Queen of Hearts

В конце выступления Рохана, аплодисменты никак не могут стихнуть. Шум бьёт по ушам, заставляет закрыть их ладонями, только бы расслышать мысли в голове. Конечно же, главный цветок бара давным-давно расцвёл, но сделал это так неожиданно и тихо, что даже сказать трудно, откуда взялось столько поклонников, готовых отдавать последние деньги, только бы Вишенка обратил на них своё внимание. Юкако хмурится, почти морщится, громко цыкает за сценой, но любой звук поглощают невыносимые хлопки ладоней, раздражающие барабанные перепонки. Рохан хватает долю славы, Юкако сама взрастила цветок, но точно знает, что может спеть песню лучше, гораздо лучше, если бы ей уступили место, дали малейшую возможность раскрыть всю себя. Тогда все эти мужчины ещё громче перекрывали бы любые голоса, музыку и свист своими руками. Каждый бросался бы под ноги и получал сильный пинок под дых, ведь никто из них не достоин и краем уха слышать её голос. Такие жалкие и безвольные, идущие за красотой наряженных кукол, выкрашенных косметикой с ног до головы. Но Юкако позволяет Рохану оставаться звездой вечера, не дерётся за место под солнцем, не отбирает лучшие песни, просто смотрит, как он снова и снова получает комплименты от всех, кому не лень. Он должен быть благодарен за все те уроки и репетиции, проведённые вместе. Коичи бегло хвалит Рохана за прекрасное выступление, когда они сталкиваются за яркими кулисами, освещёнными прожекторами. Столовые приборы готовы лететь в голову, только бы Рохан перестал сиять и говорить «спасибо». Так редко он благодарит кого-то, но Коичи всегда достаётся больше благодарности, несвойственной Кишибе. Кусать кончики пальцев, только бы не задеть маникюр, Юкако еле сдерживается, чтобы не закричать им вслед, напомнить о своём присутствии, но так и остаётся незамеченной тенью, пока оба уходят всё дальше, обсуждают красивое пение, скрываются за углом, скорее всего, продолжат милые разговоры где-нибудь в гримёрке. Хоть бы раз Коичи поинтересовался, насколько Юкако тяжело готовится к каждому выступлению, как репетирует часами, но каждый раз Он проходит мимо, светится, когда может похвалить Рохана, ещё больше сияет, когда тот отвечает что-то непривычно доброе и мягкое. Рохан почти ни с кем так не разговаривает, умеет колоться, рыкать, возмущаться, но становится через чур дружелюбным, завидев Коичи издали. Юкако не ревнует. Юкако не завидует. Продолжает до крови грызть пальцы, наблюдать за всеми издалека, в голове строить планы, как бы только избавиться от надоедливого цветка, успевшего распуститься и дать плоды. Он не достоин никого из тех, кто аплодирует, кто поддерживает и хвалит, ни лучика света от ламп и огней. Чернь мыслей заливает разум. Он не нужен, когда дело касается устранения препятствия, даже лучше будет не осознавать, насколько пока жив Кишибе Рохан. Коичи не задерживается надолго, он всё-таки официант, и ему нужно обслуживать гостей. Проходит мимо, снова не заметив тени не меньшей звезды. Будто специально всё его внимание растворяется в алых красках штор и свеч, даже краем глаза, даже из-за плеча — абсолютно никак не видит, что рядом существует кто-то, кто хочет говорить и делать больше, чем любой другой из коллекции куколок в домике, обставленном изящными деталями. Юкако готова схватиться за револьвер и пустить пулю в драгоценный цветок.

