Queen of Hearts

Не спать ночами, думая, чего же нового и интересного преподнести публике — стало совсем нормальным. Дать жизнь выдуманным образам, набить их характерами, слепить красивых кукол, сшить наряды, подходящие лишь им одним, чтобы больше сказать о повадках и личности. В голове рисуется легче, на бумаге получается совсем не то. Какёин привык рисовать персонажей, которым посвящает историю, чтобы текст подобрать было проще, ведь можно видеть своих актёров, способных сыграть любую из ролей, пока всё остаётся в рамках мира, навеянного кем-нибудь из обычный прохожих. Когда и песня, и сюжет будут переданы певцам, те обязательно начнут делёжку и разговоры о том, кому же больше всё подходит. Какёин улыбается, думая об этом. Пускай дерутся за место, но вряд ли кому-то из них удастся хоть немного приблизиться к задуманному. Не потому что образ сложен, не потому что важен диапазон, а потому что вряд ли хоть кто-то из звёзд знает каково это — отдавать своё сокровище кому-то другому. Не дополняющие блестяшки, а то, что выше, больше, в разы больше материального. Сколько времени было потрачено на песню о девушке, готовой отдать всё, только бы остаться рядом с любимым? Дни? Недели? По ощущениям гораздо больше, по факту — трудно понять. Для того, чтобы людям нравилось, можно потратить долгие годы. — Гонорар обсудим позже, — говорит Джотаро привычно холодным голосом. Его голова явно занята только малозначащими цифрами, когда дело касается чего-то, что ими не меряется. — Если песню не примет аудитория, сам понимаешь, мы не сможем много заплатить. «Много» по меркам бара — число неоднозначное, граничащее с жизнью на пару месяцев или больше полугода. Смотря сколько раз её будут исполнять и просить исполнить вышестоящие люди. В любом случае, Какёин останется в плюсе, но если сюжет отвергнут, его можно будет оставить себе и примерять наряд бедной девушки, оставшейся ни с чем, отдавшей последнюю подвеску в ломбарде. — Скажи потом, кто будет её петь, — просит Какёин, всё ещё надеясь не быть куклой, раздающей вещи направо и налево. — Обязательно, — отвечает Джотаро, читая текст песни. — Можешь напеть? Джотаро ничего не смыслит в нотах, несмотря на то, что не первый год работает в сфере музыки. Какёин улыбается не совсем ему, скорее возможности проявить себя. Он бы с удовольствием спел на публику, но боязнь сцены мешает и близко подойти к микрофону. Но Джотаро стесняться не нужно. — Могу попробовать, — Какёин двигает синтезатор ближе, бегло вспоминает аккорды, наигрывает нужную мелодию и начинает выступление для одного человека, пусть и не понимающего, насколько правильно и гармонично всё звучит. Петь перед Джотаро не так стыдно, как перед огромным количеством людей, и Какёин даже может расслабиться к концу первого куплета, но всё ещё тяжело бьёт по клавиатуре, приближаясь к припеву. Всё должно звучать быстрее, но быстрее получится у профессионалов, годами извивающимися перед микрофонами. Она просто станет послушной собачкой, не подающей голоса. Будет выполнять команды, пока ей приказывают. Если это поможет сделать любимого счастливее, не жалко ничего, даже искалеченного сердца, пробитого стрелами собственных трудов. Какёин набирает воздуха в грудь, чтобы петь дальше, но вряд ли мелкого вдоха хватит и на половину первой фразы. Не важно. Для Джотаро можно и постараться петь на одном дыхании. Даже если хочется кричать, но не получается выдать и звука. Не слишком ли туго затянут ошейник? Не нужно пересекаться взглядами с Джотаро, пока сюжет не подойдёт к кульминации. Всё мягче и мягче, совсем немного, пока голос рисованной девушки, отдавшей всё, может оставаться трепетным, Какёин сохраняет образ, не рушит его лишней экспрессией. Лишь он знает, как всё должно звучать, сколько эмоций нужно добавить в каждую фразу, и слабо верится, что кто-то сможет показать остатки души Несчастной голосом. Какёин старается, но стараний мало. Ещё печальнее, ещё драматичнее, нужно, чтобы кто-то смог отразить и приумножить состояние печали и потерянности, но готовности покончить со всем в один момент. «Кто сказал, что тихая собака может быть послушной? Кто так решил?» Листы с нотами и текстами рвутся на мелкие клочки, развеваясь зимним сквозняком. Бросить всё сейчас, покончить с каждым, кто плевать хотел на труд и время, кто не ценит ни капли вложенной души в кусочек, распадающийся под силой огня… Застрелить неблагодарного мужлана, ради которого была брошена богатая жизнь, восходящее будущее, светящее ранним рассветом зимней ночи, когда солнце долго