Queen of Hearts

Ну вот мы и остались одни. Говорить с самим собой — нормально, даже если вслух. Но проговаривать вопросы и ответы всё ещё не лучшая идея. Почему же? Людей вокруг нет. Вообще никого нет. Три ночи, из бара выперли, платить нечем, в карманах звенящая мелочь, ключи, фантик от конфеты. Не хватит ни на одно такси. Идти пешком далеко и уж точно не на ногах, вот-вот готовых запутаться между собой. Что может быть лучше размышлений, сидя в углу рядом с мусорным баком? Осталось только внутрь залезть и искать, не выкинул ли кто-нибудь монетку, десятку, сотню… Нет-нет, для этого нужно выпить ещё бокала четыре дешёвого вина — привкус его остался на губах, но никак не может снести крышу. Ещё часа два назад ослепляли огни весёлого города, в нём было прекрасно: никаких проблем, коррупции, подделок и мошенников, теперь всё это перемешалось в алкоголе, не дающем ни капли радости и хорошего настроения. Как часто из этого бара выпинывают, как вшивую собаку? Вряд ли ежедневно. Судя по запомнившимся напыщенным лицам, у каждого в сейфе тесно хранится куча дорогих бумажек. Пока Аббаккио уволили с концами, без шанса найти работу в «Весёлом Городе», сальные рожи всё ещё могут позволить себе дослушать куплет, припев и следующую песню, исполнять которую будет уже не Бруно Буччеллати. Лишь это успокаивает злость на охрану, не позволившую хотя бы ещё на секунду схватить красивые ноты, пропетые более чем прекрасным голосом — память хранит его как единственную надежду, не пропитую за стойкой и широкой дверью. Неправильные мысли аккуратно убираются в дальний ящик вместе с пьяным мозгом и проблесками сознания. О деньгах стоит подумать завтра, но как долго будет длиться «завтра», остающееся потерянным в цепи десятков таких же? Гораздо проще говорить себе «завтра», откладывать жизнь на другой день… Пока можно пить детергент, до этого так легко очищающий от всех здравых мыслей, от присохшего чёрной копотью прошлого, заботах о будущем, которому суждено остаться в несуразных планах и тенях переулков. Возможно, рядом с этим или другим мусорным баком. Стоит закинуть самого себя в любой из них, как ненужное и потерянное существо, не достойное зваться человеком, только скитальцем от угла до боковой двери, от боковой двери, до перекрёстка и обратно. Всё по новой. Ходить туда-сюда, проветривать разум, не способный выдать ничего дельного. Денег нет ни на какое веселье. Теперь уже даже песни о любви не помогут раствориться в полу-трезвых полу-пьяных рассуждениях о плохом и хорошем. Стоит попрощаться с безрассудными растратами, с пьянками по поводу и без, с Бруно Буччеллати. Но Аббаккио привык к прощаниям. Одинокий Ронин в утро-прощание, остающийся всё таким же псевдомудрецом, возможно больным одной из зависимостей, не дающей признать болезнь. Всё ещё видимы рыбьи глаза каждого из охранников, пялящих таким удивлением, какое не удастся увидеть когда-либо ещё. Да как могли пропустить того, у кого есть деньги лишь на половину вечера, а вторую он готов пустить на самотёк — судьба разберётся. Она разобралась. Теперь остаётся танцевать в почерневшем переулке и ждать рассвета, но тьма давно не пропускает ни один лучик света. Последний градус усмиряет глупую правду. Устав бороться с ней, амигдала делает всё за и самостоятельно: укрощает тревогу и волнение, веселье наполняет каждую часть полумёртвого тела, не способного выбраться из чёртовой ямы. Слёзы печали оказываются не такими грустными, только раздражают, но даже на них плевать и можно продолжать наслаждаться ночью, воспроизводить мельчайшую детально из песен, что успела въесться в мозг, пустить корни, прорасти омерзительной, кривой любовью к тому, кто их пел и продолжит петь, пока Аббаккио уже не в состоянии выдерживать ничего из того, является настоящей жизнью. Стоило захватить с собой револьвер, чтобы закончить всё здесь, в один момент, никогда уже не думать ни о прошлом, ни о будущем, вообще ни о чём. Остаться в припеве, оглушающем мыслью о том, что со всем можно справиться. Можно. Но не когда ты остаёшься один, никому не нужный, потерянный, забытый и заброшенный друзьями-манекенами, своими же надеждами на то, что «всё будет хорошо», когда всё давным-давно предрешено, и жизнь значит