***

Не важно каким способом, нужно избавиться от надоедливых восхищений глупой аудитории, совсем не смыслящей в музыке и пении. Они не достойны никого и ничего. Не достойны даже официанта, выражающего лишь безграничную доброту. Не потому что ему важны чаевые, а потому что он действительно делает всё, только бы гостям было комфортно. Пока никого из лицемеров нет, и зал готовится к их принятию. Кому, как не обычному персоналу весить мишуру по случаю праздника единственной ночи? Никто не оценит ни сложенные салфетки, ни отглаженные шторы, ни отмытые от прошлого вечера полы и столы, но всё это создаёт превосходную декорацию. Как маленький театр с полу-живыми актёрами, играющими До, возмущающимися После. — Я могу помочь? — спрашивает Юкако, видя как Коичи со стремянки не может дотянуться до прожектора. — А? — он пугается, глядя вниз, сильнее вцепляется руками в лестницу, возвращается к делу, но вряд ли может сконцентрироваться на нём. — Да, наверное… Юкако радуется, что привлекает желанное внимание, помогает любимому человеку в такой мелочи. Ждёт, когда Коичи спустится на дрожащих ногах, а ведь раньше не знала, что он боится высоты. Она улыбается так, как не улыбается никому, даже восхищённому залу, подаёт руку, чтобы хотя бы немного ослабить страх, бьющегося в груди, сердца. Пока внутри всё горит задуманный план, от которого сводит мышцы.

***

Новая песня отрепетирована двумя артистами, но исполнять её сегодня должна именно Юкако, ведь она лучше может исполнить любую роль. Новый образ не кажется притягательным сначала, раскрывается в самом конце, когда всё уже решено, и героиня не может предать истинные чувства. Рохан репетирует что-то совсем другое, пропевает каждую ноту идеально, становится даже понятно, почему именно он привлекает больше всего внимания из всех певцов, но смириться с таким положением не получается, хоть и нужно, чтобы план воплотился. — Рохан, — осторожно зовёт Юкако, стоит наступить тишине. Тот неохотно поворачивается. — Споёшь сегодня за меня? Я что-то нехорошо себя чувствую. Рохан смотрит настороженно, бросает листочки на стол, встаёт и подходит. Такой дотошный: не отрывает взгляда, вглядывается в каждую эмоцию. Юкако предвидела такое, поэтому не выражает ничего, за что можно зацепиться и упрекнуть. — Ты с самого вечера какая-то бледная, — говорит он, чуть наклоняясь. — Не нужен врач? — Не нужен, — отвечает Юкако мягко, но про себя добавляет, что сейчас нужно лишь зарядить револьвер. — Заменишь меня? — Ты же должна петь новую песню. Уверена, что не сможешь? — Вряд ли… Рохан кладёт ладонь на лоб, пытаясь смерить температуру, и его рука кажется горячей. Всё ещё высматривает возможное лукавство, но быстро сдаётся, возвращается к привычной надменности. — Если тебе станет лучше — скажи. Когда зал наполнится темнотой, исчезнут восхищённые вздохи, и руки застынут в желании хлопать; когда можно будет выйти на сцену, как восходящее солнце, затмить собой останки сорванного цветка, тогда действительно станет лучше. А пока остаётся ждать последнего выступления цветущей Вишни.

