сейчас распечатать договор и требовать росписи, пока новичок не прознал всего и не сбежал. Только бежать ему некуда, всё равно останется здесь, как и многие другие, не имеющие выбора, шанса податься хоть на край света, ненужные никому, кроме похотливых зрителей, не волнующихся о том, насколько в действительности может быть тяжела жизнь подпольного артиста или же бармена. — Как ты так быстро всё выучил? — спрашивает Фуго, отстраняясь. — Джорно сказал, что будет нагляднее, если я буду пробовать то, что делаю. Ещё меньше (но всё равно больше) хочется знать, чем закончилось вчера, уже ускользающее на целую половину. Глаза Наранчи яркие, не похожие ни на одни, видимые до этого. Злость снова спряталась в маленькую точку, готовую набухнуть и взорваться в один момент, но Фуго тоже постарается держать всё при себе, если это получится. До этого детская наивность и свет источали лишь глаза Джорно, видимые чаще любых других. Теперь Наранча, выглядящий как маленький мальчик, принятый по ошибке руководства, на деле совсем взрослый парень, до последнего оставляющий смутную веру в то, что Кто-то Свыше ошибся.