гораздо меньше, чем секундный порыв. Револьвера нет, зато есть горы битых стёкол, готовых пустить первую и последнюю кровь, яркость которой будет самой запоминающейся. Хватит работы и всё темнеющих воспоминаний. Дослушать бы только одну песню о том, как можно выбраться из-под утягивающих на днище бездны, голосов, не похожих ни на один, что удавалось слышать с яркой сцены, теперь скрытой бетонными стенами. Призрачные руки всё равно будут уносить желание жить всё дальше и дальше, пока оно не станет ещё бледнее, чем есть сейчас. — Извините? — странно вопрошает, до дрожи в коленях, знакомый голос. — Я помешал? Бруно Буччеллати, звезда вечера, любимец публики, кидает чёрный пакет в бак, внимательнее глядит на то, как незнакомец собирает крупные осколки бутылок, заметно настораживается. — Нет, — но стёкла Аббаккио и не думает выпускать, — совсем нет. — Что Вы делаете? — так уважительно, будто совсем не с потерянным в мусоре человеком говорит, а равным себе. — Ничего, — Леоне бросает стекляшки обратно в бак, а вместе с ними летит и стремление покончить со слишком сложной жизнью, не поддающейся никакой дрессировке. — Выглядите потрёпано, — Буччеллати улыбается. И это самая притягательная улыбка из всех, что встречалась за много лет. Хоть десять раз готов взять острые осколки, только бы видеть её чаще, чем единожды. Что-то останавливает от комплимента «а Вы всегда выглядите прекрасно». Наверное, такое не нужно говорить, Бруно и так это знает. — Всякое бывает, — Аббаккио прячет поцарапанные ладони в карманы брюк. — А Вы почему здесь? Певцы разве должны выносить мусор? Если и должны, то пусть именно этот вынесет живые останки куда-нибудь подальше от злосчастного бара и этого переулка. — Просто решил помочь, — Буччеллати зачем-то закрывает бак крышкой, чего никто никогда не делает, если только там нет чего-то особо смердящего. — Может Вам тоже нужна помощь? Нужна. Более чем нужна. Но насколько правильно кричать об этом прямо сейчас, ведь несколько секунд назад желание уйти ничуть не уступало интересу вот так говорить с местной звездой, случайно решившей вынести пакет именно этим вечером. Именно, когда Аббаккио почти смог закрасить алым будущее. — Нет, я… — Я видел Вас у барной стойки. Кажется, Вы не понравились охране… Мягко сказано. Аббаккио и сам всё ещё охрана, но больше, чем заведения. Но уже не имеет права решать кого и откуда выгонять. — Всякое бывает, — отмахивается Леоне, делает вид, что не он только что держал в руках битые бутылки. — Наверное, — Буччеллати не стесняется подойти ближе, ни секунды не думает, насколько ошибается в действиях. — Почему Вас выгнали? Страшный, самый страшный вопрос из всех, что может существовать. — Не смог заплатить, — но терять уже нечего, честные ответы сыпятся необдуманно. Или алкоголь всё ещё мутит сознание, и осторожность отходит на второй, третий, четвёртый планы. — Нет денег? — Бруно остаётся ненавязчиво-настойчивым, говорит мягким, успокаивающим голосом. — Где Вы работаете? — Нигде, — Аббаккио вздыхает, складывает руки на крышке бака, — меня уволили. Лучше не вспоминать почему и за что. Просто уволили. Просто лишили всего. Зато теперь можно поговорить с любимым певцом, что не должно считаться за равный обмен, но теперь это именно так. Если этот диалог будет последним — это не самый худший конец. — Вам нужна работа? — нужна. Но теперь вряд ли и с простейшей можно справиться. — Могу помочь, если хотите. А хочет ли? Стекло, скрытое под крышкой, всё ещё кажется самым лёгким выходом, до которого остаётся рукой подать. Но Буччеллати выглядит более растерянным и настойчивым одновременно. Наверное, всё-таки понимает, что могло произойти пару минут назад в забытом Богом месте. — Я сам справлюсь, — привычно фыркает Леоне. — Тут прохладно, — Бруно открывает боковую дверь. — Может зайдём? Отказываться нет смысла. Соглашаться — тоже. Но ради тусклой надежды, можно пожертвовать гордостью, запнуть её подальше, чем все оставшиеся чувства, чудом сохранившиеся под напором страха, выдать их наружу. Если это будет самый последний шанс, спустившийся самой судьбой, то уже не так важно, что ещё стоит засунуть в ящик с пропитыми мыслями, только бы поддержать надежду на возможное будущее.