***

Револьвер заряжен единственной пулей, стоит выстрелить, и он станет бесполезной игрушкой, не годной ни на что. Станет ли восходящее выступление таким же мимолётным? Будет ли хоть кому-то интересно приходить сюда ради стрелка, безжалостно уничтожающего красивые цветы? Юкако смотрит на прожектор, вот-вот готовый упасть, не хватает музыки — разнестись и подтолкнуть к реализации задуманного. — К сожалению, Тори* сегодня не сможет выступить, — Рохан начинает с речи, интересной единицам, но Юкако, только услышав свой псевдоним, вздрагивает от холодка, проходящего по спине. — Эту песню должна была петь она, но я постараюсь исполнить её не хуже. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем спеть её вместе. Как раньше… Руки дрожат, вот-вот выронят импровизированный револьвер, держать который сложнее с каждым словом. Рохан хочет спеть дуэтом? Как раньше? Юкако помнит, каким был Рохан изначально, как просил совета, как ровнялся и учился всему у неё. Тогда его глаза были похожи на изумруды, сияли и сверкали, ловили любую деталь, просили остаться подольше, чтобы отрепетировать всё настолько, насколько это возможно. Он хотел быть лучшим, и Юкако сама радовалась тому, что может поливать свой цветок, давать ему жизнь, учить чему-то большему… Всё-таки заметил, что Юкако лгала? Или просто благодарен за то, что ему уступили место? Догадки ничего не значат и никак не помогут сложить два и два! Музыка громко развевается по залу, расшатывая пулю, готовую выстрелить. — Рохан! — слышится голос Коичи рядом с барной стойкой. Правда ли Рохану не всё равно? Юкако опускает револьвер, срывается с места, только бы успеть остановить пулю. Коичи кричит ещё что-то, но даже его голос теряется в валящихся друг на друга мыслях. Если Рохану не всё равно, и он понял, что болезнь была притворной, что творилось в его голове в момент, когда холодные руки касались горячего лба… Если ему всё равно, зачем он произнёс эту вступительную речь, заставившую задуматься? Они могли бы спеть песню о зависти и лжи вдвоём, но завистлива и лжива здесь только Тори, в последний момент сожалеющая, что отравила немало ярких цветков своим ядом. За несколько секунд проносятся моменты, когда Рохан благодарил Коичи, когда Коичи желал удачи, когда Рохан долго оставался возле барной стойки и выманивал сладким голосом ответы Хигашикаты Джоске. Теперь Джоске сам оглушающе кричит имя Рохана, бросает все заказы и бокалы, устраивает целый фейерверк из стекла и алкоголя, стремится преградить собой прожектор. Всё складывается в единую мозаику, встаёт на свои места, и Юкако уже не уверена, что способна бежать быстрее, расталкивать всех этих уродов, не обративших никакого внимания на эмоции Рохана, когда тот искренне говорил о дуэте. Если нужно избавиться от всех придурков, толпящихся рядом со сценой, Юкако готова пустить яд в каждого, если это поможет прорваться. Покончить с ароматной Вишней, лишь потому что она притягивает больше, чем аромат Аконита — глупо и отвратительно, даже хуже, чем возгласы о том, что она может распрощаться с работой, задев плечом кого-то, увядающего в собственном тщеславии. Вытолкнуть Рохана, заставить отступить от ничего не значащего микрофона, услышать, как пуля пролетела мимо и с дребезгом свалилась на пол — большего сейчас не нужно. Цветок остался не тронут. Нужно не забыть полить его. Ядовитый Аконит всё это время был не достоин и капли воды, он должен засохнуть, чтобы никто больше не обжигался от его яда и не страдал от мук, поражающих тело. На фоне крики дам, вздохи мужчин, все до одного опьянены не только алкоголем, но никто не достоин слышать и первой пропетой ноты. Юкако аккуратно касается лица Рохана, ошеломлённого произошедшим, пока в своих глазах всё размывается красным: шторами, свечами, нарядами безвольных кукол, и кровью от разбитой головы. Кажется, пуля задела висок, но это не так важно, когда собственный цветок остался невредим. Рохан садится прямо на сцене, поднимает Юкако, приводит в себя какой-то фразой, всё так же утопающей в резких голосах. Юкако не хочет их слышать, кидается в объятия и плачет, рыдает, не в состоянии произнести и единственного внятного слова. Она должна пускать яд, но сейчас останавливает и забывает о нём, прижимается сильнее, всё просит прощения, а в ответ слышит только: — Ты не виновата. Виновата. Если бы Рохан знал, насколько виновата, он бы никогда не простил, не обнял бы сильнее, отрёкся от желания спеть вместе ещё раз. Наверное, ему не нужно знать всего. Когда Коичи уже рядом, Юкако почти не обращает на него внимания и продолжает оставаться в плену красивых цветков Вишни. Нервного Джоске ещё тяжелее заметить, пускай он кричит хоть в два горла, пытаясь прогнать всех, лезущих не в своё дело. Ничего не может быть важнее, чем раскаяние и принятие. Теперь никакая ревность не способна заставить навредить и оборвать созревающие плоды.