не выходит из-за горизонта. Какёин понимает, что даже ему не удастся передать эти эмоции. Он никогда не терял всего, не тратил последнее ради одного человека, только свои сюжеты мог отрывать от сердца, доверять незнакомым певцам, но теперь даже этот готов выбросить, потому что не может подстроиться. Если не он, то кто вообще способен показать состояние полного отчаяния? Автор обязан знать, как чувствует себя кукла, разодетая по самое не хочу до, оставшаяся в тряпье после. Значит ли это, что певец или певица должны скидывать с себя одежду во время выступления? Так было бы лучше. Кто-то, кто без проблем сможет запустить в толпу золотые серёжки, чтобы добавить того самого «отчаяния», оставшимся единственной эмоцией. Если Какёин не может отречься от гонорара, то нужно найти того, кто выбросит всего себя, только бы исполнить эту песню, останется в рваном балахоне, подрезанном пододеяльнике, чтобы не путался возле босых пят, чтобы доказать, что не каждая тихая собака не способна выпустить клыки в момент, кажущийся краем. Последняя нота выходит слишком эмоциональной, голос срывается чуть выше нужного, Какёин хочет плакать от безысходности, неспособности вложить жизнь в своё произведение, бьёт ещё сильнее по последним аккордам, не чувствуя на щеках никаких капелек печали. Совсем ничего. Он опустошён, но совсем не так, как нужно. — Мне понравилось, — скромно говорит Джотаро, когда толпа несмыслящих уже могла бы отбивать ладони в аплодисментах, сдвигает фуражку ближе к глазам, и тень ложится на его лицо слишком чёрной маской. — Думаю, и им понравится. Если ИМ не понравится, Какёин готов сжечь все наработки и черновики. Его куклы, их наряды, причёски — совсем ничего не значат, если души не проникают под самое сердце. Они не куклы. Они не слеплены. Они не разодеты. Они люди. По крайней мере в голове Какёина они навсегда останутся живыми судьбами. И никто не сможет их воплотить кроме фантазии. Даже автор, корпевший над столькими деталями, никогда не сможет воплотить выдуманную жизнь, какие бы ноты и аккорды не подобрал. — Спасибо, — скромно благодарит Какёин, внутри раскидывая ножи в любой новорождённый силуэт, пришедший в голову за эти несколько минут. — Даже не знаю, кто возьмёт себе эту песню. Никто не может забрать её. Она останется целью, к которой нужно стремиться. Не буквально стать тем, кто пожертвовал всем ради кого-то, а стать хотя бы тенью той девушки, которая может оставить свою богатую жизнь, выбросить, как исчерченный линиями, лист, более не пригодный, чтобы нарисовать красивые цветы на новом, белоснежном. — У тебя бы хорошо получилось спеть её, — говорит Джотаро. Но они оба понимают, что этому никогда не случиться. Не будет ничего более, чем писать тексты для кого-то другого, как бы много раз Джотаро не повторял, что лучше самого автора никто песню не исполнит; как бы по-своему не уговаривал оставить закадровую деятельность и стать видимым для сотен зрителей, Какёин никогда не решится показать лица. Оно не уродливо, не искалечено тоннами критики, просто не хочет показываться. Уж лучше те неумелые актёры попытаются изобразить хоть что-то примерно похожее на то, что задумывалось. Если у них не получится, это не так уж важно. — Это было бы ужасно, — смеётся Какёин, примеряя на себя возможный наряд. — Для неё нужен кто-то более талантливый. Всё ещё подбирает ноты и аккорды, думая, что что-то из них будет звучать лучше, но менять попросту нечего, и всё уже закончено. — Ты так думаешь? — Джотаро глядит всё тем же холодным взглядом, так похожим на один из образов, придуманных совсем недавно. — Даже не знаю, у кого лучше получится её спеть, — Какёин продолжает нервно смеяться, внешне сохраняя положительный настрой. — Но я бы с удовольствием послушал всех, кто захочет взять эту песню. Джотаро разглядывает любую лишнюю эмоцию, Какёин улыбается и не думает сдавать назад, кричать о том, что всё катится в пропасть, цепляться за его воротник и вытирать подступающие слёзы. С каждой новой песней всё сложнее сохранять свою личность, уже давно размытую, искажённую дождями до бесформенной глины. Теперь он что-то между Девой, жертвующей собой и Мужчиной, забирающим себе. — Я сообщу, когда узнаю. Джотаро уходит. Последний силуэт, для которого всё ещё горит желание оставлять частичку разобранной души, оставлять её в словах, пропетых не своим сорванным горлом, надеясь, что тот хотя бы обернётся. Но снова ничего. Какой бы красивой не получилась песня, Джотаро никогда не оборачивается. И уж тем более не просит спеть ещё раз.